Чешские легионы в Сибири (Чешское предательство)

— «Спасибо, братцы, за отличный вид!»

— «Рады стараться, ваше…..ство-о-о…»

— «Я только-что объехал геройские полки Западной армии; им трудно, на них обрушились свежие части коммунистов. Но, даст Бог, одолеем врагов России. Надо только помочь нашим…»

— «Рады стараться, ваше…..сто-о-о!» — гремит ответ в воздухе. И все лица смотрят радостно и возбужденно.

Затем адмирал с Гайдой и еще о несколькими лицами проехали в штаб армии. Здесь начальник штаба, генерал Богословский, сделал оперативный доклад по последним сводкам; положение было таково, что само собою напрашивалось решение. Западная армия несколько отступила, и теперь Сибирская армия имела фронт впереди, сильно выдалась и как-бы нависла с севера на фланге у красных. Ударить отсюда сильно, — и полчища большевиков снова побегут к Волге.

Верховный правитель сдавался на это решение, но снова зазвучал тихий, размеренный и настойчивый голос Гайды, снова пошли уверения, что нельзя нарушать плана, что помощь Западной армии гадательна, а здесь он наверняка-де возьмет Казань и Вятку. И опять вопрос остался нерешенным.

Затем был смотр корпуса, который формировался в Екатеринбурге и составлял резерв Гайды. Как курьез: в него входил «бессмертный батальон имени генерала Гайды» с коричневыми погонами и шифровкой на них: «Б. Б. И. Г. Г.». У всего корпуса были нашивки на руках «черно-красный угол», как в дни керенщины. Медленно и внимательно обходил адмирал Колчак все части, держа все время руку у козырька фуражки; остро-пронзительно вглядывался он в каждое лицо, как-будто хотел запомнить его, как-будто хотел передать свою волю, свою горячую любовь к отечеству и желание спасти его. После обхода части прошли церемониальным маршем. Вид людей был хороший, да и обмундирование вполне сносное; подготовка еще не закончилась вполне, но для развития успеха вместе со старыми частями, можно было послать и эти.

После обеда у Гайды, в его особняке, верховный правитель, усталый до нельзя и от парада, и от стратегических споров, уехал. Вопрос о Сибирской армии был решен так, что она будет продолжать выполнение своего прежнего плана, движения на Вятку — Котлас. Между прочим, Гайда в этот день говорил лично мне, что может взять город Глазов (на этом направлении) в любую минуту; действительно, там было сосредоточено силы более половины его армии.

— «Что же вы не берете?»

— «Сейчас еще не своевременно. Прикажу взять, когда надо будет.»

По долгу русского офицера — я доложил об этих словах Гайды адмиралу Колчаку. И снова горячо убеждал его заставить хитрого чеха помочь нашей Западной армии переходом в энергичное наступление главными силами на юг. Верховный правитель выслушал меня, печально кивая опущенной головой. Когда он поднял ее, я увидал впервые в его глазах такое большое горе. И он тихо, не улыбаясь, произнес:

— «А вы знаете, что английский король прислал Гайде, через генерала Нокса, орден Бани?…»

И устало махнул рукой…

***

Белая русская армия генерала Ханжина, не поддержанная Сибирской армией Гайды и ослабленная двух-месячными боями, не смогла сдержать натиска большевиков, которые бросили все свои силы на Волгу. Как раз в это время Гайда отдал приказ своим войскам перейти в наступление и занять город Глазов. Это было выполнено легко, почти без потерь. Но впечатление в тылу получилось сильное, — еще бы, успех всегда дает радость, а особенно на фоне других неудач!

Однако, большевики, навалившись на Западную армию, разбив ее наступление на Волгу и оттеснив за реку Белую, сосредоточили теперь удар своих главных сил на Сибирскую армию Гайды. И сейчас же вслед за взятием Глазова, начались у него неудачи, которые с каждым днем принимали все больший размер и обратились, наконец, в катастрофу. В некоторых частях Сибирской армии, подпавшей пропаганде чешских и доморощенных политиканов, начались восстания и переход на сторону большевиков; это сопровождалось, как всегда в таких случаях, избиением многострадального русского офицерства.

Гайда использовал эти затруднения по-своему. Он прислал в Омск, минуя верховного правителя, прямо в кабинет министров ноту, в которой излагал, что причина неудач лежит не на нем, а в неумелом руководстве армиями; он грозил, что дело погибнет, если не передадут управление всеми русскими силами ему, Гайде. Особенно он нападал на начальника штаба верховного правителя, на генерала Лебедева. Тон ноты был угрожающий, — что-де, если не подчинят все армии Гайде, то он или уедет совсем, или повернет штыки своей армии на Омск.

Там поднялась большая тревога. Адмиралу Колчаку пришлось ехать самому в Екатеринбург, на свидание с Гайдой; оттуда оба они вернулись в Омск. Здесь шли долгие колебания, переговоры, а Сибирская армия в это время отходила все дальше. Верховный правитель хотел прогнать Гайду, так как уже выяснились почти все его закулисные замыслы и интриги, как равно и связь его с чешскими политиканами. Но, в конце концов, адмирал не решился на этот крайний, как тогда ему казалось, шаг и пошел на уступки. Гайде была подчинена Западная армия — в оперативном отношении.

Но действия приняли такой оборот, что через два дня уже пришлось этот приказ отменить. «Бессмертный батальон имени генерала Гайды» перешел на сторону большевиков; это печальное явление повторялось почти ежедневно на различных участках фронта Сибирской армии. Неудача ее, вместо обещанных легких успехов, действовала удручающе на войска и на население; а усиливавшаяся пропаганда большевиков и их агентов в Сибири, ввергла массы снова в крайнее нервное состояние, полное волнений и брожения. Этим и объясняются измены воинских частей и переход их на сторону большевиков. Все это происходило как раз в то время, когда внутреннее положение в соседней Западной армии, командование которой в те тяжелые дни адмирал Колчак возложил на меня, — становилось все прочнее; чисто-народное движение против большевиков увеличивалось там с каждым днем. И в моей армии не было ни одного случая измены.

Сибирская армия, так недавно еще сильная и многочисленная, таяла и исчезала. Кроме указанных выше причин, много способствовало этому безостановочное отступление, почти без попыток образовать резервы и переходом в наступление остановить натиск красных. Без боев была оставлена Пермь с заводами, с потерей огромного количества снабжения, складов, с потерей всей нашей речной флотилии. Эта безнадежность, вытекавшая из полного неумения и неспособности фармацевта-генерала, действовала на Сибирские части все хуже и хуже.

В эти дни верховный правитель решил устранить от командования Гайду и заменить его другим лицом. Гайда пытался противодействовать, выступил снова с угрозами, отказался подчиняться. Тогда адмирал Колчак издал приказ об увольнении Гайды в отставку, с лишением его права носить русский мундир.

В особом поезде, увозя все свои ценности, в сопровождении близких ему клевретов, под покровительством чешского национального комитета и француза Жанена — выехал авантюрист Гейдль, минуя Омск, во Владивосток. И там засел он до осени.

***

Мы справились в те дни с бедой. Сибирь, — эта страна неиссякаемых источников, страна будущего, — дала силы, а русская выдержка все переборола. Вместе с отходом вглубь Сибири, мы производили необходимые реформы, пополняли свои ряды и готовились к новому периоду нашей отечественной борьбы.

В тот 1919 год в Сибири была очень мягкая и запоздалая осень. Золотые дни, румяные закаты, нежные зори, и даже ночи были теплые, лишь с легким дыханием приближающейся зимы. Необозримые поля западной Сибири убегали к бледно-голубому горизонту, волнуясь и переливаясь пышными темно-золотыми колосьями созревших хлебов. Урожай был тогда повсюду на редкость обильный. Теплая, сухая осень, напоминала собою весну, и была очень подходящим временем для широких активных действий.

Наши армии снова перешли в наступление и ударили по большевикам. Весь сентябрь и начало октября, без перерыва, мы успешно атаковали красных и разбили в ряде боев их силы. Армия, — действовавшая на главном направлении, вдоль железной дороги Челябинск — Уфа — Самара, была под моим командованием. Три корпуса ее гнали в течение сентября красных от реки Ишима до Тобола, преследовали их на протяжении, более 200 верст. Операции закончились полным успехом. Но дались они нам не легко, потери убитыми и ранеными почти обескровили мою армию. Мы были принуждены, прогнав красных за Тобол, остановиться на этом рубеже, чтобы пополниться, дать частям отдых и снабдить их теплой одеждой для предстоящего зимнего похода.

В штаб моей армии поступали сведения о состоянии большевиков в те дни: их полк, во время ученья за Тоболом, разбежался при появлении кучки конных, принятых красными за наших казаков. А пленные красноармейцы и перебежчики от них показывали в один голос:

— «Вся красная армия решила, что, коли белые будут дальше гнать, дойдем до Челябинска с боями, а там все рассыпемся, разбежимся и комиссаров перебьем…»

Опять был момент перегиба истории. Поддержи нас чешские легионеры, хотя бы одной дивизией, хотя бы всего десятью тысячами из пятидесяти, — то красных не существовало бы, не было бы и угрозы III-го интернационала над всем миром. Русский народ был бы освобожден от кровавой его диктатуры. Но обленившиеся и заплывшие жиром банды чехов предпочитали сидеть в тылу, охраняя с оружием в руках наворованное добро.

А большевики, понимая опасность создавшегося положения, все силы направили против нас, бросили все, что было свободного в резервах, снимая части с других фронтов. В середине октября начались снова ожесточенные кровопролитные бои. Моя армия, не успевшая получить пополнений, таяла с каждым днем. Наконец, на четвертый день непрерывных боев, красным удалось переправиться через Тобол, прорвав растянутый фронт нашего левого фланга. Нестерпимо-мучительно было переживать те дни, когда кучки наших храбрецов, только-что совершивших победоносный марш к Тоболу, были принуждены из-за халатности тыла и преступного предательства, отступать снова на восток.

Весь октябрь и ноябрь шли неравные бои. Большевики не потеряли времени даром. Они влили в свои ряды пополнения, усилились свежими частями и были числом сильнее нас во много раз. Наши белые армии отходили все более на восток, отбиваясь на каждом рубеже, терпя жестокие лишения. Начиналась сибирская зима, а наши части были только наполовину снабжены теплыми вещами и полушубками. Зато чешские склады и вагоны ломились от награбленного русского сукна, обмундирования и теплых вещей.

15 ноября большевики заняли Омск, бывший все время столицей правительства адмирала Колчака. Под прикрытием отступавшей армии, спешно производилась эвакуация на восток в поездах по железной дороге всех раненых, больных, семей офицеров и добровольцев, а также и военных грузов.

Наш план заключался теперь в том, чтобы уйти на зиму в восточную Сибирь, спасти кадры армии и удержать ими на зиму фронт в дефиле, примерно, на линии Мариинска. В течении зимы провести решительные меры для водворения порядка в тылу, извлечь из него все боеспособные элементы, пополнить ряды армии, и весною 1920 года повести новое, решительное наступление на Волгу, для освобождения Москвы.

План этот был тем выполнимее, что массы населения России и Сибири, познавшие на себе всю жестокость и всю нежизненность большевицкого режима, оказывали нам свою полную поддержку. Для выполнения этого плана, в руках отечественных русских сил были три данных, три основы: живая сила армии, выдержавшей все испытания, ее вождь, адмирал Колчак, вера в которого не поколебалась до конца, и государственное русское золото, поезд которого, тридцать полных вагонов, сопровождал адмирала.

И все эти последние русские ценности были погублены предательством чешских легионов.

VI. Чешское предательство

(Ноябрь 1919 — Февраль 1920)

Паническое бегство чешских легионов — Закупорка ими сибирской магистрали — Трагедия русских санитарных и беженских поездов — Мероприятия адмирала Колчака — За кулисами чешского предательства — Восстание, поднятое чехами во Владивостоке — Гайда во главе его — «Меморандум» чехов — Мнение современника — Отъезд адмирала Колчака от армии — Арест его чехами в Нижнеудинске — Пять флагов союзников! — Восстание в Иркутске — Чехи выдают адмирала Колчака революционерам — Цена крови — Приказ большевицкого комиссара Смирнова о расстреле — Приказ передается чехами — Награда чехам от революционеров — Обращение чехов к населению Сибири — Предательство чехами русской армии — Приближение белых к Иркутску и ультиматум чехов — Ненависть Сибири и армии к легионерам — Жестокости легионеров по отношению к военно-пленным — Расстрел музыкантов судетско-немецкой капеллы в Хабаровске — Расправа в Красноярске с пленными венгерскими офицерами

Как испуганное стадо животных, кинулись панически на восток чешские воинские части при первых серьезных неудачах на нашем фронте, когда русские армии отступили за Омск. Разнузданные солдаты чешских легионов, доведенные пропагандой чешского национального комитета и потакательством их главнокомандующего Жанена — почти до степени большевиков, — силой и угрозами оружия отбирали паровозы от не-чешских эшелонов.

Наиболее трудным участком железной дороги сделался узел станции Тайга; на магистраль здесь выходила Томская ветка, на которой была расположена самая худшая из трех чешских дивизий — 2-ая. Ни один поезд не мог пройти восточнее станции Тайга. На восток от нее двигались бесконечной лентой исключительно одни чешские эшелоны, увозившие не только откормленных на сибирских хлебах, здоровых и сильных мужчин, дезертиров и военно-пленных, но и награбленное ими на многие сотни миллионов долларов русское имущество. Число чешских эшелонов было непомерно велико, — надо вспомнить, что на 50.000 чехов было ими захвачено свыше 20.000 вагонов.

Западнее станции Тайга образовалась железнодорожная пробка, которая с каждым днем увеличивалась. Из русских эшелонов, стоявших западнее Новониколаевска, раздавались мольбы, а затем понеслись вопли о помощи, о присылке паровозов. Помимо риска попасть в лапы красных, вставала угроза смерти в нетопленых вагонах от голода. Завывала свирепая сибирская пурга, усиливался и без того крепкий мороз. На маленьких разъездах и на перегонах между станциями стояли десятки эшелонов с ранеными и больными, с женщинами, детьми и стариками. И не могли их продвинуть вперед, не было даже возможности подать им хотя бы продовольствие и топливо. Положение становилось поистине трагическим: тысячи страдальцев русских, обреченных на смерть, — а с другой стороны, десятки тысяч здоровых чехов, стремящихся ценою жизни русских спасти свою шкуру.

Командир чешского корпуса — Ян Сыровой — уехал в Красноярск, их главнокомандующий, глава французской миссии, генерал-лейтенант Жанен, сидел уже в Иркутске. Все мероприятия русского министра путей сообщения, инженера Устругова, — не взирая на его кипучую деятельность и полную самоотверженность на самых трудных местах, — оставались безрезультатными. Одичавшая от страха чешская толпа дезертиров продолжала бесчинствовать. На телеграммы адмирала Колчака к Сыровому и Жанену с требованием прекратить гнусные безобразия чешского корпуса, — оба отвечали, что они бессильны остановить «стихийное» движение. Ян Сыровой вскоре принял недопустимо наглый тон, примешивая к своим отговоркам обвинения русского правительства в его «реакционности и недемократичности».

В те дни начала декабря 1919 года наступило для русских людей и армии самое тяжелое время. Все усилия, жертвы и подвиги за весну, лето и осень в борьбе с красным интернационалом были подвергнуты страшному испытанию. И мы вышли бы из него с успехом, если бы не этот предательский удар в спину от «братушек»-чехов… Удар этот был нанесен в самый критический момент. Это, поистине, каиново дело корпуса чешских легионеров. Новый «анабазис!..»

Вот, краткое описание со слов очевидца происходившей тогда трагедии на железной дороге к западу от станции Тайга.[34]

«Длинной лентой между Омском и Новониколаевском вытянулись эшелоны с беженцами и санитарные поезда, направлявшиеся на восток. Однако, лишь несколько головных эшелонов успели пробиться до Забайкалья, все остальные безнадежно застряли в пути.

Много беззащитных стариков, женщин и детей были перебиты озверевшими красными, еще больше замерзло в нетопленых вагонах и умерло от истощения или стали жертвой сыпного тифа. Немногим удалось спастись из этого ада. С одной стороны надвигались большевики, с другой лежала бесконечная, холодная Сибирская тайга, в которой нельзя было разыскать ни крова, ни пищи.

Постепенно замирала жизнь в этих эшелонах смерти. Затихали стоны умирающих, обрывался детский плач, и умолкало рыдание матерей.

Безмолвно стояли на рельсах красные вагоны — саркофаги со своим страшным грузом, тихо перешептывались могучими ветвями вековые сибирские ели, единственные свидетели этой драмы, а вьюги и бураны напевали над безвременно погибшими свои надгробные песни и заметали их своим белым саваном.

Главными, если не единственными виновниками всего этого непередаваемого словами ужаса были чехи.

Вместо того, чтобы спокойно оставаться на своем посту и пропустить эшелоны с беженцами и санитарные поезда, чехи силою стали отбирать у них паровозы, согнали все целые паровозы на свои участки, и задерживали все, следовавшие на запад. Благодаря такому самоуправству чехов, весь западный участок железной дороги сразу же был поставлен в безвыходное положение.»

Русский народ проклял тогда чехов, совершавших это позорное каиново дело.

Верховный правитель, адмирал Колчак, пытался все время остановить безобразия легионеров. Их главарю Сыровому было заявлено, что, если чехи не перестанут своевольничать, то русское командование пойдет на самые крайние меры. Одновременно командующему войсками Забайкальского военного округа, генералу атаману Семенову был послан шифрованной телеграммой приказ — занять все тоннели на Кругобайкальской железной дороге: а в случае, если чехи не изменят своего образа действий, не прекратят своеволий, будут также панически-нагло рваться на восток, — то приказывалось один из тоннелей взорвать. На такую крайнюю меру верховный правитель пошел потому, что чаша русского терпения переполнилась: чешские полки начали пускать в дело оружие, отнимая все паровозы, не пропуская теперь ни одного поезда, кроме своих, на восток — в своем стремлении удрать скорее к Тихому океану.

«Мотивы предательства чехами эшелонов с русскими беженцами, т. е. с ранеными, больными и семьями офицеров и добровольцев, будут понятны, если мы обратимся к цифрам,» — пишет[35] один из авторитетных очевидцев, генерал-лейтенант ***. — «Цифры же говорят нам следующее: более 50 процентов имевшегося в руках чехов подвижного состава было занято под запасы и товары, правдами и неправдами приобретенные ими на Волге, Урале и в Сибири. Для эвакуации этих запасов были захвачены чехами все паровозы. Тысячи русских граждан, женщин и детей были обречены на гибель ради этого проклятого движимого имущества чехов. Не будет преувеличением сказать, что русской кровью пропитан каждый фунт кофе, каждый кусок хлеба и тюк товара, вывезенные из Сибири в Чехию».

Но этого мало. Чехам, для завершения их дьявольского плана было необходимо предать на уничтожение и русскую государственность, т. е. власть адмирала Колчака, признанную в то время всей национальной Россией; им надо было погубить и русскую армию. Для этого чешским национальным комитетом были организованы в тылу армии восстания.

Первое восстание было поднято во Владивостоке (17 ноября 1919 года). Гайда, этот герой темных интриг, живший во Владивостоке в отдельном вагоне, под особым покровительством некоторых «союзных» миссий и чешских политиканов, — сформировал штаб, собрал банды чехов и русской голытьбы, главным образом, портовых рабочих, и поднял бунт, открытое вооруженное восстание. Сам Гайда появился в генеральской шинели, опять без погон, призывая всех к оружию за новый лозунг: «Довольно гражданской войны. Хотим мира!»

Средство, испытанное Лениным и Троцким еще осенью 1917 года, приведшее к развалу русской армии…

Но на другой же день около Гайды появились «товарищи», его оттерли на второй план, как лишь нужную им на время куклу. Были выкинуты лозунги: «Вся власть советам! Да здравствует российская социалистическая федеративная советская республика!»

На третий день бунт был усмирен учебной инструкторской ротой, прибывшей с Русского Острова; банды рассеяны, а Гайда, с некоторыми из его сотрудников, арестованы. Да и не представлялось трудным подавить это восстание, так как оно не встретило ни у кого поддержки. Народные массы Владивостока были поголовно против бунтовщиков.

Адмирал Колчак послал телеграмму-приказ: судить всех изменников, и в том числе Гайду, военно-полевым судом, причем, в случае присуждения кого-либо из них к каторжным работам, верховный правитель, на основании его права, в той же телеграмме повышал это наказание — до расстрела.

«Чехи, для выручки своего агента,» — пишет генерал-лейтенант ***, — «прибегли к излюбленному шантажному приему — запугиванию союзников и Розанова возможным вооруженным выступлением чешских солдат на выручку Гайды.»[36] И, к сожалению, командовавший тогда Приморским военным округом, генерал Розанов, проявил излишнюю непонятную мягкость, приказа не выполнил, а донес по телеграфу, что должен был, вследствие требования союзных миссий, передать Гайду и его начальника штаба, чеха Гусарека чехам, на поруку их генерала Чечека.

Когда владивостокские газеты отозвались о Гайде по его заслугам, как о трусе и авантюристе самой низкой марки; о том, что он оставил свою родину австрийским фельдшером с несколькими кронами в кармане, а возвращается теперь туда чешским генералом и очень богатым человеком; что, видимо, чехи имеют понятие о доблести и чести совсем иное, чем все прочие люди, — то дипломатический представитель Чехо-словакии выступил с требованием прекратить нападки на Гайду, — ввиду его «прежних заслуг перед Россией…»

На это в русских газетах был дан ответ, что заслуг за Гайдой перед Россией не числится. Но, если бы даже такие заслуги и были в прошлом, — …то не следует забывать, что до своего предательства и Иуда Искариот был апостолом Спасителя…

Чтобы покончить с этим печальным и гнусным эпизодом, остается упомянуть, что руководителем всего заговора был Гирса. Чешский штаб снабжал заговорщиков оружием и снаряжением. Для своей пропаганды и на расходы по восстанию Гайда сумел мошенническим путем, при помощи подложного ордера, получить из русской кредитной канцелярии 300.000 иен.[37] Доктор Гирса, состоявший официальным представителем новорожденной Чехословацкой республики при Омском правительстве, послал после падения Омска Гайде во Владивосток телеграмму следующего содержания: «Начинайте, все готово.»

Все относится к тому, что Бенеш в своей книге (см. стр. 69), отмечает, как особые заслуги чехов в Сибири, на которых всего лучше обнаружился «гений их, чешской, расы.»

Почти одновременно с восстанием во Владивостоке, появился так называемый меморандум чехов, за подписями доктора Гирса и Б. Павлу, — обращенный ко всем «союзным правительствам». Более наглого вмешательства в чисто-русские внутренние дела нельзя себе представить. Чехи, т. е. те, кто проявил себя как воры, трусы и дезертиры, говорили в этом меморандуме языком законности и высшего права, они надели маску гуманности — и требовали или вывоза их на родину или «предоставления им свободы воспрепятствования бесправию и преступлению, с какой бы стороны они не исходили»…

В начале меморандума, эти обогатившиеся русским добром и золотом политические шулера обращаются к «союзным державам с просьбой о совете, каким образом чехо-словацкая армия могла бы обеспечить собственную безопасность и свободное возвращение на родину, вопрос о чем разрешен с согласия всех союзных держав…»

Далее говорится о произволе русских военных органов, об «обычном явлении расстрелов без суда представителей демократии по простому подозрению в политической неблагонадежности», «об ответственности за все это перед судом народов всего мира, почему мы, имея вооруженную силу, не воспротивились этому беззаконию…»

Это точные цитаты из документа. И все в них — от начала и до конца — ложь, даже касательно расстрелов так называемой русской демократии, т. е. полу-большевиков и им сочувствующих.

К сожалению, это было не так, — ибо, если бы, действительно, это широко применялось, то был бы жив до сих пор наш вождь, адмирал Колчак, существовала бы его армия и сумела бы она освободить многострадальную Россию от кровавых натисков интернационала. И тогда чехи, действительно стояли бы перед судом народов мира, но за воровство, за предательство, за насилия и убийства безоружных.

Во всем меморандуме, правда, лишь в его начале, — а именно, в просьбе совета, каким образом чешским эшелонам выбраться из Сибири на родину и вывезти все захваченные богатства. Цель же меморандума была одна — оправдать заранее участие чешских войск в мятежных и изменнических восстаниях.

И цепь этих гнусных предательств чехов продолжалась. Генерал-лейтенант *** пишет об этом так:[38]

«Чехи лгут, ссылаясь на стихийность всего происшедшего. Хаос на Сибирской железной дороге был создан самими же чехами, притом совершенно преднамеренно, по заранее разработанному плану.

Как ни тяжело сложилась обстановка на железной дороге, но значительную часть погибших эшелонов спасти все же было возможно.

Начать с того, что, по местным условиям, большевики не могли наступать быстро, тем более, что уцелевшие части Сибирской армии далеко не потеряли своего высокого воинского духа.

Войска, совершившие в 40-градусный мороз легендарный поход через всю Сибирь и дошедшие до Забайкалья, не будь у них в тылу анархии, созданной чехами, конечно, смогли бы оказать наступлению красных более или менее упорное сопротивление. Независимо от сего, в Новониколаевске находилась вполне боеспособная и дисциплинированная польская дивизия. Большевицкие отряды вдоль линии железной дороги были сравнительно немногочисленны. Здоровые, сытые чехи, имевшие броневые поезда, без особого труда могли обеспечить железную дорогу от их нападений. Что касается до восстаний в Красноярске и Иркутске, то последние были организованы при ближайшем содействии самих чехов.»

Чтобы обеспечить свой выезд из Сибири со всем награбленным имуществом, золотом и деньгами, чехам было необходимо свалить правительство адмирала Колчака и помочь большевикам уничтожить русскую армию.

К великому несчастью адмирал Колчак тогда продолжал все еще относиться с доверием к военному представителю Франции, генералу Жанену. Он дал себя уговорить и, вопреки настойчивому предупреждению своих ближайших помощников, отделился от армии, поехал вперед с пятью поездами, один из которых был полон золотого российского государственного запаса. Адмирал сделал величайшую ошибку, за которую заплатил жизнью своей, а мы разгромом наших сил.

Чехи пропустили поезда адмирала на восток, но уже за Красноярском были допущены только два поезда. И сейчас же вслед за тем в этом городе было поднято восстание с тем же лозунгом, что и во Владивостоке: «Довольно гражданской войны!..» Этим восстанием адмирал был отрезан от армии.

Когда поезда адмирала Колчака подошли к станции Нижнеудинск, то они оказались окруженными чешскими ротами с пулеметами. Это произошло 18 декабря 1919 года. Небольшой конвой адмирала приготовился к бою. Но верховный правитель России запретил предпринимать что-либо до окончания переговоров. Он хотел лично говорить с Жаненом.

Напрасно штаб адмирала добивался этого «высокого представителя союзной страны», делая попытки пригласить его к прямому проводу. Жанену было некогда. Он не мог выбрать времени, чтобы переговорить с верховным правителем России! Жанен стремился скорее выехать из Иркутска на восток.

В Иркутске самом, после выступления чехов против Колчака, власть, с их же опять-таки помощью, была захвачена полу-большевиками, под названием «Политический центр». Верные правительству войска после двухдневных боев на улицах города были принуждены отступить на восток, в виду явно угрожаемого положения, занятого легионерами. Чехи предательски напали на отряд генерала Скипетрова, высланный из Читы атаманом Семеновым на помощь Иркутску. Чехи, окружив этот отряд, обезоружили его; причем в награду себе за это новое предательство, они присвоили денежный ящик отряда.

Жанен прислал адмиралу Колчаку телеграмму, в которой, среди обычных учтивостей, он просил адмирала — для его же благополучия — подчиниться неизбежному и отдаться под охрану чехов. Иначе он, генерал Жанен, снимает с себя всякую ответственность. Как веский аргумент, для убеждения адмирала и его приближенных, в телеграмме Жанена было высказано, что адмирал Колчак будет охраняться чехами под гарантией пяти великих держав. В знак чего на окна вагона, — единственного, который чехи ему и свите предоставили, — были по приказу Жанена навешаны пять флагов: великобританский, японский, американский, чешский и французский.

Конвой верховного правителя был распущен. Охрану несли чехи. Но, понятно, это была не почетная охрана вождя, а унизительный караул пленника.

Один из современников и участников большой сибирской драмы, который может стоять вне подозрений в реакционности и анти-демократичности, так рассказывает об этом предательстве:[39]

«Восстание в Иркутске началось, когда Жанен и чехи решили избавиться от адмирала Колчака и заменить его эс-эровской властью. Цель их была — дать чехам возможность бесконтрольно вывезти из России их имущество и ценности. Еще раз, накануне своего ареста в Нижнеудинске, адмирал Колчак послал во Владивосток телеграфный приказ о проверке огромного имущества, товаров и ценностей, вывозимых чехами на родину. Никаких переговоров Жанен о пропуске вагона адмирала Колчака не вел, да и надобности не имел, так как вся магистраль восточнее Иркутска была в его руках.»

Поезд с вагоном адмирала Колчака и золотой запас медленно подвигались на восток. На станции Черемхово, где находятся большие каменно-угольные копи, была сделана первая попытка со стороны большевиков овладеть этими обеими ценностями. Большевики-рабочие, уже вооруженные к тому времени с помощью чехов, захватили власть в Черемхово и потребовали выдачи им адмирала Колчака и золота. Чешскому коменданту было предписано свыше уладить этот инцидент и пойти на компромисс, допустив к участию в охране также и отряд рабочей красной гвардии.

Когда подъезжали к Иркутску, тот же чех-комендант поезда предупредил некоторых офицеров из свиты адмирала, чтобы они уходили, так как дело безнадежно. На вопрос, какая же именно грозит опасность, ответа не было дано. А когда адмирал потребовал этого ответа, то чешский комендант попросту уклонился и доложил, что ему ничего неизвестно, что генерал Сыровой ведет переговоры по прямому проводу с Жаненом, находящимся на станции Байкал.

В полной неизвестности прошла ночь. Утром вагон с адмиралом был подан на станцию Иркутск и поставлен на запасном пути на задний тупик. По словам сопровождавших адмирала лиц — чувствовалось, что нависло что-то страшное, молчаливое и тяжелое, как самое гнусное преступление. Верховный правитель, увидав на путях станции Иркутск японский эшелон, послал туда с запиской своего адъютанта, старшего лейтенанта Трубчанинова; но чехи задержали его, вернули в вагон и не дали возможности исполнить поручение. Японцы не предприняли ничего, так как они верили заявлению генерала Жанена, что охрана чехов надежная и, что адмирал Колчак будет в безопасности вывезен на восток. Это заявление мне лично было сделано спустя несколько месяцев со стороны японских официальных лиц.

Чины свиты адмирала Колчака так передают дальнейший ход событий:

Около 4 часов дня чешский офицер явился к адмиралу и заявил, что решено выдать его революционному правительству Иркутска.

— «Почему?!» — спросил адмирал Колчак, и его пылающие глаза смотрели прямо на чеха. Тот опустил свой взор и забегал им по сторонам.

— «Революционные власти Иркутска ставят выдачу Вас условием пропуска всех чешских эшелонов за Иркутск. Я получил приказ о Вашей выдаче от нашего генерала Сырового…»

— «Но как же, мне генерал Жанен гарантировал безопасность?… А эти флаги?!» — показал адмирал Колчак на молча и убого висевшие флаги — великобританский, японский, американский, чешский и французский…

Чех молчал, потупясь в землю, не смея поднять глаз.

— «Значит, союзники меня предали!» — вырвалось у адмирала,

Через некоторое время в вагон вошли представители этой новой революционной власти, полу-большевики, в сопровождении конвоя от своей красной гвардии. Чехи передали им верховного правителя России. В сопровождении нескольких адъютантов адмирала Колчака повели пешком в городскую тюрьму города Иркутска. Туда же отправили и его премьер-министра Пепеляева.

«Революционная власть города Иркутска торжественно заявила, что она назначает чрезвычайную комиссию для расследования преступлений адмирала Колчака и его премьер-министра Пепеляева, виновных в преследовании демократии и в потоках пролитой крови.»

А. Гутман-Ган определяет, что «голова адмирала Колчака была залог в руках чехов.» Искусная инсценировка «народных восстаний с помощью эс-эров (полубольшевиков) была проведена чехами, чтобы генерал Жанен мог представить верховным союзным комиссарам бесспорные факты народной воли, требующей свержения белой диктатуры.» Гутман-Ган устанавливает, что Жанен и чехи были связаны между собой общностью интересов и солидарностью действий.

Со стороны большевиков, — которых никто не может заподозрить в единомыслии с нами, белыми, — есть также свидетельства низости и подлого предательства чехов. Председатель Иркутского революционного комитета Ширямов, пишет: «Голова адмирала Колчака должна была служит выкупом за свободный уход чехов на восток.»

Другой, еще более видный большевик, председатель Сибирского революционного комитета Смирнов, в его книге «Борьба за Урал и Сибирь», приводит договор, заключенный между ним и чешским командованием на станции Куйтун в 9 часов утра, 7 февраля 1920 года, Пункт 5-й этого договора гласил:

«Чешские войска оставляют адмирала Колчака и его сторонников, арестованных иркутским революционным комитетом, в распоряжение советской власти, под охраной советских войск и не вмешиваются в распоряжения советской власти по отношению к арестованным.»

В тот же день Смирнов послал в Иркутск телеграмму с приказом расстрелять адмирала Колчака. Большевик Смирнов говорит об этом так:[40] «Нас отделяло от наших товарищей в Иркутске пятьсот-верстное расстояние. Каким же образом нам удалось сноситься с осажденными в Иркутске товарищами? И даже по такому щекотливому вопросу, как судьба верховного правителя? К немалому нашему удивлению чешское командование, давая нашей делегации провод для сообщения в Иркутск о ходе мирных переговоров, не чинило препятствий к передаче вышеуказанной телеграммы Иркутскому революционному комитету о расстреле адмирала Колчака.»