Хадасса

— Хадасса, куда ты идешь?

Девочка остановилась, затем опустилась в пыль. Я подошла, увидела ее вытаращенные глаза и сине-желтую звездочку, казалось набухшую на лбу.

— Что случилось, Хадасса?

Девочка закрыла лицо руками:

— Я не хочу играть, я больна.

Услышав голос директрисы, который раздался, казалось, не так далеко, Хадасса поднялась и бросилась прятаться в углу зала.

Ити и ее кузина Малка Кон, отбросив игровой мяч, потому что «мадам, все жухают», прижались ко мне со скакалками в руках. «Мадам, посчитай, кто пропрыгает больше!» В свете неоновых ламп гимнастического зала они запрыгали в колготках, облегающих кругленькие животики. Я улыбалась, кричала «браво», как мама, повторяла: «Продолжайте», а потом явились Блими и Гитл, которых я поприветствовала, бросив им: «Привет, близняшки!» — «Мадам, — заметила мне Гитл, — ты всегда говоришь это нам!» Они рассмеялись, прижавшись щекастыми личиками одна к другой, затем Блими взмолилась, чтобы я посчитала и для нее. Позднее, когда я дошла до ста трех, к нам присоединилась Либи и, протянув мне свои пластиковые часики, такие же зеленые, как ее очешник, предупредила меня: «Скоро звонок. Надо идти на Шабес». В пятницу мы всегда уходили рано, чтобы девочки и учительницы утренней смены шли домой готовиться к наступлению шабата, посвященного Создателю. Три трапезы, вечерняя и две завтрашнего дня, должны были быть приготовлены и содержаться в тепле. Надо было украсить жилище цветами, помыть полы, испечь плетеный хлеб, достать вино, бокалы, натереть канделябр, приборы, приготовить праздничные наряды, быть готовыми принять вернувшихся мужчин и отпраздновать шабат при зажженных свечах.

Взволнованные девочки схватили свои школьные ранцы, лежавшие вдоль стен, выстроились, я дождалась тишины и до того, как прозвонил колокол, бросила, удивив их: «Гут Шабес!»[4] Звонок прозвучал не так громко, как обычно, девочки несколько секунд простояли неподвижно, молча, затем, растерявшись, разбежались. Приготовившись собрать трещотки и несколько мячей, я увидела, как в глубине зала показалась Хадасса. Она подошла и из трижды исказившегося рта раздался мягкий голос: «Мадам, мадам… ты, ты… ты говоришь на идише и знаешь, что такое шабат?»

6

Вытянув ноги в тапочках на низком столике, Ян слушал и слушал «Экспромт», который купил утром после того, как выпил кофе с бутербродом в кафе «Пейгл». Накануне в Оскар-Петерсон-Холле, исполнив полонезы и ноктюрны, Анна Спилзберг порадовала страстных поклонников музыки этим сочинением, сокровищем романтической эпохи. Сидя рядом с Шарлем, заснувшим перед антрактом, Ян услышал эту пьесу впервые, хотя наследие Фридерика Шопена знал хорошо, так как играл многие его произведения на прослушиваниях, концертах и конкурсах. Но «Экспромт в мажоре» — нет, никогда.

Ян пошел налить себе зубровки безо льда. Вернулся через кухню, откуда выглянул на улицу, где уже раскинулась ночь. Шторы у Рафаэллы были задернуты, а улица Ваверли опустела. Поляк снова положил ноги на столик. Послушал еще, чтобы глубже прочувствовать музыку. Не торопясь, посмаковал водку, пропитанную травянистым запахом, она приятно обожгла горло. Допив стакан, он достал партитуру, которой обзавелся в тот же день, склонился над ней, прочел слева направо, сверху донизу, перелистал одиннадцать страниц, тихонько напевая. Затем ощутил очень сильное желание сыграть ее, присел к роялю, вытянул правую руку, пробежался по клавиатуре, поискал немного и нашел мелодию. На бис Анна Спилзберг поклонилась публике и, сосредоточившись, сыграла «Экспромт» по памяти. Тоненькая артистка в платье с корсажем вызвала тогда трепет у нескольких женщин, которые попрятали лица во тьме зала.

Его правая рука овладела мелодией, левая присоединялась к ней. Понемногу. Попытка за попыткой. Другие такты, другие размеры правой, левой рукой, двумя вместе. Яну удалось сыграть, но стало немного больно, потому что он был слишком чувствительным. Ребенком Ян плакал перед кабинетным роялем деда. А его домашний учитель сердился из-за того, что в игре мальчика недостает резкости, темпа, ритма. Он плакал еще сильнее. Потому что страх одолевал красоту. Ян остановился. Пересек коридор, вошел в свою комнату, подошел к окну, откуда доносилось мяуканье. В переулке, слабо освещенном стареньким фонарем, он не увидел кота, который долго орал, фортиссимо, снова и снова издавая душераздирающие вопли. Ян сел на кровать, вытянулся, раскинул руки. Как растроганный безумец, он снова задумался о женщине.

7

— Сюда? — уточнил Шарль, прижимая ладонями три кукурузных початка к шафранового цвета стене.

— Немного левее… Вот так, — решил Ян.

Настало время громадных тыкв. Их можно было увидеть на соломенных тюках, на дорожках у искусственных газонов, под окнами, на кухонных столах, в супах или сдобах. В магазинах продавались режущие инструменты, чтобы обрабатывать тыквы, а также краски, чтобы украшать их. Тыквы красовались в альбомах для рисования и на всех разрисованных пакетах для покупок. Те, кто участвовал в конкурсе на самую тяжелую тыкву, увеличивали их, обливая сырой водой из ведер. Затем наступало время показа, и победителю года пожимали руки и дарили значок. Это было также время первых морозов и уборки листьев. Фонтаны отключали, качели и герани убирали. Девушки щеголяли в платьях с декольте, прикрытыми шарфами, молодые люди — в беретах набекрень.

— Есть еще место? — спросил Ян, поднявшийся из погреба с двумя огромными тыквами.

Шарль, раскладывавший товар, взял их у него и выложил на витрине, где уже можно было насчитать с десяток тыкв, часть которых лежала в свободных ящиках из-под яблок, другая — на пожелтевших кленовых листьях.

— Если я правильно разбираюсь в празднике, не хватает только лесенки и черного кота! — подшутил поляк, притворяясь суеверным, хотя и знал толк в обычаях Хэллоуина.

Неизменно оживленный управляющий театральным жестом щелкнул пальцами и быстро вышел. Поднимаясь по лестнице снаружи, он подумал о джутовой мешковине, которую надо было постелить, затем поздоровался с соседкой, выбивавшей свой коврик. Он ускорил шаг, залез на чердак над Лавкой, позвал кого-то и спустился с мягким, как тряпка, комком в руках — толстым Газ Баром.

На каменной стене за кассой часы показывали полдень. Ян вызвался пойти и купить кислой капусты в магазине «Евро Дели Пэстори», надел шерстяную куртку и направился в сторону Сен-Виатер. После чего вошла девушка с затянутыми в узел волосами и ровным пробором по центру головы. Маленькая девушка в розовом пальтишке изысканного покроя с шестью круглыми пуговицами. Едва появившись, она бросилась к приблудному коту, пригревшемуся под солнцем на ковре из листьев. Его черная шерсть блестела, он громко мурлыкал, высунув язык. Отпустив кота, девушка похвалила витрину и мило пошутила по этому поводу, прикрыв рот рукой. «Вы участвуете в конкурсе убранства к Хэллоуину?» — бросила она. Эта новая покупательница приходила сюда всего один раз в сопровождении подруги. Прогуливаясь по трем проходам, она обнаружила прилавки с фруктами и овощами, обогнула отдел сыров, потрогала несколько декоративных тыкв, восхитилась круглыми и плоскими лепешками с кунжутом. Взяла две, затем на прилавке с охлажденными продуктами выбрала соевое молоко с шоколадом. Когда раздались звуки колокольчиков, клиентка стояла у кассы. Она обернулась, удивилась, выронила кошелек в форме божьей коровки, потому что божьи коровки приносят удачу в жизни, — и монеты раскатились по полу. Новая клиентка в шапочке увернулась от них. Девушка присела, и Шарль бросился ей на помощь.

— Большое спасибо, — сказала девушка, не сводя глаз с шапочки и почти не обращая внимания на монеты. — У вас бывают такие клиентки? — прошептала она бакалейщику.

— Иногда, — ответил он тихо.

Клиентка в розовом пальто какое-то мгновение пристально разглядывала продавца, словно хотела узнать о нем больше, но он поднялся, услышав звонок телефона. Вновь прибывшая, зажав под мышкой сумочку, трижды обошла лавку, притрагиваясь то к одному, то к другому, ничего не купила и в конце концов ушла. Когда вернулся Шарль, девушка уже сосчитала свои монеты и протянула их ему.

На улице солнце исчезло за кучевыми облаками. Дрожа в своем розовом пальтишке, девушка застегнулась, забыла о происшедшем, вспомнила об ожидавших ее кипах тетрадей для проверки и села в автобус на улице Сен-Лоран.

8

Я узнала, что в каждом доме хранилось значительное количество священных книг, которые стояли в застекленном шкафу. Но не было ни дисков со считалками, ни телевизора, ни комиксов, ни романов, написанных на французском. Светскую культуру отвергала традиция, не поощряющая интереса к общественной жизни и пренебрежения религиозными ценностями, к которым приобщала семья. Отцы не читали газеты регулярно, дабы не связанное с религией чтение не отвлекало их от изучения Талмуда, и прежде всего не слушали радио, те женские голоса, что поистине опасны для подверженных слабостям мужчин. Мои ученицы, кажется, не страдали от этого, мир их детства развивался вдали от бесполезных волнений, они спокойно спали, не боясь ни Злой феи, ни Золушкиных сестер, ни Песочного человечка. При наличии восьми, десяти, двенадцати братьев и сестер одиночество было редчайшим явлением. Их окружение вскармливало человеческие отношения, которым предстояло шириться и укрепляться до смертного часа. Следует также учесть свадьбы, длящиеся семь дней, ежегодные, ежемесячные, еженедельные праздники, походы в зоопарк, на игровые площадки, путешествия в Бруклин или в Израиль, наборы лего, кукол, переодевания, занятия живописью, войлочными изделиями, игры в карты без королевы и короля (поскольку их убирали из колоды). Дочери не тратили время на стряпню в игрушечных духовках, они принимали участие в настоящих приготовлениях пищи, тогда как сыновья ходили молиться в синагогу со своими отцами. Герои не были литературными, недоступными, их звали мама и папа, и они спали в комнате с двумя кроватями.

В школе не закупали книг уже лет двадцать. Старые томики были растрепаны, зачастую неполны, исписаны, и их хранили в тележке, болтавшейся на втором этаже. Я никогда не видела книг ни в классах, ни в руках детей. Для уроков чтения учительницы ксерокопировали тексты на различные темы, к ним прилагались смысловые вопросы, на которые надо было ответить развернутыми предложениями. В начале октября я убедила директрису в важности чтения для учениц и вызвалась создать библиотеку. Тогда мне предложили бюджет в пятьсот долларов, маленькую темную и холодную комнату рядом с гимнастическим залом и потребовали, чтобы каждое новое название было согласовано с цензурным комитетом. С малых лет привыкшие к строгостям девочки не стремились узнать, почему в новых книгах густой черной полоской были заклеены обнаженные руки и ноги, свиньи и церкви и почему несколько раз на одной странице слова были вычеркнуты и заменены другими, написанными от руки. Двадцать лет назад для них были отобраны веселые, полезные истории, в которых ничто не вызывало страха и все было предсказуемо и ожидаемо. А книги, что заказывала я, были ближе к тому, что их окружало в квартале, к сияющему и обжигающему солнцу, к бульварам, многолюдным и опасным, если не оглянуться налево, и направо, и еще раз налево, прежде чем пересечь их. Альбомы, комиксы, романы были цветными, разного формата, с искрящимися обложками и интригующими заголовками, такими, как «Я продал мою сестру», «Величайшая в мире ссора», «Мой отец делает уборку». Я нашла пустые этажерки, вытерла пыль на полках, поставила круглые столы, стулья вокруг них, приклеила на стены огромные плакаты, сообщающие о литературных новинках и классических произведениях. К тому же подреставрировала старые книги, распределила их под цветными шифрами, затем расставила рядом с пятьюдесятью блестящими, прошедшими цензуру великолепными томиками.

— Мадам, сегодня ты будешь читать нам книгу с выражением? — настойчиво спрашивала Ити Райнман каждый раз перед началом занятий.

Несколько раз в неделю я действительно откладывала точные науки, диктанты и утомительные занятия и приводила девочек в библиотеку, которая с первого дня стала для них своего рода кинозалом. Преобразившись, я, как чтица и актриса, обретала несколько голосов, несколько лиц, изображала всех тех персонажей, которых они не знали, открывали для себя, боялись или обожали. Я прыгала, сворачивалась в клубок, была ребенком, дедушкой, конем, бурей. Девочки за круглыми столами то смеялись, то пугались, переселяясь в воображаемые миры, и к концу каждой истории удивлялись, что все это могло уместиться в одной книге.

Пара за парой мы молча спускались в библиотеку. Когда дверь была отперта, девочки мчались выбирать себе место и выражали свое нетерпение криками, прыжками, создавая ужасный шум, за которым следовало «Ш-ш-ш-ш-ш… Мадам начинает читать!» И тогда, стоя перед ними с книгой в руке, я устраивала театр одного актера для моих учениц. Как-то в ноябре после полудня, сидя за столом, я приступила к следующему сюжету: «...Однажды коза, собравшись за покупками, велела козлятам никому не открывать в ее отсутствие. Но едва она ушла из дома, как семеро козлят услышали стук в дверь. „Тук! Тук! Тук!“ (Я постучала по столу, отчего девочки подскочили.) Это был большой злой волк (ученицы напряглись), и он сказал грубым голосом (я произнесла это с таким усилием, что ощутила боль в горле): „Откройте, милые крошки, ваша мама вернулась!“ Но козлята были не глупы, такой угрожающий голос мог принадлежать только волку, и они не открыли дверь. Тогда волк побежал к бакалейщику и купил меду, чтобы смягчить свой грубый голос. (Когда я наклонилась, чтобы взять воображаемый горшочек с медом, колено мое оголилось, и я безуспешно пыталась одернуть юбку, тогда одна из учениц потеряла терпение. „Мадам, это не важно, продолжай!“ — попросила она меня, и тут я поняла, наклонившись ниже, что в моменты чтения фантастическое отменяет закон стыдливости, самый важный для женщин этой среды, и продолжила.) Волк съел большой горшок меду и вернулся к дому козлят: „Откройте, деточки! Ваша мама принесла подарки!“ Но козлята увидели в окно огромную мохнатую лапу зверя. Тогда они прижались друг к другу и крикнули: „Убирайся, волк! Нам видны твои серые лапы, а у нашей мамы ножки белые и красивые! Мы не откроем!“ (Я услышала, как засмеялась Ити.) Волк решил купить муки и осыпался ею с головы до ног. Вернувшись к дому козлят, он постучал в дверь и сказал: „Откройте, крошки мои! Это ваша мама, я принесла вам много чудес — много подарков!“ Один из козлят попросил: „Покажи нам твою лапу, мы должны убедиться, что ты наша мама“. Увидев белую лапу волка, козлята решили, что мама вернулась, и открыли дверь. („Охххх…“ — простонали близняшки). Вот глупые-mo! Вошел не кто иной, как серый волк. Козлята попытались спрятаться, но волк нашел их, одного за другим, и съел первого, второго, третьего..» «МАДАМ, НЕТ!» — выкрикнула Хадасса, укутав лицо в воротник своего голубого шерстяного пальто, поскольку в подвальном этаже было очень холодно. Крик оторвал меня от повествования, я взглянула на нее и тут же поняла, что девочка не могла больше слушать историю, так же как и другие, прикрывшие руками глаза или уши. Этот рассказ остановился навсегда, сожаление и ощущение вины парализовали меня, ученицы не позволили мне закончить историю, рассказать, что волк так наелся, что заснул, а в это время вернулась коза и вспорола ему живот, вытащила своих козлят и заменила их огромной глыбой соли, что заставило волка убежать очень далеко к реке, чтобы утолить жажду, тогда коза и козлята устроили праздник и зажили счастливо и в безопасности НАВСЕГДА. Выбирая этот альбом, я не обратила внимания на сюжет, столь не подходящий для детей этой среды. Бедных козляток не должен был съедать волк, ведь это очень печально, мадам, почему волки едят коз? Мне СОВСЕМ НЕ ПОНРАВИЛОСЬ, мадам.

Поначалу отбор чтения был трудной задачей. Впрочем, я пожалела о некоторых покупках, которые были исключены цензурным комитетом. Надо было избегать книг, в которых злые обижают добрых. Уделять больше внимания красивым историям с хорошим концом. А мне — учиться познавать непостижимую грань, отделяющую Восток от Запада. Впрочем, в тот день мне пришлось наспех заменить историю, заставить забыть бедных козлят, поэтому я предложила:

— Либи, не хочешь выбрать другую книгу?

Она послушно вскочила:

— Эта подойдет?

И поднесла мне альбом со множеством картинок, в котором шла речь о свободе и каникулах.

— Да, очень хорошо.

Я взяла книгу, присела на стол, скрестив колени, показала обложку и поинтересовалась:

— Девочки, что означает слово СВОБОДА? Ну, Хадасса.

— Свобода — это статуя, мадам!

Ответ, кажется, всем понравился, а затем он понравился и мне.

— Согласна, существует статуя Свободы, которая находится в Нью-Йорке…

— Я видела ее со своей семьей! — перебила меня Сури из глубины класса.

— Я тоже, я тоже! — вторили другие

— Да, но слово Сво-бо-да?

Поскольку дети не отвечали, я продолжила, сочиняя определение:

— Знаете, свобода — это когда чувствуешь себя свободным, ничего никому не должен, когда делаешь, что тебе нравится, в любое время по собственному выбору.

Блими резко перебила меня:

— Нет! То, что ты говоришь, означает быть избалованным!

Ученицы согласились, отреагировали, и в библиотеке начался оживленный, даже безудержный галдеж, девятнадцать голосов против одного моего, пока я не вмешалась:

— Девочки, давайте сядем, успокоимся, у нас разные представления о том, что такое свобода, это нормально, но я думаю, что все же можно прочитать и понять историю «Свобода Мишу на каникулах». Вы еще хотите послушать об этом? И тут же прозвучало всеобщее «да». Я приступила к чтению книжки, долго показывала красивые картинки, и все прошло хорошо, потому что, в конце концов, свобода — это быть на каникулах и играть в прятки, есть шоколадное пирожное, ходить в бассейн и веселиться со своей кузиной.

После чтения я разрешала им какое-то время самим покопаться в книгах. В первые недели девочки выбирали истории для детсадовского возраста или начального класса. Долго рассматривая и обсуждая обложки, они воображали себе больше того, что было изображено на картинках и сказано в заголовках, которые они прочитывали, тыча в них пальчиком. Прочитывая текст вдвоем или втроем, особенно смелые отваживались даже изменять голоса и изображать шумы, что веселило их до предела. Часто они подходили и спрашивали у меня значение того или иного слова или просили прочитать конец истории, потому что не все понятно, мадам. Казалось, девочки уносятся в воображаемый мир, куда прежде никогда не попадали, в мир других детей, в мир комиксов в шесть часов утра или чтений у ночного столика под присмотром матерей, присаживавшихся на кровать перед наступлением ночи. Иногда же: «Мадам, так не бывает, животные не разговаривают!» — и какая-то ученица отвечает вместо меня: «Это придумано, в книгах все бывает!!!» — «Ах да, и вправду, но почему маленький мальчик спит с собакой в своей кровати? Мы не можем так поступать!!! Мы ненавидим собак, потому что они кусают евреев!» Затем понемногу они осмелились брать книги второго и третьего цикла. Указания были строгими, учительницам-христианкам, нанятым правительством, запрещалось говорить в классе о любви, деторождении, средствах массовой информации, новостях дня, телевизионных программах, религиозных верованиях, обсуждать фильмы и исполнителей песен, упоминать о насилии или трагедиях, о смерти и любых исторических или научных событиях, случившихся более шести тысяч лет назад. Однако никто не запрещал приобщать детей к миру книг. Я советовала моим ученицам читать, чтобы научиться чувствовать, читать, чтобы обрести свободу, читать, чтобы полюбить чтение.

Мне нравилось обходить столы, задерживаться около той или иной ученицы, задавшей мне вопрос. Однажды Ити, углубившаяся в альбом «Мартин в Лондоне», рассказала мне, выгнув бровь, что ее бабушке едва исполнилось четыре года, когда немцы сбросили бомбы на Лондон, и что всем пришлось спуститься в подвал, чтобы спастись от огня, а когда бабушка пошла спать, бомба упала прямо около дома, и крыша провалилась. От неожиданности бабушка потеряла голос и не могла говорить целый год. Сидящая рядом с нею Малка подхватила: «Знаешь, а мой дедушка видел вторую войну! (Девочка ухватила прядь черных волос и закрутила ее вокруг указательного пальца.) Во время Первой мировой войны он прятался в лесу. А во время Второй злые люди забрали его жену, шестерых детей и родителей, и он остался совсем один. Он работал в гетто, в Биркенау. Ты знаешь, что такое Биркенау? Там хотели убить его, но он трижды убегал, потому что бегал быстро, так же, как я! (Малка гордо улыбнулась.) Моя мама говорит, что только чудо помогло ему остаться в живых».

— А твой дедушка еще жив? — спросила я у ребенка с иссиня-черными волосами.

— Да-да. Когда война закончилась, он переехал сюда и построил много домов. Очень больших домов. Я очень люблю моего дедушку. А ты тоже любишь своего?

Рядом с нами Гитл читала Блими: «…В Японии из вежливости снимают обувь перед тем, как войти в дом».

— Мадам, — спросила Гитл, обернувшись ко мне. — Китайцы ходят без туфель по полу?

— Японцы… Да, они ходят босиком.

— Но нельзя ходить без обуви по дому!

— Почему, Гитл?

— Только у мертвых… (И она произнесла скороговоркой несколько слов на идише, несколько слов, которые защищают.) Только у них ноги босые. Когда человек умирает, с него снимают туфли, а на тех, кто жив, их оставляют! Вот ты, например, снимаешь туфли, чтобы ходить?

Хадасса, самая младшая в классе, любила только штрумпфов и особенно штрумпфетку. «Штрумпфетка красивая, да, мадам?» — повторяла она мне несколько раз в неделю. Когда Хадасса выбирала книгу, то спрашивала у меня: «А в книге есть Гаргамел?» — потому что Гаргамел пугал ее, и она объясняла мне, что лучше бы его не было, иначе он однажды съест маленького штрумпфа, и штрумпфетка будет очень опечалена, что у нее больше нет малыша. Хадасса входила в мир синих человечков, как вошла впервые в класс: слабенькая, перепуганная. Про Мартинов слишком трудно читать, так много слов, мадам, но картинки, о, картинки — другое дело; они такие красивые, я очень, очень хотела бы рисовать так.

По просьбе одной двенадцатилетней девочки я поставила на полку коробку, полную фломастеров и белых листов. Ученицы, быстро выбравшие себе любимых персонажей, таких, как Клиффорд, Снежная королева, Карамель, обожали рисовать и раскрашивать их, записывая имена. Частенько какая-нибудь ленивица спрашивала:

— Мадам, я уже читала три книги, можно мне рисовать?

— Я прочитала. Да, можно.

Хадасса, нерадивая читательница, предпочитала рисовать большими фломастерами, которые брала в руку по два сразу, чтобы изобразить порывы ветра в небе. Она рисовала как попало штрумпфетку с младенцем, девочку в платье с воланами по имени Лили, это было ее любимое имя после того, как она услышала историю «Лили любит жизнь». Эта хрупкая девочка не знала о чудовищах под кроватью, зато не выносила несчастья, плохих новостей и всего, что хоть отдаленно напоминало Гаргамела. Она часто рассказывала, что на улице полно злодеев «да, гоев, людей, которые не евреи, они похищают таких детей, как мы. Моя мама так сказала, вот почему мы никогда не гуляем в одиночку». Однажды, заметив, что она в своей тетради по математике пишет имя Лили, я решила спросить, назовет ли она своего ребенка этим именем, ответ был категоричным, даже резким: «Мадам, мы должны давать детям имена тех, кто уже умер». Имя девочки принадлежало когда-то ее тете, скончавшейся в одном из лагерей в Польше, и оно означало, сообщила она мне доверительно, «Скрытая красота». Придя из школы, я попыталась узнать поточнее и обнаружила следующее: Хадасса, цветущий мирт. Мирт, цветущее дерево или куст с жесткими листьями, и я подумала, что ее имя похоже на нее. Одиннадцатилетняя девочка, а перед ней — шестьсот тринадцать заповедей Торы.

9

Омыв руки, ее супруг накинул молитвенный платок, прикрепил на лбу и на левой руке две коробочки из черной кожи, повернулся в сторону Иерусалима, прочитал, сдвинув ноги, утреннюю молитву и возблагодарил Бога за то, что не был создан женщиной. Лежа, она с минуту смотрела, как он молится, затем, потупив взгляд, прочитала историю творения…

«Муж рожден из земли, а женщина из кости. Благоухание нужно женщинам, а не мужчинам: пыль земли не портится, тогда как для сохранения мяса нужна соль. Резок голос женщины, но не мужчины: нежное мясо варится в тишине, но стоит положить кость в котелок, тут же слышится треск. Мужчина легко успокаивается, а женщина — нет: несколько капель воды достаточно, чтобы смягчить ком земли, тогда как кость остается твердой, даже если мочить ее в воде целыми днями. Мужчина должен просить женщину стать его женой, а не наоборот, потому что он пострадал от потери ребра и ему надо вернуть утраченное…»

Услышав шаги, она направилась в прихожую и закрыла дверь за мужем, который, как каждое утро, пошел, по обычаю, совершить ритуальное омовение. Затем она дочитала свою молитву, воздав хвалу Господу за то, что он сотворил ее «по воле своей».

На острове еще рассветало. Разливался бледно-розовый свет, а был уже ноябрь. Женщина легко позавтракала в пеньюаре, повернувшись в сторону хвойных деревьев сада. Со времени свадьбы и переселения в новый дом она иной раз позволяла себе вот так помечтать, замерев и сложив руки над фаянсовой чашкой, которую приходилось подогревать несколько раз. Когда ей исполнилось двенадцать, мать стала отчитывать ее за столь задумчивый вид, предосудительный для девочки, которой пора было искать мужа. Но годы шли, и мечтательность усугубилась хронической усталостью. По советам раввина девочка-подросток должна была вдвое усерднее читать молитвы, не прибегая к Талмуду, потому что слишком образованная девочка — не лучшая партия. Чтобы не допустить слухов о ее патологическом состоянии, стали говорить о том, что у этого ребенка хрупкое здоровье, как у ее тети Сары, которая вышла замуж в Иерусалиме за хорошего человека и родила восемь здоровых детишек.

Прикрыв лоб вуалью с тонкими полосками, она пошла наряжаться к празднику Опшерниш. Отмечали третий день рождения ее племянника, и рано утром, перед тем как отправиться в синагогу, он впервые надел шарф с бахромой. Его заботливая мать взволнованно смотрела, как он покидает дом и навсегда — мир женщин. После утренней службы маленький Тувье должен был побывать у раввина, чтобы тот остриг ему голову, позаботившись о сохранении длинной пряди волос для его матери, которая положит ее на хранение в резную шкатулку. Остальные волосы будут сожжены, чтобы Тувье на смертном одре не пришлось идти искать их, прежде чем переселиться в иной мир.

Женщина вздохнула. Она проведет день со своими сестрами и их детьми, должна будет скрывать, как монотонно проходят ее недели, успокоить их относительно своего здоровья, да нет, по-прежнему не беременна, да, очень бледна, но ничего страшного, осенью так пасмурно. Она поднялась на второй этаж, застелила кровати в супружеской спальне. Затем остановилась перед зеркалом в коридоре, распахнула пеньюар, отметила худобу, плоский живот, тоньше хлебных лепешек без дрожжей. Пересчитала ребра, притрагиваясь пальцем к каждому из них, опустила голову, оглядела свое тоненькое тело, затем сняла полосатую вуаль, осмотрела форму своего черепа, его четкие линии. Медленно провела руками по стриженым волосам. Присев на козетку у своей кровати и приподняв ноги, натянула чулки телесного цвета и засомневалась, разглядывая два платья, затем выбрала то, что потеплее, надела его, застегнула пуговицы до шеи, достала витую цепочку и повесила ее сверху так, чтобы было видно. После этого она осмотрела парик, уложила несколько прядей расческой с широкими зубчиками и укрепила его на голове. Выбирая повязку или шляпку, она не нашла ничего такого, что ей понравилось бы этим утром. Тогда она сверилась с ручными часиками и решила наведаться в шляпный магазин перед тем, как идти за покупками для сестры.

Ее тетя Тирца Горовиц встретила племянницу с распростертыми объятиями, поинтересовалась, как поживает муж, родители мужа, потом предложила ей посмотреть новинки, доставленные из Бруклина. Племянница пощупала шапочки, повязки, вуали, тюрбаны, кругленькие шляпки, потрогала мягкие, жесткие, бархатные, хлопковые экземпляры и засомневалась. Шляпки из шерсти, одноцветные, расшитые жемчугом, блестками, из тканей с рисунком… Она перебрала их с десяток, после чего решила полностью покрыть свой парик шелковой вуалью нефритово-зеленого цвета. Покрыла ею голову целиком, оставив снаружи каштановую челочку, выслушала комплименты в свой адрес, затем булавками закрепила вуаль на весь день. Дожидаясь счета у кассы, она бросила взгляд за окно и увидела, как он переходит улицу — руки в карманах, мягкая походка, непокрытая голова, причесанная ветром. Задрожав, она достала купюры, после чего тетушка проводила ее, прошептав: «Храни тебя Бог». Охваченная волнением, женщина направилась к Парковой аллее. Устремилась в юго-западную сторону, приковав взгляд к тротуарам и зажав локтем сумочку. Не переводя дыхания, миновала Сен-Виатер, еще ниже склонилась к своим лаковым туфлям, ускорила шаг, понеслась во весь опор, добежала до сквера, остановилась. Несколько секунд отдувалась, прижав руку к груди, и, прислонившись к намокшему дереву, восстановила дыхание. Потихоньку выпрямилась. Потрогала вуаль указательным и средним пальцами. Осмотрела куртку, юбку, поправила плечики, взяла сумку за ручку, пошла прямо.

Шагнув на коврик у входа в дом Эдолфов, Сими и Элеазара, она не успела поцеловать мезузу, а двое близнецов с локонами в одинаковых круглых шапочках и костюмчиках уже открыли дверь. Затем прибежала сестра, впустила ее, похвалив вуаль, протянула вешалку. Сими заметила, что в руках у пришедшей ничего нет, покупки забыты, и ничуть этому не удивилась. Придется украдкой позвонить Ривке, та сходит к Липе за фруктами. Близнецы исчезли, и три девушки в белых платьях и колготках с уложенными в узел волосами повели ее в пропахшую птицей кухню. Младших девочек с косичками одну за другой подвели к рабочему месту, и старшая раздала им ложки. Сими надела на пришедшую кухонный халат и, застегивая его на ней, приступила к утреннему рассказу. Сестра всегда была словоохотливой. Могла в течение часа описывать минутное событие. Она, жена моэля, была весела, терпелива, покорна мужу, Богу и предана своим шестерым детям: безупречная еврейская жена.

— …Тувье проснулся очень рано, как большой, и позавтракал вместе с отцом…

Сими излагала это во всех подробностях, погрузив пальцы в муку, приглядывая за девочками у стойки и наставляя старшую, как варить овощи. У этой дородной женщины на все хватало глаз, ушей и рук. Женщина ходила за ней туда-сюда, стуча каблуками по плиткам пола, сравнивая свои чулки с чулками сестры, получившей разрешение носить те, что намного светлее.

— …Он вернется остриженным… у него такие красивые локоны, теперь их не будет!

Разминая тесто, женщина все время заставляла себя следить за рассказами Сими и вникать в них. Она снова увидела его, поневоле, несмотря на все свои молитвы и усиленную заботу о муже. Уронив кусочек теста на пол, она перепугалась, покраснела, но успокоилась: нет, Давид не мог пожаловаться раввину, она очень быстро освоила обязанности хозяйки дома, хорошо стряпала, убирала, тщательно готовилась к наступлению шабата, наполняла дом запахом плетеного хлеба, подсвечники были всегда начищены, скатерти белы, а традиционные одежды выглажены. С ребенком вышла задержка, это правда, но время придет, придет…

— Тувье готов к школе, — продолжала ее сестра, — у него феноменальная память, папа говорит, что он будет эрудитом, посмотрим завтра, как он станет облизывать алфавит, намазанный медом…

И она услышала, как старшая, Блими, четко произнесла по-английски: «Тувье становится настоящим евреем, и я буду очень гордиться им».

С приборами в руках Сими, работавшая вдвое быстрее нее, оперлась на секунду о прилавок и, сжавшись, погладила низ живота. Затем, как ни в чем не бывало, бросилась подготавливать столовую для мужчин и гостиную для женщин.

10

Ян стал гулять в западном квартале. Он рассматривал выступающие окна, башенки, витражи, завитушки, перила, навесы крыш. Изучал каждый проспект, запоминал фасады, роскошные въезды, обнаружил синагогу и определил расписание вечерних молитв. Иногда после обеда он отправлялся туда, чтобы послушать монотонное пение мужчин, а когда они выходили, следовал за ними, чтобы еще раз прислушаться к этому иному языку европейского происхождения. Там же находился великолепный сквер, своего рода городская гостиная в британском духе, с медным ангелом-фонтаном в центре. Матери, которых никогда не сопровождали мужчины, приводили сюда малышей, и они топтались вокруг бесчисленных колясочек. Несколько раз попытавшись заговорить с ними, Ян понял, что предпринимаемые им как на французском, так и на английском языке усилия не только напрасны, но и неуместны. К нему поворачивались спиной, а то и шарахались. И никто, никто не мог рассказать ему об этом колясочном мире, где прогуливались, опустив голову. Шарль и Рафаэлла, безучастно относившиеся к расспросам Яна, повторяли расхожее объяснение: они приехали после войны, все еще напуганы страданиями их дедушек и бабушек, оплодотворяют своих жен, чтобы умножить число единоверцев, опасаются смешанных браков, ничего не хотят знать о нас, проложили в нашем городе белую черту, чтобы обозначить свою территорию, нужно присматривать за ними, чтобы их синагоги не переместились на нашу сторону, вот, в общем, и все.

По четвергам Шарль и Ян обычно проводили вечер в «Олимпико», кафе, расположенном в нескольких метрах от Лавки. На вторую встречу в ноябре месяце Ян опоздал. На своем коврике у двери он обнаружил посылку и решил открыть ее вблизи железнодорожного пути, пересекающего остров. С узелком под мышкой он перешел Парковую аллею, побродил по кварталу с башенками и огромными деревьями, повернул на север, затем уселся на цементный куб, повернутый к железной дороге, где проходили нагруженные зерном поезда. Положив перчатки под ягодицы, уткнувшись лицом в шерстяной ворот, он распечатал конверт, прикрепленный к свертку, вынул письмо:

Краков, 11 ноября

«Moj kochany moj drogi[5],

Наступил ноябрь, как быстро течет время. Прошло уже пять месяцев с тех пор, как ты уехал. Надеюсь, у тебя все хорошо и ты удобно устроился в квартале, красоты которого расхваливаешь мне. Посылаю тебе любимую бабушкину музыку, австрийский новогодний концерт, чтобы ты потихоньку погрузился в атмосферу предстоящей встречи нашего Рождества, которое наступит довольно скоро; к тому же слушать его одному мне теперь очень грустно. У нас обычная повседневная суета, тяжелое время года, много дождей, что не способствует улучшению моего здоровья. Я уже неделю болею острой ангиной, но скоро поправлюсь, главное — не падать духом. Петра навещает меня каждую неделю и очень хорошо ухаживает за мной. Рождество — через 54 дня. А ты уже купил себе билет?

Я заканчиваю свое письмецо и очень крепко тебя целую. Будь здоров и поскорей возвращайся. До скорой встречи, надеюсь. Дедушка».

Ян сложил письмо деда. Застывшими пальцами распечатал диск Венского филармонического оркестра и задумался. В первые дни нового года у них было традицией слушать новогодний концерт, который передавали после полудня. Когда начинала звучать мелодия вальса «Голубой Дунай», бабушка доставала остатки вчерашней праздничной трапезы, которой можно было наслаждаться часами. Сидя за столом у телевизора, Ян и его брат Сальвай с годами научились отличать быстрые польки от полек-мазурок, французских полек и вальсов. Смущенные и счастливые дети порой подглядывали, как дедушка и бабушка танцуют, надев на ноги тапочки для натирки паркета. Ян перечитал письмо деда, надел перчатки, сунул диск и письмо в узел, затем долго-долго рассматривал прямые, бесконечные рельсы, напоминавшие железнодорожные пути на его родной земле.

— Мы не знали, — всю жизнь повторял дед, упершись одним кулаком в колено, а другой положив на стол, — не знали, что поезда, пересекавшие картофельные поля, направляются в лагеря смерти.

Когда Ян посмотрел на часы, уже наступало время молитвы и по улицам, расположенным вблизи железнодорожного полотна, шли маленькими группами мужчины в сопровождении подростков в шляпах. В двойных гостиных горели хрустальные люстры, а плотные шторы были задернуты с тех пор, как мужья вышли из дома. Проходя мимо кошерной булочной на улице Бернар, Ян хотел заглянуть внутрь, но сразу отступил. Булочник в круглой шапочке, покрывающей верхнюю часть головы, с длинными прядями волос на висках, черной и белой бахромой, выглядывающей из-под фартука, прижавшись к витрине, торопливыми движениями очищал ивовые корзины. Ян перешел на другую сторону, миновал парк и вновь вышел на улицу Сен-Виатер.

11

Первые хлопья наступающей зимы кружились, не достигая земли. Мне было приятно сидеть около батареи и ощущать, как под шерстяной юбкой согреваются бедра. Дети настояли: пятницы следует посвящать изобразительному искусству, потому что, мадам, пятница — уже почти Шабес и нужно быть счастливыми. Таким образом, к концу ноября мы уже не придерживались строгого расписания и порой после полудня сочиняли сказки или читали их, делили бумажную пиццу, а иногда два дня подряд изучали географию. Когда девочки становились невнимательными, мы совершали прогулки по кварталу, затевали игры, тренирующие память, занимались статистикой, подсчитывая деревья, или же — просто чудо — они рассказывали мне о семейных событиях, которые называли «секретами евреев». Находясь под впечатлением от романа «Новая учительница», который мы начали читать, я решила, что в сто раз лучше учитывать настрой и желания моих учениц вместо того, чтобы навязывать им строгую школьную программу. Поэтому день за днем я училась угадывать их желания и импровизировать на уроках.

В ту пятницу девочки принесли всякую всячину, чтобы построить дома, подобные их собственным. Мы придвинули парты к стенам, и они разместились на полу, чтобы оценить размеры картонных коробок, их строительного материала.

— Можно съесть завтрак? — спросила Блими.

— А я, — перебила ее Ити, — я не люблю яблок, потому что они застревают у меня в зубах. Но, — продолжила она, достав свой завтрак из ранца, — съем банан, и знаешь что, мадам? Когда я была маленькой, я однажды съела его с кожурой!

Девочка засмеялась, хлопая ресницами.

Ученицы составляли по нескольку коробок, выстраивая домики в два или три этажа. Из кусочков картона они делали перегородки, разделявшие комнаты. «Волшебные палочки», наполненные нагревающимся клеем, соединяли этажи и стены. Прикрывшись мусорными мешками, девочки открывали баночки с краской, потому что надо было закрасить стены, ведь они не коричневые, мадам. Пробираясь между строительными площадками, я помогала маленьким ручкам, своей работой уже наносившим домикам ущерб. Галеты, чипсы, соки перемешивались с клеем, краской и вскоре с волосами. Когда перегородки были окрашены и комнаты хорошо обозначены, ученицы достали кусочки плиток и ковриков, чтобы покрыть ими полы жилищ. «Здесь, мадам, будет гостиная. Там — кухня. Посмотри, что тут у меня!» И Блими показала мне розовато-бежевый квадратик плитки, похожий — уточнила она — на пол в ее доме. Лежа на животе, Ити нарезала прямоугольники белого коврика, чтобы расклеить их по комнатам. Заинтересовавшись, девочка с огненно-рыжими волосами приблизилась и робко попросила у нее немножко, но Ити отказала ей: «Потому что это мое». Либи поправила указательным пальцем свои очки в зеленой оправе, подошла ко мне и попросила разрешения сходить в туалет.

Когда Малка Кон пришла из секретариата, она остановилась в проеме двери и выпалила новость: «У моей сестры только что родился мальчик!» Ее подружки зааплодировали и пропели поздравление, прежде чем Нехама навела порядок, резким движением погасив свет.

— Как назвали малыша? — рискнула я спросить через несколько секунд, когда все вновь принялись за работу.

— Еще не известно, надо подождать обрезания, — ответила мне Малка тихим голосом. — В синагоге назовут имя, тогда мы и узнаем. Я скажу тебе в понедельник, — уточнила она перед тем, как приклеить виниловый квадратик под цвет дерева в одной из комнаток.