Шизо и Цикло.Присмотрись,кто рядом с тобой.Психологический определитель

Мы сейчас коротко описали «ядерный», как говорят психиатры, вариант шизотимной конституции. Живая жизнь, как водится, много сложнее. Чистые типы вообще встречаются нечасто. В клинике вы найдете, кроме типичных астеников, и атлетов, и всевозможных диспластичных (неладно скроен, но крепко сшит, говорят в народе), и даже пикников, только каких-то не таких. Что поделаешь – шизофрения многолика, велик и разброс среди шизофренических типов.

Почти в любом учебнике можно прочитать примерно следующее. Шизоиды живут преимущественно событиями внутренней жизни, а их эмоции колеблются между полюсами эмоциональной сензитивности и тупости (нечувствительности). Первые отличаются повышенной ранимостью, сентиментальностью, обидчивостью, тонкостью чувств, мимозоподобностью натуры. Они непроизвольно отталкиваются от грубой житейской прозы, уходя в мир внутренних переживаний. Вторые, тяготеющие к полюсу эмоциональной нечувствительности, отличаются холодностью, неприступностью, сдержанностью, равнодушием. При этом характерная черта любого шизоида – аутизм (погруженность в себя). Причины их необщительности различны – от робости и тревоги до подчеркнутой холодности и активного неприятия других.

Казалось бы, не поспоришь, но вышеприведенная выжимка далеко не исчерпывает богатейшую палитру шизотимических типов и вдобавок грешит изрядным упрощенчеством. Все верно: среди шизоидов попадаются и мимозоподобные, и эмоционально тупые. Но есть, скажем, тип, получивший название «плотоядного» (он замечательно представлен на полотнах мастеров Ренессанса), – энергичный, остроумный, язвительный, повышенно эротичный, с острым индуктивным умом. Владимир Леви пишет о нем так: «Может дать внезапный, буйный психоз, но опасность шизофренического распада ничтожна, очень сильный тип». Попробуйте найти здесь хотя бы тень мимозоподобности или эмоциональной холодности! А хрестоматийная сладкая парочка, кочующая из учебника в учебник? Дон Кихот и Санчо Панса – классический шизоид в сопровождении не менее классического циклоида. Никто никогда не сомневался, что рыцарь Печального Образа проходит по ведомству акцентуаций шизоидного круга (как минимум), но где же здесь пресловутая мимозоподобность? Это идеалист до мозга костей, готовый жизнь положить за други своя, непреклонный боец, разящий все окружающее во имя торжества неких абстрактных принципов, падающий и поднимающийся вновь. Да, эти принципы часто нелепы и невразумительны, даже смешны, но кто упрекнет нашего героя в холодности и равнодушии? Нет, что-то здесь не так.

Кстати говоря, необщительность шизоидов, ставшая притчей во языцех, тоже не более чем миф. Никто не собирается ломиться в открытую дверь: некоторый аутистический «рудимент» в их поведении, безусловно, имеет место, особенно по сравнению с классическими циклотимиками. Но дело заключается все-таки не в наличии или отсутствии коммуникабельности как таковой, а в качестве этого процесса. Задушевной циклотимической непринужденности, когда беседа катится как по маслу, а партнер понимает вас с полуслова, от шизоида вы не добьетесь никогда. Некоторая отчужденность и дистанция остаются всегда, даже если с обеих сторон прилагаются самые искренние усилия. Если же шизотимик стремится преодолеть свою замкнутость во что бы то ни стало, то получается неуклюжее самораздевание, только усиливающее неловкость. Естественности нет и в помине. Эрнст Кречмер сказал очень точно: «Обычный человек чувствует вместе с циклотимиком и против шизотимика».

Пожалуй, только одно качество роднит всех шизотимиков: очевидное тяготение к теоретическим построениям, абстрактным схемам и заковыристым классификациям в ущерб эмпирике и конкретике. Этим, к сожалению, зачастую грешат даже глубокие умы. Как известно, Георг Гегель в ответ на упрек, что некоторые положения его всеобъемлющей философской концепции не соответствуют фактам, ответил: «Тем хуже для фактов».

Итак, каков все-таки портрет типичного шизоида? Они обыкновенно импонируют – как люди странные и непонятные, от которых не знаешь, чего ждать. Их мимика либо бедна, либо преувеличена до гримас. Пластика или предельно вычурна и манерна, или назойливо стереотипна, или, наконец, просто скудна до крайности. Общей чертой моторики шизоидов можно считать отсутствие гармоничности, естественности и эластичности. Нет и удивительной двигательной одаренности синтонного пикника. Походка стремительная, летящая, с какими-то нелепыми вывертами и подскоками либо, наоборот, скованная и несколько неуклюжая. Встречаются среди них люди, поражающие почти военной выправкой (но при этом никогда не бывшие на военной службе), двигающиеся наподобие деревянных кукол, («...я заметил, что он не размахивал руками – верный признак некоторой скрытности характера». Так М. Ю. Лермонтов устами своего героя описывает походку Печорина, который является безусловным alter ego[1] автора, типичного, кстати сказать, шизоида.)

Речь шизоидов или подчеркнуто модулированная, скандированная, по типу чтения вслух «с выражением», или, наоборот, невнятная, бормочущая, переходящая в лихорадочную скороговорку. Так читал свои стихи поэт-футурист Велимир Хлебников (по воспоминаниям современников): начинал бодро и размеренно, затем скатывался в невнятное бормотание, а потом вдруг неожиданно обрывал себя на середине строки и со словами «ну и так далее» сходил со сцены. У других в построении речи преобладают напыщенность, патетичность и витиеватость.

Почерк шизоидов представляет богатый материал для изучения. Он либо чрезвычайно отчетливый, с отдельно стоящими аккуратными буквами, либо нарочито причудливый, с особым наклоном букв и всевозможными завитками, либо неряшливый, стелющийся, неуверенно-детский. Очень часто встречаются зубчатые острые линии. Шизоидный почерк был у Лермонтова, Ницше, Скрябина, Суворова.

В работе шизоиды редко следуют чужим указаниям, упрямо делая все так, как им нравится, руководствуясь иной раз чрезвычайно темными и малопонятными соображениями. Некоторые из них вообще оказываются неспособными к профессиональной деятельности, особенно к службе под чужим началом. Могут немотивированно отказаться от выполнения задания, часто меняют место работы без достаточных на то оснований и т. д. Все это страшно мешает их карьере. Чудаки и эксцентрики, они могут решительно разорвать последние нити, связывающие их с обществом, и податься, например, в бродяги. Среди последних всегда присутствует некоторое количество шизоидов, которые выбрали этот путь из-за неумения и нежелания втиснуть свою оригинальную и не выдерживающую подчинения личность в узкие рамки культурной жизни. С другой стороны, надо иметь в виду, что при наличии художественной или интеллектуальной одаренности шизоиды способны к чрезвычайно большим достижениям, особенно ценным благодаря их независимости и оригинальности.

Владимир Леви, описывая своего приятеля студенческих лет, ставшего впоследствии известным иммунологом, дал очень выразительный портрет классического, честного шизоида. «Уже тогда я еще безотчетно, но безошибочно ощутил, что ты эмоционально – иностранец и всегда им останешься. Это ощущаю не я один, а все в той мере, в какой они сами туземцы, и ты это знаешь. Какое-то время я был твоим гидом-переводчиком, и, видимо, неплохим, раз я все еще тебе нужен.

Самую захудалую столовую твое появление превращает в таверну; сигарета в твоей руке приобретает всю возможную романтическую нелепость». И далее: «Своеобразием своих манер ты производишь впечатление неотразимо психопатическое. Между тем ты один из самых душевно здоровых людей, которых я знаю».

Кречмер, набрасывая широкими мазками палитру шизотимических типов, выделил три их разновидности:

повышенно чувствительных (сензитивный тип);

чрезмерно активных, настойчивых, склонных к образованию сверхценных идей (экспансивный тип);

пассивных бездеятельных созерцателей (вялый тип).

Мы не будем подробно разбирать кречмеровскую типологию, а скажем только, что почти всем шизоидам свойственны известная холодность, отчужденность и некоторая замкнутость, своеобразная отгороженность от окружающих. С таким человеком можно прожить бок о бок не один десяток лет, так толком его и не узнав. Главная общая их черта – эмоциональная сухость, сочетающаяся с парадоксальностью мышления, эмоций и представлений.

Диапазон шизоидных характеров очень широк. Мы найдем тут ледяных аристократов с утонченными манерами и низкими страстями, патетических идеалистов не от мира сего и холодных, властных трибунов, неумолимо идущих к ведомой им одним цели буквально по головам. А рядом, в несомненной генетической близости, обнаружатся никчемные бездельники, взрывчатые, возбудимые, вспыхивающие, как порох, эмоционально тупые. Здесь же окажутся субъекты с паранойяльным складом личности (паранойя переводится как «околоумие») – жуткие склочники и сутяги, всегда взвинченные, ни с кем и нигде не уживающиеся, находящиеся в состоянии перманентной борьбы со всем миром и «могущие покрыть своими письмами и заявлениями всю поверхность земного шара» (В. Леви).

При наличии высокой интеллектуальной одаренности это небожители и аристократы духа (Ньютон, Кант, Спиноза, Тейяр де Шарден), творцы высоких абстракций и изысканных парадоксов, в разреженном воздухе которых трудно дышать обычному человеку. Великие реформаторы и революционеры, готовые во имя торжества своих идей, всегда однозначно понятых, перерезать глотку всему человечеству, тоже очень часто из их числа. Все почти непреклонные фанатики от религии и политики – Кальвин, Робеспьер, Ленин, Троцкий – подпадают под эту категорию. В скобках заметим, что с вождем мирового пролетариата все обстоит не так просто: ленинская взрывчатость и брутальность позволяют заподозрить в нем скорее эпилептоида, но шизорадикал здесь, несомненно, тоже присутствует.

О содержании шизоидной психики вообще говорить очень трудно, так как поведение шизоидов не дает о нем, как правило, никакого представления. Здесь как никогда уместно высказывание Кречмера о том, что «многие шизоиды подобны лишенным украшений римским домам, виллам, ставни которых закрыты от яркого солнца, но в сумерках их внутренних покоев справляются пиры». Это тем более справедливо, что даже в том случае, когда вы имеете дело со сравнительно примитивной натурой, лишенной высоких интеллектуальных порывов, вы все равно моментально натыкаетесь на некую неистребимую грань, разделяющую личность надвое. Поверхность и глубина, очевидное и подтекст... Казалось бы, никаких подземных источников нет и в помине, а вот на тебе: за кадром упорно остается нечто неуловимое, прячущееся от яркого света. Возможно, все дело в особенностях глубинной организации психики. Циклотимик в каждый отдельно взятый момент занят чем-то одним, вполне определенным (это было показано в психологических исследованиях). Его внимание хорошо распределяется во времени, но с трудом – в пространстве. Шизотимик же, напротив, легко растекается мыслию по древу: одновременно читает и слушает, поддерживает беседу, а думает при этом о своем. Со стороны это выглядит как отрешенность.

Очень важно помнить, что большинство шизоидов крайне своеобразно приспосабливаются к действительности. Мир для них предстает отраженным в кривом зеркале: отдельные части они видят отчетливо, но вот пропорции между этими частями искажены до неузнаваемости. Особенно трудно им проникнуть в душевный мир других людей; как раз тут проходит, если можно так выразиться, фундаментальный водораздел между особенностями циклоидной и шизоидной психики. То, что у циклотимика получается само собой, требует от шизоида поистине титанических усилий. Чужие переживания для него – тайна за семью печатями. Кречмер назвал эту их специфическую особенность «аффективным резонансом». У шизоидов часто можно обнаружить тонкое эстетическое чувство, большой пафос и способность к самопожертвованию в вопросах принципиальных и общечеловеческих, но понять горе и радость реальных людей, даже своих близких, им труднее всего. Все их душевные движения, даже самые элементарные, протекают по крайне запутанным и извилистым путям, образуют чрезвычайно причудливые ассоциативные сочетания, подвергаясь совершенно непонятным, на первый взгляд, извращениям.

Под стать эмоциональной дисгармонии и течение интеллектуальных процессов. Если мышление циклотимика конкретно и пластически образно, то у шизотимика преобладают схемы, абстракции и символика. Налицо полное торжество общих принципов. Упрямые факты не лезут в умозрительную схему? Что ж, они будут либо проигнорированы, либо втиснуты туда с кровью, как в прокрустово ложе, невзирая ни на что. Несогласие с очевидностью редко смущает шизоида, и он безо всяких колебаний назовет черное белым, когда этого потребуют его формальные построения. Особенно следует подчеркнуть стремление к сближению далековатых понятий, которые в действительности ничего общего между собой не имеют. Этот своеобразный дефект логического чувства нередко приводит к тому, что мысль шизоида движется к цели необыкновенно извилистым путем, через пень-колоду по принципу «левой рукой – правое ухо».

Если же учесть тот факт, что шизоиды, как правило, мало внушаемы и даже более того – упрямы и негативистичны, то мы сможем легко ответить на сакраментальный вопрос, почему среди выдающихся ученых, особенно в сфере точных наук, так много людей с отчетливым преобладанием шизорадикала. Творчество выдающихся ученых – глубокомысленных метафизиков, систематиков, гениальных революционеров в науке, опрокидывающих замшелые парадигмы, – почти обязательно несет на себе печать некоего благородного безумия. Тут можно вспомнить известное высказывание Нильса Бора по поводу гипотезы, представленной на суд уважаемого синклита, что теория эта, разумеется, безумна, но весь вопрос в том, достаточно ли она безумна для того, чтобы быть истинной.

Обычный человек, в меру социализованный и критичный, склонен сомневаться в достоверности полученных им результатов, особенно если они принципиально расходятся с общепринятыми представлениями. Слишком велико давление среды, особенно важно мнение коллег. Шизоида такие пустяки не трогают. Будучи человеком «кривой логики», а также в силу полнейшего равнодушия к мнению окружающих (он всегда знает, как надо) и благодаря своей уникальной способности к неожиданным сопоставлениям несопоставимых вещей, он легко идет ва-банк, с бестрепетной отвагой преображая (иногда до неузнаваемости) лицо той дисциплины, в которой работает. Излишне говорить, что одних только шизоидных черт характера для такого подвига недостаточно. А вот если к железобетонной уверенности в собственной правоте присоединяются оригинальный талант и высокий профессионализм, то образовавшаяся в результате гремучая смесь творит чудеса, создавая подлинных революционеров в любых областях знания.

А всегда ли так плоха пресловутая кривая логика? Некоторый процент чудаков просто необходим. И слава богу, что живут на свете люди, хронически не умеющие мыслить стереотипно, потому что без этого необходимого витамина (о фундаментальной науке мы даже не говорим) невозможно себе представить, например, сколько-нибудь серьезной поэтической оригинальности. Между прочим, люди с так называемым дефектом логического чувства хороши еще и тем, что им можно беспрепятственно вывалить любую галиматью, не успевшую отлиться во что-то удобоваримое. Они (и только они) вас как раз поймут и оценят, потому что вообще замечательно понимают все неясное.

Кстати говоря, было бы весьма любопытно проследить соотношение радикалов «шизо» и «цикло» в искусстве. Кречмер, например, полагал, что полнокровная реалистическая проза – это безусловная вотчина циклотимиков (Бальзак, Золя, Рабле), а моральное проповедничество – удел шизотимиков par excellence[2] (Шиллер, Руссо). Здесь нужно быть вдвойне осторожным, потому что столь тонкие материи, зыбкие и неоднозначные, оставляют широчайший простор для разного рода субъективных истолкований. Но кое-что тем не менее брезжит: утонченные эстеты, озабоченные в основном формальной стороной дела и стилистическими изысками (достаточно назвать Чюрлениса или Дали), тяготеют все-таки преимущественно к шизотимному полюсу.

Сказанное, конечно, не означает, что можно ставить знак равенства между одаренностью и тем или иным типом характера. Собственно, об этом мы уже говорили. Характерологические особенности могут в лучшем случае ускорить (или, наоборот, затормозить) развертывание творческих потенций индивида. Еще Кречмер отмечал, что психопатия – не входной билет на Олимп наук и искусств, что имеются высокоинтеллектуальные и слабоумные психопаты, так же как и высокоинтеллектуальные и малоодаренные обычные люди. Проиллюстрируем эту нехитрую максиму двумя примерами.

Первый случай был описан чешским психиатром Стухликом. В течение нескольких лет он наблюдал талантливого математика, заболевшего шизофренией. По словам больного, много лет назад, когда он был совсем молодым человеком, на окраине деревни, где он тогда жил, потерпел аварию летательный аппарат неизвестного типа. Весь экипаж погиб, а в живых осталась только одна девушка, которая впоследствии стала женой больного. От нее он узнал, что это был космический корабль, прилетевший с планеты Астрон. С тех пор жизнь больного решительно переменилась. Он приступил к составлению словарей и грамматик основных языков, распространенных на мифической планете. Он рисовал географические карты, готовил пространные сводки и толстенные справочники, касающиеся народонаселения далекой планеты, ее экономической и политической жизни. Дошло до того, что больной составил даже расписание поездов на одной из крупнейших железнодорожных станций Астрона. Наиболее полно был разработан язык исхи (выдуманный, разумеется, самим больным). Грамматика этого языка оказалась настолько подробной и пригодной к практическому использованию, а словарный состав – столь обширным, что больной без труда разговаривал на языке исхи и даже написал на нем несколько повестей и романов. Другие языки находились в стадии разработки. Профессиональные лингвисты, приглашенные в качестве экспертов, оценили работу, проделанную больным, очень высоко. Они в один голос заявили, что такой труд свидетельствует не только о незаурядном даровании автора, но и о его блестящей профессиональной подготовке в сфере прикладной и теоретической лингвистики. Свою выписку из истории болезни Стухлик закончил так: «Больной заявляет, что создаст столько языков, сколько захочет...»

Теперь случай номер два, свидетелем которого был автор этих строк в студенческие годы. В Пермской областной психиатрической больнице находился в то время один пожилой шизофреник (он был родом из деревни и имел четыре класса образования, а отрекомендовался в начале беседы специалистом по нефти и хлебу). Согласно его оригинальной концепции, кровь людей и животных, скопившаяся в подпочвенных пустотах, после ряда сложных метаморфоз превращается в нефть. Каким-то хитроумным способом, в духе «кривой логики» шизофреника (сейчас уже трудно вспомнить детали), вся эта петрушка увязывалась с урожаем зерновых.

Резюме: несмотря на несопоставимый уровень в плане общего образования и профессиональной подготовки, герои этих двух историй почти что близнецы-братья. И в том и в другом случае мы видим родовые черты шизофренического способа мышления: формирование сверхценной идеи, парадоксальная логика «шиворот-навыворот», тяготение к абстрактным схемам в ущерб деталям, некритичность и негативизм.

А как дело обстоит с тем, что у добродетели нос острый, а у юмора – толстый? (Помните игривый кречмеровский пассаж, которым мы начали предыдущую главу?) Другими словами, как быть с чувством юмора, которое, вне всякого сомнения, является одной из важнейших характеристик личности? Казалось бы, жизнерадостный циклоид должен в этом вопросе дать сто очков вперед сухарю шизотимику. С одной стороны, убийственно серьезные люди, так называемые агеласты (как, кстати говоря, и ипохондрики, что часто совпадает), тяготеют преимущественно к шизотимному полюсу. Но при более пристальном взгляде на проблему такая удобная и логичная схема немедленно рассыпается в пыль. Конечно, если речь идет о юморе сочном, полнокровном, земном, о торжестве материально-телесного (вспомним хотя бы Франсуа Рабле!), то это родовая вотчина циклотимика. А вот тончайшую иронию, парадоксальное остроумие, ядовитую сатиру, уничтожающую язвительность мы в избытке обнаружим у классических шизоидов. За примерами далеко ходить не надо – тут и Гоголь, и Свифт, и Бернард Шоу. Что поделаешь, каждому свое...

А вот меньше всего юмора вроде бы у эпитимиков, хотя и здесь я бы не стал спешить с выводами. (Можно вспомнить Наполеона Бонапарта, как-то сказавшего актеру-трагику Тальма, у которого он в молодости брал уроки: «Я, конечно, наиболее трагическое лицо нашего времени».)

Кречмеровская дихотомия в свое время произвела эффект разорвавшейся бомбы и была моментально подхвачена многочисленными последователями. Работы сыпались как из рога изобилия. Выдающийся отечественный психиатр Пётр Борисович Ганнушкин (1875—1933) нашел подход Кречмера плодотворным и заметно расширил его типологию. Вдобавок кречмеровская классификация характеров пересекалась в ряде пунктов с учением Ганнушкина о пограничной психиатрии, которое он в ту пору усиленно развивал. Были дополнительно описаны эпилептоиды, психастеники, группа истерических характеров и еще несколько типов.

Не обошлось, разумеется, и без критики, в которой было много как справедливого, так и несправедливого. Больше всего Кречмера упрекали за то, что он двигался по направлению от патологии к норме. Что, теперь едва ли не каждого нужно считать потенциальным шизофреником или эпилептиком? Почему для описания характера здорового человека столь обильно привлекается психопатологический материал? С другой стороны, и классическая четырехчленная классификация темпераментов, восходящая к Гиппократу и Галену, и многочисленные типизации характеров по другим критериям (и павловская схема, о которой мы писали выше, в том числе) – далеки от совершенства. Ну и кому же удалось до конца объяснить человека со всеми его потрохами?

Не в меру ретивым критикам, которые бьют Кречмера и его последователей за то, что они якобы переусердствовали по части психопатологии, можно многое возразить. В самом деле: когда говорят о «нормальной личности» или «нормальном характере», то невольно впадают в некоторое противоречие, поскольку само слово «личность» подчеркивает индивидуальное, особенное, противоположное норме или середине. Решительно то же самое относится и к характеру. Когда говорят о наличии у кого-то того или иного характера, то тем самым неизбежно указывают на известную однобокость его психической организации, дают понять о присутствии в его психике некоторой дисгармонии. В переводе с греческого слово «характер» означает «черта, особенность». Характер – это как раз именно то, что отличает одного человека от другого, поэтому наличие каких-то преобладающих черт характера уже само по себе говорит об отсутствии равновесия во взаимоотношении отдельных сторон душевной деятельности. Ведь если бы мы имели под наблюдением человека с идеально-нормальной психикой (что, конечно, абсолютная утопия), то вряд ли можно было бы говорить о наличии у него того или иного характера, потому что в его душевной организации нет ни единой черточки, выделяющей его из общего ряда. Вот как пишет об этом Ганнушкин: «Ясно, что изучение характеров может быть плодотворным только в том случае, если оно выйдет из узких рамок нормальной психологии и будет руководствоваться данными, кроме того, патопсихологии. Все это совершенно ясно уже a priori[3] , но то же самое становится совершенно определенным и незыблемым из данных опыта. Если взять любое описание характеров или темпераментов, хотя бы то, которое сделано знаменитым Кантом (имеется в виду «Антропология» Иммануила Канта. – Л. Ш.), если вдуматься и вчитаться в это описание, если сопоставить его с нашим клиническим опытом, то нужно будет прийти к совершенно определенному выводу, что описание так называемых нормальных темпераментов до мелочей совпадает с описанием психопатических личностей, взятым из клинической психиатрии; можно сказать даже больше, что правильное понимание этих типов, этих темпераментов сделалось возможным только с тех пор, когда в основу этого понимания была положена психиатрическая точка зрения».

Мы не имеем здесь намерения подробно разбирать расширенную типологию Кречмера, поэтому в заключение коротко остановимся только на одной группе – эпилептоидах. Уже из самого термина видно, что эпилептоид находится в таком же отношении к эпилепсии, как шизоид к шизофрении. Попросту говоря, эпилептоид – значит похожий на эпилептика. «С крестом на шее, с Евангелием в руке и камнем за пазухой» – так охарактеризовал этот тип классик немецкой психиатрии Эмиль Крепелин. Это высказывание часто вспоминают, когда очерчивают эпитимный характер – сочетание брутальности, угодливости, педантичности и вязкости.

В описаниях старых психиатров исчерпывающе представлен омерзительный облик эпитимика: чрезвычайно жестокий, лживый, вспыльчивый, льстивый, обуреваемый страстями и непреклонный в достижении своей цели, сладострастный ханжа и ревнивец, но при этом педант, патологически обстоятельный, прилипчивый и вязкий. Очень неприятный и тяжелый человек. Достоевский нарисовал целую галерею таких типов – достаточно сравнить Ставрогина, Смердякова и Федора Карамазова. Достоевский был не только гениальным психопатологом, но и сам, как известно, страдал эпилепсией, поэтому у него так все убедительно получилось. Владимир Леви абсолютно прав: «Разумеется, нельзя понять Достоевского через одну эпилепсию, но неистовое дыхание "священной болезни" слышится в каждой его строчке...»

Классический портрет эпилептоида – это образ Порфирия Владимировича Головлева (по прозвищу Иудушка) у Салтыкова-Щедрина. Говорят, что великий русский сатирик писал с натуры, имея в виду своего родного брата, тяжелого эпилептика. Получился идеальный тип, хоть сейчас в учебник: и вязкость, и обстоятельность, и слащавость, и шутки-прибаутки, и бесконечные литоты – все тут как тут. Позволим себе небольшую цитату:

« – Метель-то, видно, взаправду взялась, – замечает Арина Петровна (мать Иудушки Головлева. – Л. Ш.), – визжит да повизгивает!

– Ну и пущай повизгивает. Она повизгивает, а мы здесь чаек попиваем – так-то, друг мой маменька! – отзывается Порфирий Владимирыч.

– Ах, нехорошо теперь в поле, коли кого этакая милость Божья застанет!

– Кому нехорошо, а нам горюшка мало. Кому темненько да холодненько, а нам и светлехонько, и теплехонько. Сидим да чаек попиваем. И с сахарцем, и со сливочками, и с лимончиком. А захотим с ромцом, и с ромцом будем пить.

– Да, коли ежели теперича...

– Позвольте, маменька. Я говорю: теперича в поле очень нехорошо. Ни дороги, ни тропочки – все замело. Опять же волки. А у нас здесь светленько, и уютненько, и ничего мы не боимся. Сидим мы здесь да посиживаем, ладком да мирком. В карточки захотелось поиграть – в карточки поиграем; чайку захотелось попить – чайку попьем. Сверх нужды пить не станем, а сколько нужно, столько и выпьем. А отчего это так? Оттого, милый друг маменька, что милость Божья не оставляет нас. Кабы не он, царь небесный, может, и мы бы теперь в поле плутали, и было бы нам и темненько, и холодненько... В зипунишичке каком-нибудь, кушачок плохонькой, лаптишечки...»

Эти люди упрямы, вспыльчивы, нетерпимы к мнению окружающих. Их аффективная установка почти всегда имеет несколько неприятный, окрашенный плохо скрываемой злобностью оттенок, на фоне которого время от времени по ничтожному поводу развиваются бурные вспышки неудержимого гнева, нередко ведущие к опасным насильственным действиям. В семейной жизни это несносные тираны, устраивающие скандалы по пустякам и постоянно делающие домашним всевозможные замечания. Необыкновенная пунктуальность эпитимика проистекает из его категорической убежденности, что все нужно делать именно так, а никак не иначе. Это люди чрезвычайно активные, сверхсоциабельные, идущие к цели напролом, во все вмешивающиеся и всюду ищущие конкретных виновников. Они склонны к образованию сверхценных идей, необыкновенно последовательны, в своей правоте не сомневаются никогда. Такого человека можно остановить только выстрелом из ружья. В плане соматической конституции значительная часть эпилептоидов отличается своеобразным атлетически-диспластическим телосложением. При наличии интеллектуальной одаренности эпитимик способен достичь очень больших высот. Неукротимая, бьющая через край энергия в сочетании с невероятным упорством в достижении своей цели позволяет таким людям буквально сворачивать горы.

Среди выдающихся исторических деятелей немало людей этого типа – Александр Македонский, Цезарь, Магомет, Пётр Великий, Наполеон.

На этом мы оставляем Кречмера в покое и переходим к другим типологиям, авторы которых стремились (при построении собственных схем) по возможности избавиться от угнетающей связи с клиникой.

ПОСЛЕ КРЕЧМЕРА

Личностный подход к типологии характеров разработал швейцарский психолог и психиатр Карл Густав Юнг (1875—1961), знаменитый ученик 3. Фрейда, рано рассорившийся с учителем. Он развивал традиционное представление о структуре характера как о преобладании эмоциональных, интеллектуальных и волевых функций и создал учение о типах направленности личности. В своей книге «Психологические типы» он впервые заговорил об экстравертах и интравертах (экстраверт буквально означает обращенный вовне, а интраверт – обращенный внутрь). Экстраверсия или интраверсия, по Юнгу, – это своего рода базовая энергетическая характеристика личности.

Вкратце все сводилось примерно к следующему. Есть два способа приспособления к миру. Первый – перманентная экспансия: распространяйся, расточайся, распахивайся, множь контакты. Второй – наоборот: ограничивай контакты, уходи в себя, отгораживайся от мира, скукоживайся, сиди в своей раковине (мой дом – моя крепость). На эти колышки Юнг нанизал традиционное разделение людей на мыслительных, эмоциональных, чувственных (сенсорных) и интуитивных. В результате у него получилось восемь типов – четыре экстравертированных и четыре интравертированных.

Подход Юнга оказался весьма продуктивным и был быстро подхвачен многочисленными последователями. Сегодня от Юнга ушли достаточно далеко, а эту шкалу взяли на вооружение и физиологи, и социологи. Стало модно говорить даже об экстравертивных и интравертивных цивилизациях и культурах. Современные Соединенные Штаты, скажем, рассматриваются как пример ярко выраженной экстравертивной цивилизации, а дальневосточные культуры (Китай, Япония) в рамках этой модели интравертивны. Таким образом, здесь намечается интересный выход в социальную психологию (понятие «социальный характер» мы еще разберем в соответствующей главе).

Другой подход предложил американский психолог Уильям Герберт Шелдон (1898—1977). В известном смысле он шел вслед за Кречмером, так как тоже усматривал связь между психической конституцией человека и строением тела, но при этом стремился очистить проблему от связи с патологией. Шелдон предложил типологию характеров, отталкивающуюся буквально от зародышевой плазмы, от самых первоначальных этапов онтогенеза. По его мнению, физический и психический облик человека зависит от того, в каком соотношении оказались элементы трех основных зародышевых листков, или зачатков.

Вот перед нами эндоморф – человек с мягкими и плавными обводами, обширным животом, объемистыми полостями и внутренними органами больших размеров. Нередко отмечается избыток жировой клетчатки. К этому типу близок кречмеровский пикник. Такое телосложение, по Шелдону, формируется в результате преобладающего развития внутреннего зародышевого листка – энтодермы.

Если же преимущественно развивается средний зародышевый зачаток – мезодерма, из которого образуются мышцы, кости и связки, то получается мезоморф – человек с прямоугольными формами тела, широкими плечами и грудной клеткой, сильно развитой мускулатурой, то есть тип потенциально атлетический.

А вот при избыточном развитии эктодермы (наружного зародышевого листка), дающей начало коже, нервам и мозгу, формируется эктоморф – человек с изящными, удлиненными пропорциями и слабым развитием подкожной клетчатки. Поверхность у него преобладает над массой, он близок кречмеровскому астенику.

Шелдон практиковал количественный подход. Телосложение каждого человека было представлено оценкой, состоящей из трех цифр, которые отражали степень выраженности компонентов телосложения – соматотип. На психическом уровне Шелдон выделяет три основных темперамента, которые соответствуют определенным типам телосложения.

Висцеротоник (в буквальном переводе – человек с «внутренностным темпераментом») общителен, благодушен, терпим, обладает несколько замедленными реакциями. Сон его глубок. Он предпочитает комфорт и покой, любит поесть, привержен ко всему семейному и традиционному и плохо переносит одиночество.

Соматотоник (человек «телесного темперамента») энергичен, прям, агрессивен, с уверенными и четкими движениями, громко говорит. Он вынослив, малочувствителен к боли, спартански переносит лишения. Любит риск и физические упражнения, очень деятелен, властен, стремится к доминированию, часто бестактен.

Церебротоник (человек «мозгового темперамента») отличается быстрой реакцией, сдержанностью, некоторой скованностью в движениях. Он скрытен, в общении лишен непосредственности, иногда тревожен, говорит тихо, легко устает. Сон у него неустойчивый. Он сопротивляется стереотипному и банальному, предпочитает одиночество и умственную деятельность.

Можно было бы предположить, что эндоморф – это всегда висцеротоник, мезоморф – соматотоник, а эктоморф – церебротоник. На практике это, разумеется, далеко не всегда так, жизнь оказывается сложнее схем. Чистые типы вообще встречаются достаточно редко. Шелдон убедительно показал, что такая прямая, лобовая взаимозависимость отсутствует, но существует статистическое тяготение. Другими словами, висцеротоник с большей вероятностью окажется преимущественно эндоморфом, соматотоник – мезоморфом, а церебротоник – эктоморфом. При честном самоанализе почти любой человек (вне зависимости от типа телосложения) без труда обнаружит у себя какие-то черты всех трех шелдоновских темпераментов.

Выводы Кречмераи Шелдона неоднократно подвергались экспериментальной проверке. И хотя не обошлось, разумеется, без критики, в целом исследователи пришли к заключению, что между телосложением человека и его темпераментом существует статистически достоверная связь.

Учение И. П. Павлова о темпераменте мы здесь разбирать не будем, поскольку прежде достаточно о нем говорили. Напомним только, что Павлов выдвинул и обосновал гипотезу, согласно которой центральным звеном темперамента, его стержнем являются некоторые фундаментальные свойства нервных процессов. К этим свойствам относятся сила процессов возбуждения и торможения, уравновешенность нервных процессов и их подвижность. Четыре основных типа комбинаций этих свойств Павлов описал как четыре типа высшей нервной деятельности.

В дальнейшем учение Павлова было дополнено и развито, и в настоящее время для составления подробной психологической характеристики четырех традиционных типов (холерик, сангвиник, флегматик, меланхолик) принято выделять следующие основные свойства темперамента: сензитивность, реактивность, активность, соотношение реактивности и активности, пластичность и ригидность, темп реакций, экстраверсию и интраверсию, эмоциональную возбудимость.

Сензитивность определяется тем, какова наименьшая сила внешних воздействий, необходимая для возникновения какой-либо психической реакции, и какова скорость возникновения этой реакции.

Реактивность характеризуется степенью непроизвольности реакций на внешние или внутренние воздействия одинаковой силы (критическое замечание, обидное слово, даже резкий звук).

Активность – усилия личности, направленные на преодоление препятствий и достижение цели (настойчивость, целенаправленность, сосредоточение внимания).

Соотношением реактивности и активности подчеркивается, на что личность ориентирована в большей мере: на случайные внешние обстоятельства или на глубинные внутренние (цели, намерения, убеждения).

Пластичность и ригидность свидетельствуют о гибкости человеческого поведения или, наоборот, о его инертности и косности.

Темп реакций характеризует скорость психических и нервных процессов, темп речи, динамику жестов, быстроту мышления.

Экстраверсия и интраверсия определяют зависимость реакций личности или от внешних впечатлений (экстраверт), или от образов, представлений и мыслей, связанных с прошлым и будущим (интраверт).

Эмоциональная возбудимость дает представление о величине воздействия, необходимого для возникновения эмоциональной реакции.

Подытоживая сказанное в этой главе, заметим: в настоящее время можно считать надежно доказанным, что темперамент – это врожденная и генетически наследуемая часть личности.

ФИЗИОГНОМИКА И ПРОЧЕЕ

Наверное, нам удалось достаточно убедительно показать, что психологический склад личности имеет самое непосредственное отношение к внешнему облику, то есть к соматической конституции. Интуитивно эта связь между психикой и физикой была угадана еще в незапамятные времена. Начало практической характерологии тонет во тьме веков.

Аристотель и Платон предлагали определять характер человека, отыскивая в его внешности черты сходства с каким-нибудь животным, а затем отождествляя его характер, как в восточном гороскопе, с характером этого животного. Так, по мнению Аристотеля, толстый, как у быка, нос означал лень, широкий нос с большими ноздрями, как у свиньи, – глупость, нос, как у льва, – важность, а торчащий, как у вороны, – неосторожность. Конечно, великий систематик не мог ограничиться исключительно носом. Скажем, волосы тонкие, как шерсть у коз, овец и зайцев, должны означать робость, а волосы жесткие, как у львов и кабанов, – храбрость. Или вот такой пассаж: «Те, у коих пуп не на середине брюха, но гораздо выше находится, недолговечны и бессильны». Или: «У кого руки простираются до самых колен, тот смел, честен и свободен в обращении». А вот еще: «У кого широкий рот, тот смел и храбр».

Гай Юлий Цезарь тоже не чурался физиогномии. Предвосхищая позднейшие построения позитивистской науки XX века, он (если верить Шекспиру) не особенно привечал Кассия, своего будущего убийцу:

Хочу я видеть в свите только тучных,Прилизанных и крепко спящих ночью.А Кассий тощ, в глазах холодный блеск.Он много думает, такой опасен.(У. Шекспир.)

Альберт фон Больштедт, средневековый схоласт, искушенный в каббале и алхимии и прозванный за свою всеобъемлющую эрудицию Великим, тоже отдал дань науке распознавания людей по их внешности. Мы не станем утомлять читателя бесчисленными извлечениями и приведем только две цитаты:

«Наклонность женщины к блуду узнается по подъятию век ея».

«Кто вертит головою во все стороны, тот совершенный дурак, глупец, суетный, лживый плут, занятый собою, изменчивый, медлительного рассудка, развратного ума, посредственных способностей, довольно щедрый и находит большое удовольствие вымышлять и утверждать политические и светские новости».

Все это, разумеется, не более чем детский лепет. Совершенное торжество субъективности, которую всеми правдами и неправдами пытаются втиснуть в прокрустово ложе надуманных схем. Однако во все эпохи появлялись на свет люди, загадочным образом умевшие «прочитать» человека, оттолкнувшись от его походки, мимики, пластики; бесчисленное множество черт и черточек, ускользающих от посредственного наблюдателя, давали им богатую пищу для размышлений.

Отцом характерологии стал Теофраст, любимый ученик Аристотеля, составивший объемистый трактат, в котором он дал описание 30 типов с точки зрения преобладания нравственных черт – типы льстеца, болтуна, труса, лицемера и т. д. На протяжении многих столетий этот трактат, написанный ярко и выразительно, считался образцом типологии характеров. Лишь в XVII веке переводчик Теофраста французский моралист и писатель Жан де Лабрюйер (в свое время мы на него уже ссылались) представил на суд публики новое сочинение под названием «Характеры, или Нравы нынешнего века». К этой проблематике обращались многие выдающиеся философы – К. Гельвеций, Д. Дидро, Дж. С. Милль, в работах которых развивается этический подход к феномену характера, поднимаются вопросы о его природе и месте в структуре личности.

Так в муках рождалась физиогномика (от греч. physis – «природа», gnomon – «знающий») – учение о связи между внешним обликом человека и его принадлежностью к определенному типу личности, благодаря чему по внешним признакам могут быть установлены психологические характеристики этого типа.

Иоганн Каспар Лафатер (1741—1801), богослов, философ и проповедник из швейцарского города Цюриха, по праву может считаться отцом физиогномики – подозрительной дисциплины, до сих пор не получившей прав гражданства, балансирующей на грани искусства и науки. У Лафатера мы, конечно, не найдем нелепых «простирающихся до колен рук», он шагал в ногу со временем. У него все тонко, изысканно и парадоксально. Скажем, ямка, раздваивающая узкий подбородок, который выступает вперед «каблуком», свидетельствует об особой живости и сатирической злости ума при благородстве души и т. п. А о гениальности Гёте, по мнению Лафатера, в наибольшей степени свидетельствует его нос, который «знаменует продуктивность, вкус и любовь – словом, поэзию».

При определении характера человека физиогномисты использовали самые различные признаки. Так, помимо носа внимание уделялось рту человека. Лафатер в своей «Физиогномике» писал: «Все, что содержит человеческое естество, вложено в его уста. Как в спокойном состоянии, так и в бескрайнем разнообразии своих движений они содержат целый мир характеров. Они – главная резиденция разума и безумия, силы и слабости, добродетели и порока, деликатности и грубости человеческой, они – резиденция любви и ненависти, искренности и лицемерия, смирения и гордости, истины и лжи». Другой физиогном – некто Делестр – полагал, что степень сжимания губ прямо пропорциональна твердости характера; расслабленные губы – признак обладания «женскими» чертами характера (мягкость, любезность), поэтому чем в большей степени это проявляется, тем определеннее будут наши выводы (у глупого человека, например, рот вообще открыт). Даже когда человек смеется, на его лице рефлекторно возникает своего рода маска, соответствующим образом связанная с характером. Улыбка может быть самодовольной, сладкой, счастливой, светлой, холодной, насмешливой, кроткой, глупой и пр. Характер человека проявляется не только в мимике, но и в речи. Причем ее содержание не менее важно, чем форма. Мастера художественной прозы нередко показывали характер героев своих произведений через их речь. Оклик Простаковой: «Лежит! Ах, она бестия! Лежит! Как будто благородная!..» – свидетельствует о бессердечности, грубости и жестокости «благородной» дворянки по отношению к преданной ей Еремеевне.

Но вернемся к Лафатеру. На его сеансы съезжалась вся великосветская Европа. Опубликовав несколько физиогномических трактатов, он стал фантастически популярен. Карамзин, путешествуя по Европе в 90-х годах XVIII века, специально заручился рекомендательными письмами, чтобы посетить его дом. Подробное описание своих бесед с благочестивым пастором он оставил в «Письмах русского путешественника».

Этот уроженец Цюриха, длиннорукий и длинноногий, напоминающий взволнованного журавля, отличался цепкой зрительной памятью и совершенно исключительной, поражающей воображение наблюдательностью. В очередной раз позволим себе процитировать Владимира Леви.

«Как-то стоя у окна в доме приятеля, молодой Лафатер обратил внимание на проходившего по улице гражданина.

– Взгляни, Поль, вон идет тщеславный, завистливый деспот, душе которого, однако, не чужды созерцательность и любовь к Вечному. Он скрытен, мелочен, беспокоен, но временами его охватывает жажда величественного, побуждающая его к раскаянию и молитвам. В эти мгновения он бывает добр и сострадателен, пока снова не увязнет в корысти и мелких дрязгах. Он подозрителен, фальшив и искренен одновременно, в его речах всегда в трудноопределимой пропорции смешаны правда и ложь, ибо его никогда не оставляет мысль о производимом впечатлении... Приятель подошел к окну.

– Да это же Игрек! – Он назвал фамилию. – Ты с ним давно знаком?

– В первый раз вижу.

– Не может быть! Откуда же ты узнал его характер? И главное, абсолютно точно!

– По повороту шеи».

Этот эпизод якобы послужил Лафатеру толчком к началу деятельности на поприще физиогномики. Проницательность Лафатера не знала границ и была совершенно нечеловеческой. ...Приезжий красавец аббат очаровал всех жителей Цюриха, но Лафатеру решительно не понравился. Через короткое время аббат совершил убийство. ...Дама из Парижа привезла к нему на прием дочь. Только глянув на нее, Лафатер наотрез отказался отвечать. Мать настаивала. Тогда Лафатер написал короткую записку, вложил ее в конверт и взял с дамы слово, что она распечатает его не раньше чем через полгода. За это время девочка умерла. Мать вскрыла конверт. Там лежала записка: «Я скорблю вместе с вами». И так далее и тому подобное... Сам граф Калиостро боялся этого человека. Великий проходимец не захотел с ним встретиться, несмотря на неоднократные просьбы со стороны Лафатера.

Развивая тему, можно вспомнить и Галля. Австрийский врач, сын венского торговца, Франц Йозеф Галль (1758—1828) создал диковинную науку – френологию (определение душевных задатков человека по строению черепа). Установив, что разные отделы мозга отвечают за разное (это была вполне строгая наука), и полагая, что череп – это одежда мозга (а через одежду, как известно, можно многое прощупать), Галль пришел к выводу (совершенно фантастическому), что мозговые структуры неизбежно должны найти свое адекватное воплощение на черепной крышке. Череп был картирован подробнейшим образом, и на его поверхности обнаружилось множество шишек – органы остроумия, осторожности, прозорливости, престол любви и т. д. Эти штудии представляют в наши дни исключительно исторический интерес, но все же, все же... Рассказывают, что, ощупывая череп шестнадцатилетнего Франсуа Шампольона, расшифровавшего через пару десятков лет египетские иероглифы и уже тогда полиглота (наш френолог об этом ничего не знал), Франц Галль воскликнул: «Какой гениальный лингвист!»

Что можно сказать по этому и другим поводам? Разумеется, череп здесь абсолютно ни при чем, как и Лафатеровы трактаты в сопровождении богатого иллюстративного материала, выполненного в старинной филигранной технике. Это всего-навсего человекоощущение, психогностика (называйте как угодно) – загадочный процесс, упорно ускользающий от формализации и строгих описаний, искусство и наука в одном флаконе. Сергей Эйзенштейн в своей книге «Неравнодушная природа» рассказывает о гадальщиках, работавших в банкирских домах дореволюционного Китая. Они оценивают кредитоспособность клиента. Пристально вглядываясь в посетителя и с пулеметной скоростью выбрасывая палочки, гадальщик по их расположению выносит свой вердикт. Совершенно очевидно, что палочки в данном случае – не более чем артефакт, причиндал, хитроумный фокус-покус. Гадальщик является незаурядным практическим психологом и физиогномом: перебирая бирюльки, он внимательнейшим образом изучает клиента во всем разнообразии его индивидуальных проявлений и особенностей внешнего облика (по-латыни это называется habitus) и приходит к вполне определенному решению.

Давно и хорошо известно, что некоторые диагнозы опытные врачи ставят, что называется, навскидку и редко при этом ошибаются. Есть даже такой обиходный термин – «дыхание смерти». Больной хорошо себя чувствует, у него прекрасные анализы, а врач, глядя на него, не может отделаться от мысли, что этот человек скоро умрет. Проходит несколько дней, и прогноз сбывается тютелька в тютельку. Тут нет никакой мистики: разноплановая информация перерабатывается без участия сознания, в свернутой форме, а наверх, как озарение, всплывает готовый ответ. «Мы инстинктивно знаем ужасно много», – писал Лев Толстой. Обосновать свою догадку врач может не в большей степени, чем гадальщик китайского банка.