Бен среди людей

Ферма располагалась очень далеко от какого-либо шоссе, к ней вела лишь узкая грязная заросшая дорога. За фермой не следили, как и за большим домом: комнаты, в которых крыша протекала слишком сильно, закрыли. Двадцать лет назад эту ферму завещал Мэри Гриндли, Мэтью Гриндли и Теду Гриндли их отец. Одну ферму, без денег. Они жили достаточно независимо, за счет своих животных, фруктового сада и огорода. Все поля, какие были, одно за другим продали соседям — там рос лишь корм для скота. Раз в месяц Мэри и Мэтью — а теперь Мэри и Бен — ходили за три мили в деревню купить продуктов и выпивки для Теда. Ходили они пешком, потому что их машина ржавела во дворе.

Когда требовались деньги на еду, электричество, налоги, Мэри говорила Мэтью:

— Отведи эту скотину на рынок, возьми за нее сколько дадут. — Но счета лежали месяцами, иногда их вообще не оплачивали.

Все старались забыть этот позорный дом: местные отчасти стыдились, отчасти жалели Гриндли. Все знали, что «мальчики» — но теперь-то они старели — были слегка придурковаты. Еще и неграмотные. Мэри собиралась замуж, но из этого ничего не вышло. Это она управляла фермой. Говорила братьям, что делать: почините забор… вычистите коровник… отведите овцу на стрижку… посадите овощи. Она ругалась на них весь день и спуску им не давала, приходилось. Всю работу выполнял Мэтью: Тед потихоньку спивался у себя в комнате. Он никому не мешал, но работать не мог. У Мэтью начинался артрит, проблемы с дыханием, и вскоре он тоже уже не мог выполнять тяжелую работу. Он кормил цыплят и следил за огородом, но не больше.

Бену выделили комнату, мебели там почти не было — совсем не похоже на те красивые комнаты, в которых он рос. Есть разрешали сколько угодно. Работал он каждый день от заката до рассвета. Бен понимал, что выполняет большую часть работы, но не знал, что без него ферме конец. Скоро станет невозможно держать эту ферму, или подобную, когда Европейская комиссия издаст указы и разошлет шпионов, которые будут непрестанно высматривать. Это был позор, расточительство хорошей земли. Пешком по дороге приходили люди, шли через ферму, в надежде купить ее — телефон был отключен за неуплату, — и их встречала сердитая старуха Мэри, велела им убираться и хлопала дверью у них перед носом.

Когда про Гриндли спрашивали на соседних фермах, люди увиливали, становясь на их сторону против бюрократов и любопытствующих. Что будет с этими несчастными изгоями — Тедом и Мэтью, — если они лишатся фермы? Они окажутся в Приюте, вот что. А Мэри? Нет, пусть бедняги доживают свое. А еще с ними живет этот парень, взялся откуда-то, никто не знает, откуда, похож на какого-то йети, но работает весьма неплохо.

Однажды, когда Бен пошел с Мэри в деревню, чтобы помочь донести продукты, его остановил какой-то человек и сказал:

— Говорят, ты живешь с Гриндли. Они с тобой хорошо обращаются?

— Чего вам надо? — спросил Бен.

— Сколько они тебе платят? Насколько я знаю Гриндли, немного. Если пойдешь ко мне, не пожалеешь. Я Том Уэндсворт… — он повторил свое имя, затем еще раз. — Любой из местных скажет, как добраться до моей фермы. Подумай об этом.

— Чего он хотел? — поинтересовалась Мэри, и Бен ей все рассказал.

Бену не дали расчетной книжки, условия труда тоже не обсуждались. Мэри давала ему пару фунтов, когда они шли в деревню, чтобы он мог купить зубную пасту и всякое такое. Ее удивляло, что Бен заботится о личной гигиене и опрятно одевается.

Тогда она сказала:

— Я храню твой заработок, Бен. Ты же знаешь.

Откуда он мог знать? Он впервые об этом слышал. Мэри считала, что Бен бестолковый, как и ее братья, но теперь поняла, что намечаются трудности.

— Бен, я не хочу, чтобы ты уходил от нас, — сказал она, — у других ты больше не получишь. Я отложила для тебя уже порядочно денег. Можешь забрать их, когда захочешь.

Она указала на верхний ящик у себя в комнате. Потом притащила стул, заставила Бена встать на него, а сама крепко держала спинку. В ящике лежали пачки банкнот. Бену казалось, что денег больше, чем он мог бы себе представить.

— Это мое? — спросил он.

— Половина твоя, — ответила Мэри.

Когда Бен вышел из комнаты, она перепрятала деньги.

Он не хотел расставаться с Мэри — хотя очень любил корову и обожал дурачества поросят. Он думал, что Мэри хорошо к нему относится. Она чинила ему одежду, купила на зиму новый толстый свитер, давала ему есть много мяса. И никогда не сердилась на него, как на братьев.

Он вел еще одну жизнь, о которой другие и не догадывались. Спать все ложились рано, так как не знали, чем заняться, — не было даже телевизора: Тед часам к девяти-десяти обычно напивался и начинал храпеть, а Мэри слушала новости по радио, после чего шла к себе в комнату. Когда дом затихал, Бен вылезал наружу через окно в своей комнате и гулял по полям и лесам, одинокий и свободный, сам по себе. Он ловил и ел мелких зверьков или птиц. Прятался часами на четвереньках за кустом, наблюдая за игрой лисят. Сидел, оперевшись спиной о дерево, и слушал сов. Или стоял рядом с коровой, обняв ее за шею, уткнувшись в нее носом; когда корова поворачивала голову, чтобы обнюхать Бена, от нее исходило тепло, горячие сладкие потоки дыхания согревали его руки и ноги, и Бен чувствовал себя под защитой доброты. Или прислонялся к столбу забора, вглядываясь в ночное небо; если ночь была ясная, Бен мычал свои песенки звездам или танцевал на месте, поднимая ноги и притопывая. Однажды старухе Мэри послышался шум, который требовал внимания; она подошла к окну, заметила Бена и вышла украдкой, в темноте, посмотреть и послушать. Она похолодела, а волосы на голове встали дыбом. Но какое ей дело до того, как Бен развлекается? Без него животные останутся некормлеными, коровы недоенными, свиньям придется жить в грязи. Бен интересовал Мэри Гриндли, но не настолько. В ее собственной жизни доставало проблем, чтобы еще беспокоиться о других. Появление Бена на ферме она считала господней милостью.

Однажды Тед напился, упал с лестницы и умер. Судя по всему, Мэтью, хромой кашляющий старик, должен был стать следующим, но умерла Мэри — от сердечного приступа. Различные власти начали проявлять любопытство, и один из них — тот, который требовал показать счета, — задавал Бену личные вопросы. Бен собирался сказать что-нибудь о том, что ему положены деньги, но инстинкты громко кричали: «Берегись!»— и он сбежал.

Сначала он собирал яблоки на ферме, где производили сидр, потом малину. Остальные сборщики были из Польши, в основном — студенты, приехавшие работать по контракту, веселые молодые люди, они намеревались хорошо провести время, несмотря на то что работа отнимала много времени. Бен был молчалив и осмотрителен, постоянно настороже. Спали в специальных фургонах, но он терпеть не мог такого скопления народу и спертого воздуха, и после ужина, пока все пели, шутили и смеялись, Бен брал спальный мешок и уходил в лес.

Когда сбор был закончен, ему дали немало денег, и он радовался, поскольку знал, что без них он беспомощен. Но кто-то из тех шутников украл деньги из куртки, когда она висела на кусте, под которым он спал. Бен заставил себя вернуться на ферму, думая о тех деньгах, что он видел в ящике: половина принадлежит ему, — но дом был закрыт, животных не осталось, а вокруг уже разрослась крапива. До Мэтью Бену не было дела, за все время тот не сказал ему ни слова — только злобные замечания, например, когда подохла старая собака, он вымолвил:

— Другая собака нам не нужна, у нас есть Бен.

Бен отправился домой — хотел найти мать, но та снова переехала. Пришлось напрячь мозги, чтобы выяснить, куда. Постройка ничуть не походила на ту, которую Бен считал своим домом. Бен не смог заставить себя войти, потому что увидел там Пола, и Бена чуть не охватила ярость — его злейший враг.

Поэтому он по старой дороге вернулся в Лондон, богатый Лондон, где наверняка есть что-нибудь и для него. Он нашел там работу, и его снова обманули, Бен уже совсем отчаялся и изголодался, когда Эллен Биггс нашла его в супермаркете.

***

Казалось, на темном тротуаре возле Мимоза-Хаус никого не было, но Бен знал, что ночью любая тень может стать длиннее и превратиться во врага, и когда заворачивал за угол, он чуть не врезался в пьяного, который шел, пошатываясь, ругаясь и бормоча. Бен обошел его, перебежал через пустую улицу, не обращая внимания на светофор. Только добравшись до Ричмонда, он начал переходить дорогу по пешеходным переходам, говоря себе «иди» на зеленый, «стой» на красный. Уже появились люди, много людей. Он все шел, прислушиваясь к своим инстинктам, которые отлично работали, если их не запутывать картами и указаниями; когда Бен добрался до центральной улицы, он уже проголодался. Зашел в кафе, на котором было написано «завтрак круглосуточно», и, как всегда в незнакомом месте, стал выискивать людей с тем удивленным взглядом, который грозил опасностью. Но было слишком рано, и люди ни на что не обращали внимания. Он старался есть медленно и внимательно и ушел из кафе довольный собой. Двинулся дальше и к полудню уже шел через поля, а солнце согревало все вокруг. Потом Бен оказался в лесу. В прошлогодних листьях шуршал дрозд. Бен его с легкостью поймал, ободрал перья, и съел в два счета. Появилась самка дрозда — узнать, что творится. Две птички и их горячая кровь утолили желание, которое Бен испытывал постоянно, и он пошел дальше, но не бегом, ибо знал, что за ним могут погнаться люди. На заправке купил бутылку воды, а когда вышел из магазина, увидел мотоцикл, с ревом подъезжавший к стоянке. Бен подошел поближе — его влекла любовь к этой блестящей, яркой, мощной машине. Он стоял и скалился — эта улыбка выражала удовольствие. Парень, владелец мотоцикла, подавил все свои сомнения насчет подозрительного бородача, поскольку узнал в нем единомышленника, такого же обожателя, как и он сам, и сказал:

— Присмотри за ним минутку, — и зашел в магазин. Когда вышел, Бен гладил ручки, с таким выражением на лице, что этот парень, который обычно никому не позволял больше чем дотронуться до мотоцикла, вынужден был сказать:

— Ну, садись. — Бен запрыгнул, и они поехали.

— Тебе куда?

— Туда, — заорал Бен, перекрикивая ветер.

Огромная машина, рыча и ревя, мчалась вперед, они обгоняли всех, и Бен тоже ревел — это было похоже на песню, победный клич, и молодой водитель, слыша эти вопли восторга за спиной, смеялся и тоже кричал, а потом по-настоящему запел. Бен, хоть и не знал эту песню, все равно стал подпевать.

Доехали до маленького городка. Мотоцикл резко свернул налево, и сразу же все улицы остались позади, впереди — сельская местность, и Бен заорал:

— Дай слезть, мне не сюда!

Парень крикнул:

— Так что ж ты сразу не сказал? — и повернул назад, опасно наклоняясь, пролетая рядом с автомобилями и грузовиками; они помчались назад к центру города.

— Туда? — заорал водитель, и Бен прокричал:

— Да!

Он стоял на тротуаре в центре города, мотоцикл стремительно удалялся, а парень показывал Бену поднятые большие пальцы.

Бен повернулся — он знал, куда идти, и отправился дальше, думая о мотоцикле, в бороде сияла счастливая улыбка. Они много проехали. Бен дойдет, куда ему нужно, на много часов раньше, чем предполагал; на самом деле, он вышел на хорошо знакомую дорогу уже после обеда. Вот дом, большой прекрасный дом, окруженный садом, а там… Бен посмотрел на окна с решетками, и сразу же им овладела холодная, но сильная злоба. Решетки — для него. Когда-то он стоял там и тряс их своими сильными руками, а решетки нисколько не поддавались; только там, где они были вделаны в стены, от тряски отскочили кусочки краски, давая понять, насколько бесполезна его сила. Но злобу, которую Бен ощущал в тот момент, заглушала более сильная необходимость, она тянула его к дому. Мать, он хотел увидеть мать. Благодаря доброте старухи он вспомнил и другую доброту, и понял, что это было: она, как и старуха, не обижала его, она пришла, чтобы вызволить его оттуда… Из парадного входа выбежали дети. Бен их не знал и подумал: «Конечно, они переехали». Теперь матери здесь нет. Отвернувшись от дома, от своего дома, Бен начал ходить туда-сюда по улицам, как собака в поисках запаха, но искал он не запах; он видел другой дом, тот, в который переехала его семья… Погоди, был же еще один, адрес мать написала на большой карточке. Бен шел к нему, но это не то, что нужно. Он ни разу не был в том доме, в котором они живут сейчас. Бен не мог его найти: у него не было в голове схемы улиц, запахов, кустов, калиток.

Что теперь? Отчаяние сдавило грудь, словно стон, а потом он подумал: «Погоди, парк, вот куда она придет». И он отправился в маленький парк, где часто играл со своими братьями и сестрами. Точнее, где он смотрел, как они играют, потому что они жаловались на его грубость. Играл он только один или с матерью.

Там была скамейка, которую Бен знал очень хорошо. Мать любила этот парк и эту скамейку — иногда она приходила после полудня и сидела здесь до вечера. Но скамейка оказалась пуста. Бен понял: если он будет ходить тут слишком долго, люди начнут обращать на него внимание. Он походил, сколько осмелился, высматривая в лицах людей «тот взгляд», а потом сел на скамейку, с которой была видна та скамейка, которую считал маминой. Бен ждал. Он снова проголодался. Вышел из парка, хотел зайти в то кафе, куда ходил со своими товарищами из банды — из той банды, где он был лидером и командиром, — но кафе исчезло. Он купил в автомате сэндвич с мясом, вернулся в парк — и там увидел ее, свою мать, она сидела с книгой в руке. Ее тень на траве почти доставала до него. Он повторял про себя все, что должен у нее спросить, ее новый адрес, его точный возраст, дату рождения, есть ли у нее свидетельство о рождении? Нежное счастье заливало Бена подобно солнечному свету, и когда он подготовился задать вопросы, поздороваться с ней, он увидел, что по лужайке к ней идет… Пол; Пол, брат, которого Бен ненавидел настолько, что в детстве часами думал о том, чтобы убить его, раз и навсегда. Это был он, высокий, хиленький молодой человек с длинными руками и костлявыми кистями, а глаза — Бен знал эти глаза, смотреть было необязательно: большие, подернутые дымкой голубые глаза. Пол улыбался матери. Она похлопала по скамейке рядом с собой, Пол сел, мать взяла его за руку. Бена трясло от чудовищной ярости, у него потемнело в глазах, наверное, они налились кровью. Бен хотел столкнуть его и… Но одно он знал, и знал очень хорошо из-за всех тех неприятностей… Он иногда испытывал такие чувства, которые нельзя было испытывать. Пока эта ярость, эта ненависть, не уйдет, ему нельзя подходить к матери, к своему брату Полу. Но она становилась все сильнее, Бен еле дышал, сквозь красную пелену он увидел, что его мать и этот мучитель, обманщик, который всегда стоял между ним и матерью, встали и вместе ушли. Бен последовал за ними на приличном расстоянии. Теперь его ярость питала желание остаться незамеченным. Он не полз на четвереньках — так он делал только в лесу, — а двигался медленно и прямо, достаточно далеко от преследуемых. Они дошли до дома — он был намного больше того, в который они переехали сначала, вокруг рос сад. Бен увидел, как они открыли калитку, она захлопнулась, и они вдвоем вошли в дом.

Бен размышлял. Мать из большого дома переехала в маленький. Он вспомнил, как она сказала: «Для нас с Полом места хватит». Он понял это как «но не хватит для вас обоих». Раз она снова переехала в дом побольше, значит, остальные тоже там? Хотя бы некоторые. Бен знал, что они все выросли, он помнил, что если растет семья — растут дети. У него в голове всплыл образ другого дома, полного детей и людей. В этом доме много людей не поместится… Надо остыть, успокоиться, оставить желание убивать: Бен прошелся вокруг квартала, вернулся, походил еще, подошел снова, и дом показался похожим на бесцветное чужое лицо. Потом он увидел отца, быстро идущего по тротуару. Отец мог бы заметить Бена, если бы поднял глаза, но он хмурился, чем-то озабоченный, и даже не взглянул. Бен знал, что больше тут слоняться нельзя. Люди все видят, они всегда начеку, даже когда тебе кажется, что вокруг лишь обычные стены и окна, — в них могут появиться глаза, когда ты совсем не ждешь. Он снова обошел вокруг квартала и на этот раз увидел, как в дом вошел Люк. С ним был маленький ребенок: в то, что Люк стал отцом, поверить было слишком сложно. Бен думал, что там собралась семья — его семья. Он мог бы войти и сказать: «Вот он я». И что потом? Он знал, что они разъехались из-за него, ссорились из-за него. Только мать его защищала. Она приехала туда, где его поливали ледяной водой из шланга, и увезла домой… Но остальные хотели, чтобы он там остался, хотели, чтобы он умер.

Темнело. Уличные фонари не включились. Пришла дружелюбная ночь. Ночью не стоит надолго задерживаться на тротуаре. Бен прошел мимо дома, огни которого нежно светили ему: «Заходи», — и снова вернулся. Он слышал звуки — это телевидение. Он мог бы зайти и сесть посмотреть с ними телевизор. Думая об этом, Бен ясно представил, как Пол завопит, что не может оставаться с ним в одной комнате, представил холодное лицо отца: казалось, тот постоянно отворачивается от него, Бена. Предположим, он бы просто вошел и сказал матери: «Пожалуйста, отдай мне свидетельство о рождении. Только отдай его, и я уйду». Но внутри у Бена вскипала ярость, потому что он видел лишь Пола, который его так ненавидел. От злости у него изгибались и скрючивались пальцы; хотелось обхватить эту тонкую шею, которая с хрустом сломалась бы…

Бен пошел прочь от своей семьи, оставил их навсегда, боль охладила его злобу. Он почувствовал, что у него намокла борода, а потом влага потекла по подбородку. Снова очень хотелось есть. Надо быть осторожным: ночью люди не такие, как днем. Лучше не рисковать, не садиться за столик… Он зашел в «Макдоналдс», купил сочный, жирный кусок мяса, выбросив салат и булочку, быстро съел его на ходу. Выйдя из города, Бен направился в Лондон, к старухе. У него осталось четыре фунта, и вряд ли ему снова так повезет с мотоциклом. Было очень тоскливо и одиноко, но в темноте Бен чувствовал себя как дома, на своем месте, ночью люди смотрят не так угрожающе, если, конечно, ты не находишься с ними в одном помещении. Он вышел на проселочную дорогу, над ним — подернутое дымкой нежное звездное небо, по которому бежали тонкие облака. Рядом небольшие заросли, не лес, но он сможет здесь укрыться. Он нашел куст, устроился там и заснул. Проснулся, услышав, что у ног пыхтит и принюхивается еж. Бен мог бы поймать его, не сходя с места. Его остановили иглы, но он боялся уколоть не ладони, а язык — он уже знал: в ежа не получается вгрызаться, как в птицу. Он проснулся с первым прохладным дуновением рассвета. Птиц не было: тут лишь несколько разрозненных деревьев, Бен видел, что рядом начинаются дома, и слышал звуки машин. Он доберется до нужной части Лондона примерно к полудню. Предстояло идти несколько часов, внимательно и осторожно, а живот… о, живот умолял о пище. Голод вызывал боль и тревогу. Это не простое желание перекусить, пустой вкус хлеба или булки не могли бы его удовлетворить. Это была потребность в мясе, он уже чувствовал запах свежей крови, этот резкий запах, но голод грозил ему опасностью. Иногда, если Бен заходил в мясную лавку — туда его тянул запах, — тело словно наливалось желанием, руки сами по себе тянулись к мясу. Однажды хозяин лавки отвернулся, он схватил горсть отбивных, стоял и грыз их, хруст заставил мясника резко обернуться, но Бен бросился бежать, бежать, — и после уже не заходил в такие магазины. Теперь он шел и размышлял, как бы раздобыть мяса, не истратив четырех фунтов.

Ноги несли сами — и вот Бен стоит за высокими проводами, ограничивающими строительную площадку, смотрит вниз на кучу сырой земли, на машины, на рабочих в касках. Он проработал там несколько дней, его взяли из-за того, что такие плечи и руки способны выдержать балки и перекладины, которые могли поднять только два-три человека. Остальные стоя смотрели, как он толкал, взваливал на плечи и поднимал балки. Бен хотел бы войти в их компанию, шутить с ними, разговаривать, но не знал, как. Например, он никак не мог понять, почему его речь смешнее, чем у них. Смотрели на него мрачно, с подозрением. В конце недели получка. Все эти люди по той или иной причине работали незаконно, им платили меньше, чем по ставке. Но Бен заработал достаточно денег, отнес старухе, и она его похвалила. Еще две недели… на работу пришел новый человек, с самого начала он поддевал Бена, насмехался над ним, мычал и бормотал. Бен сначала не понял, зачем он издает такие звуки, не понял, зачем он толкает и пихает его, один раз получилось очень опасно, Бен стоял высоко, а улица была далеко внизу, пришлось идти широкими шагами по балкам над пустым пространством. Прораб резко вмешался, но с тех пор Бен присматривался к этому парню, насмешливому беззаботному рыжему хвастуну, и старался держаться от него подальше. Еще неделя. Деньги выдавали в маленьком помещении, где рабочие иногда отдыхали или пережидали слишком сильный дождь. Они с рыжим стояли в конце очереди за получкой, в этом заключался план его врага: когда Бену в руку вложили конверт, юноша вырвал его и убежал, мыча и почесываясь, пригибаясь к земле и подскакивая, еще и еще: Бен знал, тот изображает обезьяну. Он раньше ходил в зоопарк, переходил от клетки к клетке, глядя на животных, чьими именами его называли — примат, бабуин, человек-свинья, орангутанг, йети. В зоопарке не было йети, орангутанга тоже, но Бена они интересовали — он искал кого-то, похожего на себя.

Он беспомощно смотрел на прораба — в надежде, что тот его защитит, — и видел, что он ухмыляется, и на лицах людей, стоявших вокруг с конвертами в руках, он видел тот же взгляд, ту же ухмылку. Он знал, что помощи от них не дождется. Проработал целую неделю просто так. Его переполняли мысли об убийстве, надо было уйти от них, Бен слышал, что прораб прокричал ему вслед:

— Если придешь в понедельник, для тебя что-нибудь найдется. — Он имел в виду не деньги, а работу для его мощных плеч, которые выполняли за них, за других, так много дел. И он вернулся в понедельник, сначала посмотрел на площадку сверху, держась руками за провода, словно находился внутри, а не снаружи, словно это была клетка; а внизу ходили люди, с которыми он работал, но рыжего не было. Потому что он выхватил у Бена деньги и побоялся вернуться. На той неделе Бен работал медленно, осторожно, всматриваясь в лица, следя за глазами, всех сторонясь, или поднимал грузы, которые были легкими только для него. А в конце недели в конверте была только половина денег, которые ему причитались. Он знал, что получает лишь половину от того, что платят настоящим строителям — тем, которые работают законно; но в этот раз было еще вдвое меньше. Прораб взглядом прогнал Бена. То был другой прораб, прежний заболел, и этот человек пришел его замещать позавчера из другого места. Вокруг стояли рабочие и смотрели, лица их ничего не выражали. Они ждали, что он начнет жаловаться, поднимет шум, даже подерется; они не отрывали глаз от этих огромных рук и кулаков. Но Бен-то знал: ему же будет хуже. Он осторожно осмотрелся, переводя взгляд с одного лица на другое, увидел, что они ждут, а еще увидел, что одному человеку его жалко. И он тихо сказал что-то новому прорабу, который просто развернулся и ушел, унося в кармане деньги Бена.

Тут, на этой стройплощадке, Бену должны сорок фунтов. Да, вернулся настоящий прораб. Он стоял чуть поодаль от остальных — те разматывали огромную катушку с кабелем. Бен спустился. Он увидел, что сначала один, затем другой рабочий заметили его и остановились. Тот, который за него заступался, что-то сказал прорабу. Бен лишь хотел, чтобы ему отдали деньги, и тогда он убежит — Бен боялся этих людей. Он сбил бы с ног любого движением локтя, шлепком ладони, но они могли наброситься на него вместе, и от мысли об этом Бена пробирала легкая дрожь. На всем теле дыбом встали волосы. Прораб постоял, подумал, потом слегка повернулся, вытащил пачку денег, отсчитал двадцать фунтов, отдал Бену. Все хотели посмотреть, что Бен станет делать, но он просто ушел. Здесь он заработал деньги, и надеялся заработать еще. Но если бы он продолжал тут работать, вероятно, кто-то, или даже все подряд, отбирали бы его заработок, а прораб обманывал бы его. Бен развернулся у самого начала дорожки, чтобы уйти с площадки, заметил, что они всё еще смотрят на него, разматывая кабель. Он пошел прочь, подальше отсюда. Пошел к Мимоза-Хаус. Лифт молчал, он сломался. Бен вприпрыжку поднялся по лестнице, его переполняло счастье оттого, что он снова увидит старушку. Но на стук никто не ответил.

В дверях напротив появилась женщина и сказала:

— Она пошла к врачу.

У этой женщины был ключ от квартиры, Бен это знал. Она дружила со старушкой и часто видела, как Бен приходит и уходит. Так что она открыла Бену со словами:

— Она скоро вернется. Сложно сказать, сколько ей осталось. Ей плохо. Я заставила ее пойти к врачу.

Внутри, в комнате, которая обычно была чистой, парил беспорядок, постель заправлена поспешно. Спавшая там кошка резко проснулась, мех встал дыбом. Заглядывать в холодильник Бен не стал: ему не нравился вкус холодной пищи, которую оттуда только что достали, к тому же он не хотел брать еду старухи. Он уселся на корточках на кровать, не обращая внимания на кошку, и стал смотреть на улицу. Ждал, когда на балкон залетит голубь. Они часто залетали. Кошка тоже повернула голову и стала смотреть. Они сидели на расстоянии ярда, не глядя друг на друга, объединенные ожиданием того, что может произойти. Дверь на балкон не была заперта. Бен раскрыл ее настежь. Она разделила крошечный балкон на две части. После этого ни Бен, ни кошка не двигались. Наконец появился голубь, но не на той половине, он оказался защищен дверью, но потом, вскоре, прилетел еще один, в нужную часть… Бен прыгнул, и птица оказалась у него в руке. Ощипывая перья, он услышал, что кошка издает тот звук, который издает всегда, когда видит птицу на улице или на перилах, — хриплое голодное урчание. Бен оторвал немного птичьего мяса и бросил на пол. Кошка подползла к балкону и съела. У обоих изо рта капала кровь. Остались лишь разлетевшиеся перья и несколько пятен крови. Кошка вернулась в комнату. Бен тоже. Мяса было мало, но лучше, чем ничего, живот успокоился. Он заметил, что кошка закрыла глаза: она стала доверять ему настолько, что могла заснуть. Бен свернулся на кровати около кошки, и когда, ближе к вечеру, пришла миссис Биггс, они оба спали бок о бок у нее на кровати.

Она все поняла: несколько перьев прилипли к пятнам на балконе, стоял затхлый запах крови, а между спинами Бена и кошки всего несколько дюймов. Она заболела. Ей было нехорошо. Болело сердце. К тому же устала: сначала долго ждала в приемной, среди ворчащего народа, потом ей дали какие-то таблетки. А что она ожидала? — ругала себя старуха, — что ее вылечат? Она поставила свертки на стол, сняла с головы шарф, выпила воды из-под крана, потом постояла немного, глядя на свою старую огромную кровать — на кошку, на Бена. Прилегла на край и наблюдала, как на потолке появлялись тени, потом стемнело. Бен спал шумно, тревожно. Кошка лежала смирно и тихо — как… кошка. Старушка задремала, чувствуя, как в груди болезненно бьется сердце. Она очнулась от того, что Бен проснулся и начал давить на нее спиной.

— Бен, — сказала она в темноту. — Мне нехорошо. Я день-другой полежу в кровати, отдохну. — Он издал звук в знак того, что слушает. — Ты достал свидетельство? — Бен молчал и как будто даже захныкал. — Ты виделся с матерью?

— Я видел ее. В парке.

Старуха уже знала ответ, но все равно спросила:

— Ты поговорил с ней? — Бен придвинулся к ней и снова захныкал. — Бен, я не знаю, что еще предложить. Я бы сходила с тобой в то учреждение — понимаешь, я тебе говорила, — туда, где можно взять свидетельство, но я нездорова.

— У меня есть немного денег. Двадцать фунтов.

— Этого маловато, Бен. — Он знал, что старуха это скажет, и соглашался с ней.

— Я раздобуду денег.

Она не спросила, как. Старуха слышала историю о стройплощадке, как его обманули. Бедняга Бен, его постоянно будут обманывать, она это понимала. Он тоже.

Когда наступило утро, старушка не вставала с кровати, осталась лежать, и дышала медленно и осторожно. Она сказала:

— Бен, я хочу, чтобы ты сходил в ванную, разделся и помылся. От тебя плохо пахнет.

Бен сделал, как она велела. Раньше он сам так тщательно не мылся, но он помнил, как его мыла старушка, и сделал то же самое. Но теперь ему пришлось бы надевать грязную одежду.

Женщина сказала:

— Найди старую одежду. Она в шкафу. А новую отнеси в прачечную, а когда вернешься, снова сможешь ее надеть.

Он знал о прачечной.

— А как я войду, если ты в постели?

— Ключ на столе. Купи хлеба и чего-нибудь для себя. И будь осторожен, Бен.

Он знал, что это значит: «Не кради, не позволяй ярости овладеть тобой, будь внимателен».

Бен сделал все, как она хотела. Потом зашел в небольшой магазин, купил ей хлеба — от этого легкого дрожжевого запаха его всегда слегка тошнило — и немного мяса себе, а еще банку кошачьего корма. Все прошло удачно, он вернулся назад и надел чистую одежду. Было позднее утро.

Миссис Биггс сидела за столом, прижимая руку к боку.

— Бен, налей мне чашку чая.

Он налил.

— И дай чего-нибудь кошке.

Он открыл банку, купленную для кошки, и наблюдал за тем, как та нагнулась и стала есть.

— Ты молодец, Бен, — сказала старушка, на глазах у нее выступили слезы, он прогавкал что-то в ответ — этот звук означал, что он хочет сказать спасибо, выразить любовь и благодарность за такие слова, которые он не слышал ни от кого, кроме нее. Она чуть не протянула руку, чтобы погладить его, как собаку, но он ведь не собака, не из этого рода.

Она выпила чай, попросила тост, и снова легла. Уснула, и кошка с ней рядом. А Бен, одетый в чистую одежду, был полон энергии и чего-то похожего на счастье из-за этого теплого «ты молодец». Спать он не хотел, но все же лег на свой матрас и задремал, надеясь, что она проснется, но старушка проспала всю ночь, проснулась только рано утром. Снова просила его о чем-то: чай, яблоко, положить кошке еду в блюдце. Пришла соседка, увидела Бена на кухне с тарелками и чашками, и с радостью вспомнила, как защищала Бена перед другими жильцами на площадке, или перед теми, кто видел его на лестнице. Теперь можно еще говорить, что он ухаживает за миссис Биггс.

У кровати состоялся разговор. Соседка понимала нежелание старушки вставать, но кто будет о ней заботиться? Миссис Биггс попросила соседку забрать ее пенсию, она сама не в состоянии, и — хотя ей так неловко, — вычистить кошачий лоток. Обе женщины понимали, что Бен не сможет этого сделать, даже подумать об этом немыслимо. Хотя кошка уже не следила за Беном так пристально, и шерсть ее больше не стояла дыбом. Когда соседка вернулась с пенсией миссис Биггс, она положила деньги на стол и сказала, глядя на Бена:

— Этого хватит только ей и кошке.

— Он покупал мне кое-что на свои деньги, — сказала старушка, но все знали, как обстоят дела.

— Тогда ладно, — ответила соседка и пошла всем рассказывать, что йети заботится о миссис Биггс как родной сын.

Так проходило время — счастливое время, лучшее в жизни Бена: он заботился о старушке, даже носил ее одежду и постельное белье в прачечную, разогревал ей замороженные блюда, но обычно доедал их сам, поскольку она ела очень мало. Но так не могло длиться вечно, потому что деньги уходили, уходили, и скоро кончились. Чтобы остаться там, с миссис Биггс и кошкой, ему надо раздобыть еще денег, а он не знал как. Соседка, принося пенсию, старалась не смотреть на Бена, и он знал, что это критика. Старушка его не критиковала, просто лежала и дремала, или сидела и дремала, почти всегда прижимая руку к сердцу, говорила:

— Бен, я уверена, чашки чая нам достаточно.

Он все время был голоден, потому что старался есть как можно меньше. Так не могло продолжаться. Он сказал старушке, что собирается поискать работу, в ответ она грустно улыбнулась.

— Будь осторожен, Бен, — сказала она. И Бен ушел: в этом мире у него не было дома.

***

Бен шел по улице — точнее сказать, ноги несли его мимо театров и ресторанов, по той стороне, по которой он обычно избегал ходить, перекресток за перекрестком, пока он не дошел до одной запретной улицы. В этот раз Бен не стал переходить дорогу. Остановился у театра, которого боялся, когда там было шумно и людно, встал на пустом тротуаре и начал смотреть на дверь на другой стороне улочки. Сюда приходить запрещалось. Было утро, и машины, которые выезжали на работу из закутка в стене, который назывался «Супер Юниверсал Кэбс», еще не появились. Они приезжали после обеда. Человека, который обычно стоял у закутка и организовывал работу такси, указывая: «Отвези их в Кэмбервелл… В Швейцарский Коттедж… В Ноттинг-Хилл…», не было. Этого человека Бен боялся. Это он сказал: «Вали отсюда и не возвращайся». Его звали Джонстон, он был другом Риты.

Несколько недель назад, еще до того, как миссис Биггс встретила Бена в супермаркете, он шел по этой улице, как всегда настороже на случай неприятностей, и вдруг увидел женщину в дверном проеме — в том, что рядом с «Юниверсал Кэбс». Она ему улыбнулась. Бен последовал за улыбкой, поднялся за женщиной по узкой лестнице и оказался в комнате, которая показалась убогой и мерзкой, так сильно она отличалась от того, что Бен помнил о собственном доме, когда у него еще был дом, с матерью. Женщина, которая на самом деле была еще девчонкой, но благодаря косметике и синякам под большими глазами выглядела старше, повернулась лицом к Бену — она держалась рукой за свой ремень и была готова расстегнуть его. Она спросила:

— Долго?

Бен не имел представления, о чем она говорит, он стоял, оскалив зубы — это было выражение испуга, а не дружелюбности, — и ничего не ответил.

— Десять фунтов за минет, сорок — как следует перепихнуться.

— У меня нет денег, — сказал Бен.

Девица подошла поближе и запустила руки ему в карманы, в оба сразу — она сделала это, скорее потому, что разозлилась на глупость клиента, чем в ожидании что-то найти. От этого сексуальное влечение, которое Бен подавлял, как и все свои остальные недозволенные желания, стремительно возросло, он схватил девицу за плечи, развернул и, крепко держа, наклонил так, что ей пришлось опереться руками на кровать. Одной рукой он рывком задрал ей юбку, стянул трусики и взял ее сзади, быстро, резко, яростно. Зубами впился ей в шею, а когда кончил, издал рычащий стон, какого она раньше никогда не слышала. Бен отпустил девушку, она выпрямилась, убирая с лица светлые волосы, посмотрела ему в лицо, потом на его бедра, на эти волосатые бедра. Не то, чтобы ей никогда не встречались такие волосатые — она в шутку рассказывала Джонстону, что некоторые мужчины, которых приходилось обслуживать, походили на шимпанзе, — но она словно пыталась понять по этим ногам, покрытым мехом, что так отличало этого клиента от остальных. Что-то в этом осмотре, в этом исследовании, в котором не было неприятия, заставило Бена снова схватить ее, наклонить и начать все с начала. Он изголодался по сексу, хотел его уже давно, и словно предыдущего раза и не было, зубы впились в ее шею, и раздался победный рычащий стон.

— Минуту, — сказала девушка, — подожди минуту.