Родина крылья дала

Вернулись в общежитие перед рассветом. Комната нашего отделения находилась рядом с квартирой директора. Разулись, без шума пробрались по коридору. Однако старания наши были напрасны. На моей подушке лежала записка Сигизмунда Ивановича:

«Концерт концерту рознь. Концертмейстеру приготовиться к утреннему «концерту», который состоится у меня в кабинете. Явка старост к 8.00, остальных — к 8.30».

С директором встретился в коридоре и молча прошел в кабинет.

— Что можешь сказать в оправдание?— спокойно спросил Сигизмунд Иванович.

— Оправдываться, считаю, излишне. Поддался на уговоры. Да и самому захотелось потанцевать.

— А почему вы не организовали такой же вечер отдыха в своей школе? Для своих? Эх вы, эгоисты!

Как же мы об этом не подумали! Вот уже действительно головотяпы! Сигизмунд Иванович что-то говорил, а я уже прикидывал, сколько разнообразных и интересных номеров можно подготовить с нашими ребятами. Вдруг я услышал:

— За грубое нарушение правил общежития исключаю тебя из него. Приказ по школе будет объявлен сегодня.

В кабинет вошли остальные участники «концерта». Досталось всем. Гармонь Радзевича оказалась запертой в шкафу директора.

«Как же мы… Нет, как они будут жить дальше? Кто им по утрам будет солить?..»— думал я.

Вечером стал собирать свои вещи. Все девочки пришли в нашу комнату. От них нам досталось больше, чем от Сигизмунда Ивановича. Оля Захаревич, Валя Зуенок, Зоя Потапенок сказали, что все мы изменники и предатели. В этих словах было все: и обида, и горечь от того, что общежитие так «прославилось». Все мы отмалчивались, но я увидел, что и остальные ребята потихоньку укладывают свои вещи. Заметили эти сборы и девчата.

— А вы что делаете?— спросила Зоя Потапенок.

— Без Коваленка здесь не останемся. Мы все виноваты, все и уйдем. В конце концов, жить здесь — дело добровольное, — загалдели ребята.

Вошла Ядя Ленартович. Оценив происходящее, упрекнула:

— Не успели сделать хорошее дело, а уже разваливаете. Неужели не стыдно? Общежитие надо сохранить. Сигизмунд Иванович, — при нас она всегда называла директора по имени отчеству, — так радовался, надеялся. Скоро комиссия из роно должна приехать посмотреть, как идут дела в нашем общежитии. А вы…

Дело принимало серьезный оборот. Что делать? Я остался ночевать: утро вечера мудренее.

А утро действительно было… Был для меня урок — урок ответственности за свои поступки и поступки тех, кто рядом с тобой. Много лет спустя, став военным летчиком-командиром, я всегда помнил об этом уроке. А тогда, в школе, я впервые по-настоящему понял, что без настоящей, осознанной дисциплины ничего толкового в жизни не сделаешь, ничего путного не добьешься. Понял и то, что нет суда строже, чем суд друзей — ох, и досталось мне тогда, особенно от Яди, Оли Судник, Зои Потапенок, Вали Зуенок и всех остальных. Эта принципиальность сохранилась в наших взаимоотношениях до настоящего времени. Принципиальность друзей… Как много она значит в жизни каждого человека.

Когда я теперь приезжаю в школу, то всегда захожу в общежитие. Там уже живут дети тех, кто его создавал. Уютные, прекрасно меблированные комнаты, великолепная столовая, везде цветы. Ребята любят свой дом, содержат в образцовом состоянии. Возможно, они не знают истории его создания. Но общежитие живет.

Не дожил, не увидел расцвета своего начинания Сигизмунд Иванович. Слишком много здоровья было оставлено им на партизанских дорогах. Рейсовый автобус, следующий из Борисова в Зачистье, часто делает незапланированную остановку возле лесистого холма рядом с Зачистьем. Это значит, что кто-то из бывших учеников принес цветы Сигизмунду Ивановичу, Екатерине Федоровне, учительнице немецкого, нашему верному другу — Ольге Судник.

Сейчас в Зачистье стоит новая, типовая школа. Оборудование в классах самое современное. Учатся здесь прекрасные ребята. И каждому выпуску кажется, что их класс — самый лучший.

Так считали и мы, выпускники 1959 года. И сейчас мы уверены, что школу свою мы любили сильнее всех, что и учителя нас тоже любили сильнее, чем всех остальных. И когда на встречах нашего класса мы видим классного руководителя Киру Петровну Пармон, учителей — Людмилу Ануфриевну Ермашкевич, Нину Михайловну Вальковскую, Галину Ивановну Камко, Николая Прокофьевича Тихоновича, Анатолия Петровича Сманцера и всех-всех остальных, — нам кажется, что мы никогда не расставались со школой. Впрочем, почему — кажется? Это неправильно. Мы никогда не расставались. Здесь формировалось наше мировоззрение, здесь мы учились ценить самое дорогое — человеческие взаимоотношения, дружбу, первую любовь. Мы ушли, но всегда остались учениками Зачистской школы, лучшей для нас школы во всем мире.

А выпускной наш был все-таки самым лучшим. Отзвучал школьный вальс, в руках аттестаты зрелости. Трижды, выйдя за околицу Зачистья, мы прощались, наконец, разошлись совсем, но через несколько часов все вернулись в свой класс. Девочки плакали. Ребята молча смотрели в окна. А потом дружно взялись за работу — своими руками заготовили саманный кирпич для новой постройки. Это был подарок школе от нашего класса.

И снова бродили и веселились, пели песни, вспоминали малейшие подробности нашей школьной жизни.

3 июля опять собрались в классе. Пришли учителя, подбадривали:

— Не переживайте, вы же будете встречаться, будете писать друг другу…— и, не договорив, отворачивались, доставали платочки.

Окончательно решили: идем на поляну, где собрались в день последнего звонка, — и расходимся.

Здесь на поляне и нашел меня почтальон из Белого. Он долго наблюдал за нами, потом отозвал меня в сторону.

— Тебе пришел вызов из Ленинграда, из академии. Надо завтра ехать. В военкомате уже все готово, — тихо шепнул он.

Но ребята услышали.

— Это ведь надолго, Володя. Как же так…

От волнения перехватило горло.

— Пишите по новому адресу. До встречи, — только и смог я сказать и зашагал не оборачиваясь. Шагал по дороге, которая вела меня в будущее.

Балашовское небо

Наша выставка в Мангейме пользовалась большой популярностью. Десятки тысяч жителей ФРГ уже посетили ее, познакомились с достижениями нашей страны в области науки и техники. Но поток посетителей не уменьшался. Приходилось работать до позднего вечера и мне. Большой интерес к космической тематике, стремление многих к непосредственному общению с космонавтом — все это подсказало одному из организаторов выставки Манфреду Давиду организовать мою встречу с посетителями выставки. Согласие было дано, и пресса оповестила о времени проведения этой пресс-конференции.

Забегая вперед, скажу, что разговор длился около четырех часов. Ни чай, ни кофе, ни минеральная вода уже не помогали. К концу голос у меня сел совсем, но довольны остались, на мой взгляд, обе стороны.

Каких только вопросов не было! Как живут советские космонавты, как и чем питаются в космосе, как выглядит Земля, трудно ли быть космонавтом и т. д. и т. п. Последовал вопрос, которого я здесь, признаться, не ожидал. Спрашивал пожилой немец:

— Расскажите, как вы стали космонавтом?

Трудно ответить на такой вопрос у себя дома, но еще труднее — за границей.

Сказать, что после прохождения медицинской комиссии был зачислен в отряд космонавтов, подготовился и полетел — значит, ничего не сказать.

Если начать с детства, скажем, с того, как из-под талого снега копал прошлогоднюю картошку, то тебя могут просто не понять: при чем тут картошка? С выпускного вечера?

Я задумался на несколько мгновений. Кажется, все мы вроде неплохо знаем себя, и, тем не менее, иногда поражаешься, как напряженно может работать мозг, решая какую-нибудь сложную задачу. Много эпизодов своей жизни перебрал я тогда. Многие из них можно считать главными. И все же начал со своего послевоенного детства. Рассказал, как Родина взяла на себя заботу о нас, детях, после войны, как заботилась, чтобы мы росли, учились. Как по-братски помогали друг другу знакомые и незнакомые люди в то трудное, голодное время на земле, разоренной страшной войной.

Рассказывал, а перед глазами возникала картина: наши, деревенские, тянут плуг, мужчины и женщины в одной упряжке. Так сажали картошку. Те, кто проходил мимо поля, становились рядом, чтобы хоть немного помочь, а мы, дети, ровными рядами укладывали в борозды картошку, для экономии нарезанную так, чтобы на каждом кусочке были два-три глазка. Изредка поднимая голову, мы видели на лицах «пахарей» блестящие капли. То были слезы и пот.

В короткие передышки все невольно садились так, чтобы была видна дорога из Нового села. По ней домой возвращались демобилизованные солдаты. Кто пришел сразу после Победы, кто пришел позже, после госпиталя, а приходили и спустя несколько лет.

Мы, детвора, словно по уговору, держали дорогу под постоянным контролем. И стоило какому-нибудь военному появиться на ней вдалеке, как тут же босоногая ватага срывалась ему навстречу. Ждали отца, брата, родственников.

Я тоже каждый раз бегал со всеми. Ждал дядю Николая. Он после ранения был в госпитале, потом остался служить в морской пехоте на Балтике. Пришел только в 1956 году.

Отец вернулся сразу же после Победы. Но радости в нашей хате не было. Он вернулся в другую деревню, в другой дом, к другой женщине. Мать плакала. В наш дом заходили какие-то гадалки, обещали ворожбой вернуть ей мужа. Гадалки не брезговали ничем, забирали последние крохи, последние лохмотья. Мне это надоело, и однажды я сказал:

— Мама, хватит. Проживем. Нам не нужен такой отец, который бросил нас.

Слезы матери… Я до сих пор помню их на своих губах. В трудные моменты, когда пот заливал глаза, мне казалось, что я снова чувствую вкус горьких, соленых материнских слез.

Так и стал я хозяином в нашем доме. Односельчане говорят, что в те далекие послевоенные времена я выделялся недетской серьезностью. Может, это и так. Одно знаю точно — матери никогда не приходилось краснеть за меня.

Мы росли с братом — он моложе меня на четыре года — среди тружеников и добрых людей, взрослея не по годам. В деревне никто не припомнит ничего плохого, что числилось бы за нами. Василий стал отличным рабочим, трудится на Борисовском заводе пластмассовых изделий. И сейчас, приезжая к матери, привозя ей внуков и правнуков, мы с братом тихо поем ее любимую песню: «Повезло ей, повезло ей, повезло — оба сына воротилися в село…» Сидя между нами, мать снова плачет. Но слезы другие, глаза другие.

В каждый наш приезд в доме собираются соседи, односельчане. Они тоже воспитывали нас. Воспитывали своим примером, своим отношением к труду, своим добрым соседством, дружбой и помощью.

Наверное, моя детская настырность иногда вызывала у взрослых недовольство, но с какой добротой и пониманием они относились к моему стремлению не отстать от них в любом деле.

Кто хоть раз «махал» косой на сенокосе, тот знает, какая это тяжелая работа, даже для взрослого мужчины. А что говорить про такого пацана, каким я пришел на луг… Временами темнело в глазах, но я скорее бы свалился замертво, чем остановился на прокосе. И когда казалось, что это вот-вот случится, то Александр Рыбак, чья спина маячила впереди, как-то очень вовремя начинал сбавлять темп, а то и вовсе останавливался.

Останавливался, неторопливо вытирал пучком травы косу и, пока я переводил дух, рассказывал о чем-нибудь, иногда о веселом и забавном, иногда — не очень, например, о войне, о фронтовых буднях. Он был прекрасный рассказчик. Больше всего я любил слушать его рассказы о том, как он служил в охране нашей делегации на Потсдамской конференции.

Опираясь на косу, я слушал Александра Рыбака и мысленно благодарил его за эти драгоценные минуты отдыха. Косили вместе, артельно, но никто из косарей меня ни разу не упрекнул. Какое же это было счастье — почувствовать доброе отношение к себе, поверить, что ты можешь идти рядом со всеми…

Вот чем на этой пресс-конференции закончил я свой рассказ о начале моего пути в космос. Потом вспомнил несколько эпизодов из жизни Звездного городка.

Под аплодисменты зала сошел с трибуны, и тут пришлось основательно поработать авторучкой — любителей автографов собралось множество. Руки у меня куда более тренированные, чем голосовые связки, но и им досталось…

Наконец пресс-конференция кончилась. Можно отдохнуть, снять напряжение, которое, хочешь не хочешь, овладевает тобою, когда выступаешь перед большой аудиторией.

Вот только память, которую разбередил воспоминаниями, снова и снова возвращает в прошлое...

Известие о моем отъезде в Ленинград, да еще таком внезапном, сильно взволновало бабушку и маму. Захлюпал носом Вася.

— Не хнычь, ты теперь останешься за старшего, — наставлял я его.— Дрова, сено, картошка, вода… Теперь об этом тебе надо заботиться!

Хорошие традиции живут в деревне. Узнав, что я еду учиться в Ленинград, пришли попрощаться односельчане, даже старики. Больше всех обрадовался деду Артему. Эх, если бы я догадался записывать его рассказы! В девятьсот пятом дед Артем воевал с японцами, в четырнадцатом сражался с немцами под Перемышлем, в семнадцатом в Питере был в самой гуще революционных событий.

— Вот о чем, Володя, я попрошу тебя, — обратился он ко мне.— Сходи к Зимнему, поклонись от меня. А есть еще в Питере мост, заметный такой — лошади на нем и всадники. Один из них даже упал. Побывай и там. Спасли они меня — тот конь и упавший всадник. Укрывался я за ними. Когда посредине моста хлестнула по нас очередь, попало мне в бедро. Дополз я до этого всадника и занял за ним позицию. Кровушки моей там вытекло… Не видел уже, как подмога подошла. Сам Дыбенко потом в госпиталь приходил. Сахару принес, махорки, вина какого-то заграничного, красного, как кровь. Это, говорит, чтобы у тебя кровь скорее восстанавливалась. А я ведь непьющий и некурящий. Зачем мне это? А вот когда он рассказал, что юнкерам тогда всыпали по-настоящему — сразу полегчало…

Да, большую ошибку сделал я, не записав в свое время эти рассказы. Ведь сколько интересного и ценного для истории унес с собой солдат революции, мой сосед дед Артем.

…Чем ближе подъезжал я к Ленинграду, тем сильнее начинал волноваться. Только сейчас я обратил внимание, что мой фанерный сундучок совсем не смотрится рядом с настоящими чемоданами, перехваченными кожаными ремнями. Да и костюмчик мой коричневый слишком потертый, поношенный. Два года не снимал его с плеч.

Приехал в Ленинград, нашел академию. Абитуриентов было много. Жили мы в спортзале, спали на солдатских койках, которые стояли в три яруса. Мне как раз выпало спать на третьем. Экзамены сдавал успешно. Серебряная медаль придавала мне уверенность. Нашел даже время посмотреть город. Первым делом нужно было выполнить просьбу деда Артема. Оказалось, что Аничков мост и тот самый всадник, спасший деда от пуль, — рядом с нашим общежитием. Я потом много раз стоял возле упавшего всадника, пытаясь представить, как отбивался раненый красногвардеец Артем Зуенок из деревни Белое от наседавших юнкеров. Побывал и в Зимнем. Дед Артем очень переживал, что их отряд не участвовал в штурме, но о Зимнем говорил часто. Кое-кто из стариков не верил деду, подшучивал над ним. Но я лично убедился, что Зуенок Артем Карпович здесь бывал и на самом деле нес караульную службу. Память деда Артема настолько хорошо сохранила подробности, связанные с Зимним дворцом, что, вспоминая его рассказы, я находил нужные переходы и залы.

Медицинская комиссия определила меня годным в подводники. Физику сдал на тройку. До сих пор не могу понять, как это получилось. Единственный в моей жизни «трояк» за все время учебы — и в Балашовском летном училище, и в Военно-воздушной академии им. Ю.А. Гагарина, и в Военной академии Генерального штаба Вооруженных Сил СССР им. К.Е. Ворошилова.

Не ответил на вопрос: чем отличается электродвижущая сила от самоиндукции? Вопрос настолько обескуражил меня, что, все понимая, я так и не смог ничего сказать. В итоге — «трояк». Но необходимое количество баллов я тогда все же набрал…

Пришел с мандатной комиссии, стал наводить порядок в своем чемоданчике. Мой дорогой талисман, «летчицкую шапку», увидел фельдшер, сержант, который приехал из Балашова.

— Зачем возишь с собой?— серьезно спросил меня.

— Летчиком хотел стать. Да вот…

— А в чем же дело? Езжай в Балашовское училище. С этого года оно начнет готовить летчиков-инженеров. Будешь летать на современных транспортных самолетах. Я ведь слыхал — ты все время по ночам вздыхаешь! Значит, есть сомнения в выборе пути…

Мне всю жизнь везло на добрых людей. Такими были мои учителя. Таким оказался и этот сержант.

Балашовское летное училище, как я узнал от него, было создано в тридцатые годы и называлось 3-й объединенной авиационной школой пилотов и авиационных техников. Накануне Великой Отечественной, в 1939 году, она стала Балашовской военной школой пилотов. Балашовцы внесли немалый вклад в Победу: 112 выпускникам присвоено звание Героя Советского Союза. Среди дважды Героев Советского Союза прославленные С.И. Кретов, Е.М. Кунгурцев, А.Н. Прохоров. Многие балашовцы повторили подвиг Гастелло. В ту ночь я не заснул до утра. Хотелось быть и летчиком и врачом одновременно. В конце концов, выбор был сделан: еду в Балашов.

Председатель приемной комиссии академии генерал-майор медицинской службы Максименков долго не мог понять, почему я, деревенский парень, поступив со школьной скамьи сразу в академию, вдруг решаюсь на такой шаг. Поделился с ним, краснея от смущения, своими самыми сокровенными мыслями. Генерал долго молчал, ходил по кабинету. Я сидел, опустив глаза. И вдруг руки генерала легли мне на плечи, потом прошлись по вихрам. Впервые почувствовал я нежность и доброту мужской руки, которая коснулась моей головы, погладила волосы.

Теперь могу предположить, что тогда генерал-майор Максименков уже знал о медицинском отборе летчиков в космонавты, знал, что в стране идет подготовка к первому полету человека в космос. До полета Гагарина оставалось совсем немного: один год, восемь месяцев и семнадцать дней.

Наконец генерал-майор поднял глаза, и я услыхал совсем неожиданное: «Я понял тебя, сынок. В нарушение всех инструкций выписываю проездные прямо до Балашова. Поскольку документы твои оформлены на академию, то в предписании я так и напишу: зачислен в академию, но учиться не стал из-за сильного желания поступить в Балашовское училище и стать, напишу пока, летчиком».

Не мог я тогда представить, что эта запись окажет влияние на всю мою судьбу.

Вместе с предписанием выдали мне немного денег, которые очень пригодились — в Москве проблема с билетами решалась четверо суток.

Наконец — балашовский вокзал, где нас, несколько человек, встретил офицер. Переписав фамилии, построил прямо на перроне, и я впервые услышал военные команды:

— Равняйсь! Смирно! Шагом марш!

Утром этот же офицер — капитан Абов — зачислил меня в 26 группу. И сразу же, буквально через несколько минут, группа была построена и отправлена на экзамен по письменной математике. Бывает и такое в нашей жизни.

Шли пятые сутки. На довольствие нас еще не поставили. От голода кружилась голова и подташнивало, от жары и слабости по лицу тек пот. Деревенская стеснительность не позволила мне попросить у кого-нибудь перекусить. А тут еще — экзамен.

Условия задачи начинались обычно: «Из пункта А в пункт Б вышел поезд…» Дальше я представил поезд, в котором приехал в Балашов: Москва — Камышин, услышал мерный вагонный перестук и… заснул. Снилось мне, что лежу на третьей полке, а внизу — стол с различной едой. Ребята, с которыми ехал, подают мне куски сала с хлебом, мясо, печенье, лимонад… А вот я уже дома, вот взлетаю на самолете с летчиками, которые увидели меня, когда я бежал за ними в «летчицкой шапке».

Видимо, это был единственный случай, когда абитуриент заснул на экзамене. Но такое, признаюсь, случилось!..

Экзаменатор подошел ко мне, спящему, взял за шиворот и вывел в коридор. Трудно сказать сейчас, долго ли я приходил в себя, но, осознав происшедшее, понял трагизм своего положения: вот тебе и академия, вот тебе и летчик, вот тебе и полеты на спутниках.

Я разозлился: разве ж так можно?! Стал спрашивать офицеров, кто в училище ведает вопросами поступления. Мне назвали полковника Владимирова. И показали его кабинет.

— Вас что здесь интересует, молодой человек? — спросил невысокого роста полковник, когда я вошел в кабинет.

Как мне теперь представляется, мой ответ был достаточно глупым.

— Ищу умных людей, — пробормотал я.

Мой ответ рассмешил полковника.

— Тогда по адресу. Слушаю.

Рассказ был долгим. Про Ленинград, поезд, приезд, про сон на экзамене от голода.

Нет, не зря я сказал, что в жизни очень много зависит от случайной встречи с хорошими людьми. Другое дело — случайны ли эти встречи…

Через десять суток я снова писал условия задачи на экзамене по математике. Наконец — вздох облегчения: все экзамены сданы на «отлично»!

И вот пошла, потекла курсантская жизнь. С радостью надел я курсантскую форму. Нравилось все: гимнастерка, бриджи, сапоги, пилотка, золотистый галун с голубым просветом на погонах, эмблемы. На каждое занятие ходил как на праздник, никакие трудности не пугали. Учеба давалась легко, и спустя семестр моя фотография заняла место на Доске почета, среди отличников. Кроме того, не боялся никакой работы. Товарищи по отделению, правда, частенько этим пользовались: отправлялись то на свидание, то на консультацию, а меня просили за них поработать.

Казарменную территорию убирал так, что «самый главный воинский начальник», гроза всех курсантов, старшина Середа не придрался ни разу. Заговорщически подмигивал, всегда повторяя одно и то же:

— Высший «мухомор» должен все уметь.

Нас, курсантов высшего училища летчиков, он безобидно окрестил «мухоморами».

Вечерами я часто всматривался в небо, искал звездочки-спутники. Где они там летают? Как устроены? Есть ли место для кресла пилота? Спутников я не находил, но балашовское небо становилось все роднее и роднее. После суровой приволжской зимы весна наступала дружно и напористо. Безоблачное весеннее небо сияло необыкновенной лазурью. Мечтая, я видел себя летящим в этом необъятном просторе. И даже непроизвольно писал стихи. Строки возникали легко и просто: