Следы ведут дальше, или полпузырька философского камня

Тут на крыльцо выбежал отец в одних трусах. Он за голову схватился, закричал на весь двор:

— Я на работу опаздываю! Мы сегодня автоматическую линию испытываем! Откуда столько собак? Кто их звал? Вот почему нам денег никогда не хватает.

Мама прибежала, Женька… Схватили метлы, веники, палки, стали размахивать вениками… Гнать собак. Поднялась суматоха. А собаки никуда не хотели уходить, разбегались, опять сбегались. Мы вышвыривали их за ворота, в сад, выгоняли через калитку, обливали водой, кричали на них, грозились, — они всё равно через минуту возвращались назад неизвестно откуда, лезли из-под раскладушки, из чулана, из-под крыльца, даже одна в комнату забежала и спряталась под кровать. Никто не мог догадаться, откуда столько собак взялось. Еле-еле выпроводили эту ораву на улицу.

Перед нашим домом получилась собачья выставка. Больше всего было дворняжек. Были и овчарки, таксы, пинчеры, фоксики… Собаки расселись на тротуаре, на дороге… Машины гудели, прохожие возмущались. Пришёл милиционер.

— Безобразие! — возмущались все.

Мама стала объяснять, что собаки не наши, чужие, что они просто пришли в гости, поиграть, что мы их не кормили. Что они скоро разойдутся и что её сын очень любит животных…

— Всё равно безобразие! — возмущались прохожие. — Приучили собак ходить в гости, так нечего выгонять их на улицу. Здесь транспорт… Дети…

— Знаешь что? — сказал отец. — Иди-ка отсюда со своими четвероногими друзьями. Иди, иди куда хочешь, только подальше от дома. Давай, давай! И с ними не возвращайся.

И я пошёл… И вся орава собак побежала за мной. Первым бежал огромный лохматый пёс, за ним вислоухий, потом всякие с хвостами, без хвостов… Самым последним бежал щенок. Он был совсем маленький, едва поспевал за нами, с трудом перебирался через канавы, повизгивал, но не отставал, точно без него было скучно. Когда я подошёл к дому Медведева, то увидел вторую половину поселковых собак. Ромка, соседи, бабушка только ещё начали выгонять их со двора.

— Куда ведёшь! — закричали на меня. — Своих-то не знаем куда девать, и ты ещё привёл банду!

— Я их не вёл, — сказал я. — Они сами прибежали… Когда наши собаки объединились, мы с Ромкой пошли к мосту.

— Только в Песковатку не заходите! — кричали нам вслед. — Там тоже собак целая пропасть. Идите в лес… Идите в поле!

Мы пошли по Хомутовскому мосту, потом по лугу. У самой опушки леса сели подождать отставшего щенка. Он прибежал тяжело дыша и повизгивая: устал.

Так мы и сидели… Собаки смотрели на нас, подходили по очереди, тёрлись мордами, ласкались по всякому.

— А ты говорил, что собаки будут бояться философского камня, — начал упрекать меня Ромка. Он сидел на пне, гладил моего лохматого пса.

— Эх, — я взял на руки щенка. Щенок обрадовался, лизнул меня прямо в нос. — Собаки — они умные. Они — друзья человека. Они оценили наше изобретение.

— Меня в дом не пустили ночевать, — сказал Ромка.

— Крепкий очень камень получился. Но это хорошо! — сказал я.

— Чего хорошего?

— Наверное, мы изобрели собачьи духи, вот что! Если бабкины овчарки бросятся на нас, мы дадим им понюхать пузырёк, они сразу привыкнут к нам. Понял?

Святая вода

В канаве три раза промяукала кошка. В ответ я засвистел по-щеглиному. Мы сошлись за продуктовым ларьком, чтоб никто нас не увидел с улицы.

— Сидят на цепи, грызут кости, — доложил я результат разведки.

Откровенно говоря, мне почему-то стратегический план вдруг перестал нравиться. Так я не умею — по плану. Если нечаянно, тогда ещё ничего: нечаянно шёл, нечаянно увидел чужие яблоки, нечаянно сорвал. Если поймают, по-честному скажешь: «Ой, дяденька, больше не буду! Я нечаянно!» А то всё по плану…

— Давай пойдём в другую сторону, — предложил я. — Заблудимся, куда-нибудь нечаянно залезем. Можно к Лидке…

— Нет, — ответил Медведев. — Если ты откажешься, так ты смалодушничал. Значит, у тебя нет силы воли, если ты не можешь сделать того, что задумал. Ты станешь вроде дезертира.

— Я не дезертир. Просто я передумал.

— Сегодня ты изменишь своему плану, завтра бросишь товарища в бою… — заявил Ромка.

Я расстроился. Кому охота бросать товарища в бою?

— Ладно, пошли! — согласился я. Зря, конечно, согласился.

Мы выглянули из-за ларьков.

На улице было спокойно: ни души. Из дома напротив доносились музыкальные гаммы — это Димка учился играть на баяне по самоучителю…

«Ти-ли… Ти-ли…»

Как не надоест? Если не умеешь играть, зачем баян покупать? Вот кому медведь на ухо наступил — Димке, а не мне.

Мы вышли на дорогу. Первым — Ромка. Пошли вдоль улицы. Около Агафьиного сада перепрыгнули через канаву. Две доски мы оторвали заранее. Они держались на гвозде. Тронешь — расползутся, как ножницы. Мы пролезли в сад.

Ветки у яблонь свисали до земли. Чтоб они не обломились, снизу их подперли подпорками.

Мы пошли, пригнувшись, за кустами крыжовника. Крыжовник я не люблю — он волосатый. Я повёл Ромку к белому наливу. Когда наш отряд приходил к бабке, чтоб взять над ней шефство, я «нечаянно» заметил, где рос белый налив.

Мы нагнули ветку… Яблоки были упругие, холодненькие. Живот холодило: рвали мы за пазуху.

Вначале рвали все подряд. Рвали, одним глазом на забор смотрели. Но собаки молчали.

Потом мы стали выбирать яблоки покрупнее…

— Давай груш нарвём, — предложил я. — Всё равно уж, если попадёмся, то и за груши влетит и за яблоки.

Мы прокрались к колодцу.

Никогда не надо спешить. Правильно говорят. Ромка торопился и налетел на пустое ведро. Ну и загрохотало! Как сто тысяч вёдер по железной лестнице покатились.

И бабкины собаки запрыгали на цепях, залаяли. Я бросился к забору. Подбежал… Но разве впопыхах найдёшь нужные доски? Потерялись, и всё. Я бегал вдоль забора, весь забор перещупал, пальцы занозил…

Ромка тоже не мог найти выхода.

— Доставай камень! — закричал Ромка. — Сгрызут!

— Груши… есть, — сказал я. — Камня нет.

— Куда дел?

— Потерял! В карманах места нет, груши лежат. Тут в доме открылась дверь, на крыльцо вышла Агафья. Её хорошо было видно, потому что на крыльце горела электрическая лампочка. Она подошла к перилам крыльца и крикнула:

— Кто там? Кто пришёл-то, отвечай!

И неожиданно от калитки донеслось:

— Агафья Петровна, встречай гостя.

— Иду, иду! — прогнусавила Агафья. — Цыц, дармоеды! Пошли на место! Пропасти на вас нет, окаянные!

Наверное, собаки очень удивились таким словам и замолчали.

Во дворе появился старик с лохматой бородой. Всё лицо у него было бородатое, до самых ушей.

— Кто пришёл? — толкнул меня в бок Ромка. От неожиданности я вскрикнул.

— Сообразил, — обиделся я. — Толкаешь. Не знаю кто. Таких бородатых в Усмани нет. Наверное, спекулянт, как и бабка. Приехал из города.

Гость и хозяйка прошли в дом. В крайней комнате зажёгся свет, и из сада было видно, что там стоял шкаф с зеркалом, телевизор на тумбочке, на стене висели иконы.

Лица у святых на иконах были сердитыми, точно они сердились, что им не дали досмотреть футбольный матч по телевизору.

Дед полез в карман и достал деньги. Бабка помусолила пальцы, пересчитала рубли.

— Факт, спекулянт! — сказал я.

Что потом было, мы уже не видели, потому что ползали около пустого ведра — искали философский камень. Шарить по земле было неудобно — за пазухой яблоки, когда нагибались, то яблоки упирались в колени и никак нельзя было по-настоящему согнуться.

Пузырёк нашёлся у колодца…

И опять не удалось удрать, потому что в сад вышла бабка. Мы упали на землю. Бабка направилась прямо к нам. В руках у неё была бутылка из-под кефира.

Она шла на меня… Я лежал и видел, как она подходит и становится все больше и больше, закрыла собой огни в доме. Я удивился, что бабка такая широкая. Потом догадался, что это юбка такая широкая, свет заслоняет.

«А может быть, она видит в темноте? — подумал я. — Как сейчас схватит!»

Она подошла.

Ещё бы минуточку, я бы вскочил и побежал к забору. Спасибо, бабка налетела на ведро. Я сообразил, что она ничего со света не видит. Идёт куда глаза глядят, и всё такое прочее.

Она подошла к бочке с водой.

— Слепая совсем стала, — прошамкала она. — Упасть можно, расшибиться. Так, так… крышечка… Темь-то какая, ни зги не видно.

Она сняла с бочки крышку, опустила в воду бутылку из-под кефира, забулькала вода… Бабка вытащила из бочки бутылку.

— Хватит? Достаточно! Пожалуй, многовато на семь-то рублей. Ох, грехи наши тяжкие!

И она вылила полбутылки прямо мне на спину. Безобразие какое-то! Когда она ушла, я разозлился:

— Что ж такое получается? И льют и льют! То пожарники, теперь бабка. Гриппом можно заболеть или воспалением лёгких. Как возьму ведро, пойду и тоже оболью Агафью!

Но Ромку волновало другое:

— Зачем бабка воды взяла? Коля, гляди, деду воду отдаёт. Она за воду столько денег взяла?

— Не за простую, за «святую», — сказал я.

— В бочке святая вода?

— Глупый! — Я даже забыл, что собирался идти обливать бабку. — Никакой святой воды нет, есть суеверие. У меня вся рубашка мокрая. Агафья-то считается знахаркой. Суеверная потому что… Вот. Весь посёлок знает. И в милиции… Наш отряд хотел её перевоспитать.

— Выходит, она обманула деда?

— Может, и обманула, только старики к ней сами ходят. Им говорят, чтоб не ходили, а они ходят. Разные заговоры от болезней выслушивают. Святая вода… Да я деду, когда был тимуровцем, принёс бы такой воды хоть целое ведро.

— Обманщица она! — сказал Ромка.

— Конечно!

— Тебе не стыдно?

— Чего стыдно?

— При тебе обманули доверчивого дедушку! Может быть, героя гражданской войны, может быть, первого пионера…

— Если он не соображает и в бога верит, разве я виноват? Если бы он был первым пионером, он бы не ходил к бабке.

— Но ты-то пионер!

— Это уже было нечестно: сам сюда затянул, план разработал и теперь кричит, что я пионер.

— У меня галстук дома лежит, — сказал я.

— Разве в галстуке дело? Дело не в галстуке. У тебя должна быть пионерская совесть…

— Совесть! — передразнил я. — Какая у нас с тобой совесть? Залезли в чужой сад. Наворовали две пазухи яблок — и про совесть вспомнили. Про совесть нужно было помнить, когда японскую карту смотрели. Вот когда… Пошли домой!