Пистоль Довбуша

Мать точно закаменела. Так она стояла какую-то долю минуты, не веря своим глазам. Потом, дико закричав, без чувств повалилась на землю.

«Как хорошо, что на свете есть мама!»

Многих детей в ту осень скосила дифтерия. К счастью, она обошла Мишку.

После пережитого горя Гафия долго болела. Приходилось опять выпрашивать у Ягнуса муку, картошку.

Однажды пан явился за долгами. Он рывком открыл дверь. Навстречу ему выплеснулось облако пара. Мишке показалось, будто вынырнул из дыма громадный злой волшебник.

— Ну что, все еще лежим? — громко спросил пан, упираясь головой в низкий потолок комнатушки.

Он обвел взглядом темные бревенчатые стены, на которых висело несколько цветных тарелок да пучки сухой травы, и презрительно добавил:

— Голытьба настоящая… Чем же расплачиваться со мной будешь, а? Землю твою за долги придется забрать. Еще умрешь, кто за тебя рассчитается, господь бог, что ли? А коня мне осенью чуть не загнала, думаешь, забыл? Отработаешь мне и за него! — крикнул он уже с порога и, не дожидаясь ответа, хлопнул дверью.

Гафия долго молча плакала. А Мишка сидел рядом, оцепенев от страха. «Пан сказал, что мама умрет. Пан сказал, что мама умрет!» — стучало в голове.

— Мамусё, то вы ж не умирайте! — не выдержал, закричал испуганно.

— Ну что ты, сынок, и не думай такое… Пан злой, вот и наговаривает. А я буду жить долго-долго…

— Пусть пана песыголовец в пещеру утащит! — не успокаивался Мишка.

— Утащит, сынок, утащит…

И мальчик представил себе песыголовца, про которого дедо Микула рассказывал. Песыголовец высокий, может быть, достает до туч. Ноги у него кривые, а голова, словно у пса. На лбу светится один-единственный глаз, круглый, будто сито. Песыголовец хватает Ягнуса волосатыми руками и тащит в свою пещеру. А пан кричит: «Помогите-е!»

Мишка даже поежился от страха.

— Ой, боюсь, мамо!

Гафия смотрела в одну точку, ничего не видя и не слыша. Что ж теперь делать? Как ей жить дальше? Была у нее полоска земли в горах, да и та уже Ягнусова… А сколько Олекса с той земли камней повыносил! Сколько слез и пота было пролито на ней!..

Вскоре Гафия, чтобы прокормиться, пошла батрачить к Ягнусу. Приходила домой поздно, усталая и грустная.

Мишка сидел одиноко в холодной хате и всегда с нетерпением ждал маму. Однажды, заскучав, он вылез из-под рядна, взобрался на скамейку, прижался губами к замерзшему стеклу, и на нем появился небольшой кружочек. Из окна виднелись лесистые вершины Карпат, окутанные взлохмаченными серыми тучами. И казалось, то уже не горы, а седые старики великаны с насупленными мохнатыми бровями. Вот брови еще больше нахмурились, потемнели, и посыпал снег. Крупные снежинки сначала падали недоверчиво, робко, будто высматривая себе местечко, где бы лучше приземлиться. Но вот они летят уже смелее, гуще. Мишке хочется поймать одну языком. Пушистые звездочки как будто бы и близко. А вот попробуй достань их! Чудится мальчику: снежинки играют вперегонки.

— Сейчас во-о-о-н та упадет на землю. Нет, вон та села первой. Да они все первенные! — говорит он вслух.

Потом ему начинает казаться, что он тоже, как снежинки, летит куда-то летит…

Хочется есть, а мамы все нет и нет…

«И зайчик в лесу тоже, наверно, голодный и хочет зеленой травы. Лучше, когда тепло, когда лето», — вздыхает мальчик.

А озорные белые хлопья все кружатся, падают, да так густо, что уже не видно ни хат, ни деревьев, ни гор. Кружочек на стекле затягивается витиеватым узором.

Холодно…

Постепенно вползают в хату густые угрюмые сумерки. Сначала они прячутся по углам. Потом безжалостно приближаются и к окну — к Мишке.

Все знакомое, близкое днем теперь пугает его. И откуда взялась на стене птица с распростертыми крыльями? Так ведь то пучки сухой травы. Мама любит украшать стены пахучим чебрецом.

А там, в углу, печка или страшный зверь с раскрытой черной пастью?

Ветер свистит за окнами, качает орех. Его ветки касаются стекол.

Может быть, то стучит злой песыголовец? И в трубе что-то стонет и воет…

Страшно…

Мишке хочется сжаться в маленький комочек, чтоб его никто не заметил.

— Мамо, приходите быстрее! — испуганно шепчет он.

И зачем только боженька взял на небо Оленку и Василька? С ними не было б так страшно. Надо уснуть. Поскорее уснуть. Так лучше…

Мальчик крепко закрывает глаза и, поджав под себя босые холодные ноги, засыпает тут же, на голой скамейке у окна.

…Наконец скрипнула дверь. Гафия зажгла лампу и кинулась к сыну.

— Уснул! Боже, уснул голодный!

Она бережно перенесла его на кровать, укрыла рядном. Но сон у Мишки некрепкий, как у зайчонка. Он открыл глаза и радостно улыбнулся: «Пришла!» Но тут же, вспомнив о пережитом страхе, заплакал: не будет он больше сидеть дома один. Мама приходит так поздно. Пусть она берет с собою и Мишку…

— Вот потеплеет да и подрастешь еще немножко, тогда и пойдешь со мною батрачить…

Говорит, а губы у нее вздрагивают — вот-вот расплачемся. А из-за чего? Лучше уж ему, Мишке, батрачить, чем сидеть взаперти. Он будет обязательно кучером. Будет ездить на бричке и так же важно надуваться, как и дед Илья. Жаль только, нет у Мишки таких усов, как у деда. И люльки нет. Ему бы еще кожушок, расшитый цветными нитями.

— Вот тебе хлебушек. От деда-мороза, — перебила мама его размышления.

Она вынула из-за пазухи кусочек хлеба и протянула его Мишке. Он тут же забыл о своем намерении идти батрачить. Он уже думал о другом: почему хлеб теплый, ведь его дал дед-мороз? Просто мама, наверно, шутит. Но все равно, хлеб очень вкусный!

Затрещали сухие сучья. Забились яркие языки пламени о стенки печки, точно мотыльки о стекла.

Как хорошо, что на свете есть мама! С ней ничего не страшно! С ней тепло…

Мама принесла с собою узлы с шерстью. Опять будет прясть для Ягнуса всю ночь. Мишка усаживается рядом, и смотрит, как быстро кружится колесо прялки. Оно жужжит, как шмель.

И когда мама спит? Может быть, она вовсе не ложится? А вот Мишке опять хочется спать.

— Спойте мне, мамо, песенку, — попросил малыш. Он любил засыпать под ласковый мамин голос.

Гафия улыбнулась и, не переставая прясть, запела:

Ой, як тяжко, ой, як важко! На сердци туга залегла. Смиятысь рано перестала, Ще раньше плакать начала…

Мишка почти засыпал, «но вдруг увидел: по лицу матери текут слезы, да такие крупные, прозрачные!

— Мамусё, — вскочил мальчик. — Не плачьте! Вот вырасту и куплю вам красные бусы, как у пани Ягнусовой.

— Йой, якаж я буду красивая в красных бусах! — грустно улыбнулась мама. — Спи, сынок, я не плачу. Это так… холод забрался в глаза, а теперь тает. Спи…

«Чей же это газда по полю ходит?»

Как-то Мишка проснулся и увидел, что стекла на окнах оттаяли.

— Глядите, мамусё! Солнце потеплело. Зимой оно такое холодное было! Правда? Теперь я пойду с вами в поле? — щебетал малыш.

Когда отпели свои песни весенние ручьи и склоны гор покрылись нежной зеленью, Гафия привела в поле и Мишку.

— Ну что он, бедный, голодный, целыми божьими днями под замком сидит?! — жаловалась она батрачкам.

И он, худенький, побледневший за зиму, помогал матери то грядки копать, то кукурузу сеять. Иногда батраки спрашивали его:

— Ого-гов! Так чей же это газда по полю ходит?

Мишка приподнимался на цыпочках, чтоб казаться выше, отвечал:

— Михайло Берданик. Гафии Берданиковой сын!

Взрослые покатывались со смеху. Улыбалась и мама. А Мишка удивлялся: и что тут смешного?

Садились батраки за стол, Гафия сажала рядом и Мишку. Ела ока и с опаской поглядывала на косившегося хозяина.

— Опять с двумя ртами уселась? — спросил он однажды ехидно. — Мне-то что! Из платы половину высчитаю, чтоб знала! — предупредил он.

Мишка видел, как подпрыгнула ложка в руке матери, как вздрогнули побелевшие губы. Он боялся и ненавидел Ягнуса. «И почему песыголовец не утащил его до сих пор в пещеру? — удивлялся и возмущался малыш. — Может, потому, что песыголовец сам злой и любит злых? Он их не трогает? Но ведь есть, наверное, на свете и добрые волшебники, — рассуждал Мишка. — Может быть, они проучат пана?» Только где живут такие волшебники, мальчик не знал.

…Однажды, уже осенью, батраки убирали кукурузу. Одни снимали початки, другие жали стебли и складывали их в снопы. С утра грело солнышко. Но вдруг после обеда из-за гор вынырнули мохнатые влажные тучи и повисли над лесом, как шапки. Снизу чудилось: их подпирают островерхие ели. Потом подул холодный, пронизывающий ветер. За ним пошел дождь — косой, мелкий, назойливый.

Мать что могла сняла с себя и укутала Мишку.

— Вот сядь здесь, под снопами, и сиди. Как только пойдет в село подвода, домой тебя отправлю.

Мишка поджал под себя ноги, зарылся в шуршащие листья. По ним стучал дождь, словно сыпал кто-то сверху пшено. Мальчик загибал палец каждый раз, как мама приносила на подводу мешок. Но вот сосчитаны все пальцы — на руках и ногах, а мама все трудится.

Худая, невысокого роста, Гафия, как лозинка, сгибалась под непосильной тяжестью. Длинные косы упали на плечи, но у нее нет времени, чтоб остановиться и заложить их в узел. На разгоряченном лице выкрапились тяжелые дождинки, смешанные с по́том.

— Мамо, хватит уже носить. У меня пальцев больше нету! — не выдержал Мишка, высунул голову из-под снопа.

Но мать не слышала. Ей было не до сына.

— Мамо-о! Есть хо-очу! — уже громче тянет он.

— Да замолчи ты, ради бога! — сердито крикнула Гафия. В ее голосе послышались слезы. — Вот сейчас жандары придут и тебя заберут!

Мальчик сразу умолк. Он боялся жандармов. Они недавно появились в селе с петушиными перьями на шапках, с винтовками за спиной. На прошлой неделе Мишка сам видел, как они избивали старого лесоруба Ивана, их соседа. Потом увезли его с собой… И откуда только взялись эти жандармы?

Откуда ему было знать, что творится вокруг! В 1939 году в Карпаты пришли хортистские фашисты. Чешские войска отступили, ушли. Закарпатье стонало от нашествия жандармов. В тюрьмах томились тысячи узников. Еще тяжелее стало жить верховинцам…

— Мамо-о! Я уже молчу-у! — закричал Мишка. Пусть слышат и жандармы — не такой уж он и плакса!

Изредка дождь утихал, словно, отдыхая, набирался сил, чтоб к концу дня хлынуть еще сильнее.

Неожиданно подъехал на гнедом Ягнус и приказал батракам перевезти до вечера все початки в амбары.

— Дождь, видно, заладил не на один день. Спешите! Пропадет кукуруза — ничего вам не уплачу!

Гафия в это время тащила на плечах тяжелый мешок. Не доходя до воза, вдруг почувствовала острую боль в груди, будто чем-то кольнуло в сердце.

— Исус, Мария! — вскрикнула женщина. Мешок упал на землю. Початки вывалились в лужу.

Ягнус подскочил к ней, прошипел сквозь зубы:

— Вставай! Собери сейчас же! И так все намокло, она еще добавляет! У, ледащо[8]! — замахнулся он на нее кнутом.

— Не трогай маму! — изо всех сил закричал Мишка, выбежав из своего укрытия. Сжал до синевы кулачки, топнул ногой. — Моя мама, не дам бить!

Он заслонил собою Гафию. Худенькое тело его дрожало, глаза горели ненавистью.

— Ого-гов, какой уже защитник есть у вдовы! Из таких потом бунтари вырастают. Знаем! — добавил убежденно. Потом проворно вскочил на коня и ускакал.

Гафия с трудом поднялась, прижала к себе сына.

— Вот вырасту, я ему… я ему… — плакал перепуганный мальчик, грозя кулаком вслед хозяину. — Батогом хотел вас, мамо… А почему его никто не набьет, не накажет? Почему?

— «Накажет», жди… — с горечью вздохнула мать. — Вон жандары старостой его поставили. И без того измывался над людьми, теперь совсем разнуздался. А кому… кому пожалуешься? — глотала слезы вдова.

Вскоре она отправила Мишку домой, а сама трудилась в степи до самого вечера. Вернулась промокшая, озябшая. А утром уже не могла подняться, затопить печку: у нее был жар, сердце билось часто и гулко. Через несколько дней вдруг начали вспухать суставы. Женщина даже кружку роняла из рук, вскрикивая от боли.

Мишка, забившись в угол, часто плакал. Что бы он только не сделал, чтоб увидеть маму опять здоровой и хоть немножко веселой! Вот если бы он мог разыскать счастливую страну, про которую дедо Микула рассказывал. Там нет пана Ягнуса. Нет жандармов… Где же тот неведомый край?

Путешествие Мишки

Дедо Микула часто навещал Гафию. Высокий, худощавый старик, с обвисшими белыми усами, он зимой и летом носил давно потерявшую свой прежний цвет шляпу. Поверх холщовой рубахи всегда надевал кепта́рь — короткий кожушок без рукавов. Ступал он широко, не горбясь, будто наперекор пережитым невзгодам.

А невзгод на долю Микулы выпало столько, сколько камней приносит с гор вешняя вода на землю крестьянина.

Микула рано лишился родителей.

Однажды в голодную, лютую зиму отец его срубил в графском лесу дерево: дома его ждали продрогшие, ослабевшие жена и сын. Но дров им он так и не принес. Его, истекшего кровью, нашли односельчане на снегу, рядом с упавшей елью. Говорили: отца убил графский лесничий. Мать ненамного пережила отца. Таяла быстро, как снег в долине. В одну из весен, с прилетом грачей, Микула остался один. И рос он среди чужих людей с ненавистью в сердце против богачей и с мечтой — отомстить им за раннюю смерть родителей.

Закаленный в горе и в беде, Микула не боялся никакой работы. Он и дома строил, и лес рубил, и плоты водил по быстрым горным рекам. Чего только не умели его крепкие, сильные руки! Только не всегда удавалось найти для Них дело. Сколько, бывало, он бродил по Карпатам в поисках заработка!

Ко всему, строптивого и непокорного Микулу хозяева долго не задерживали у себя. Так случилось и на шахте, где добывали соль. Шахтерам платили так мало, что им не хватало даже на молоко для ребятишек. Возмущенный Микула поднял людей на стачку. Рабочие бастовали шесть дней. Хозяин был вынужден повысить им плату. А спустя несколько недель Микула заболел и не вышел на работу. Его поспешно уволили. Хозяин рад был избавиться от неугодного ему шахтера.