Тропа гнева

— Да, господин. У тебя вкусное вино.

— Хм… Ты, я вижу, охотник до него?

— Нравится, — простодушно ответил пастух.

— Так слушай, как тебя?.. (— Кавад! — подсказал Гобрия). Слушай, Кавад. Сегодня мы выступаем. Если поход закончится благополучно, я богато награжу тебя и сделаю важным человеком в стране массагетов.

Лицо пастуха просияло.

— Головы не пожалею для тебя, господин!

Полководцы недобро глядели на ладного дикаря, предвидя в нем будущего царского любимца.

— Итак, в поход! — обратился Дарий к военачальникам. — Удар могуч втройне, когда он обрушивается внезапно. Поэтому идти надо быстро. Воины хорошо отдохнули, мы преодолеем пески за четыре солнца. Добычу и пленников оставим в городище Кунхаза под охраной особого отряда. Чтоб людям и лошадям не было тяжело, возьмем воды и мяса только на четыре дня. Так я говорю?

Запели трубы. Войска выступили в поход. Воины ликовали — наконец-то! Будет битва, будет богатая добыча! Тысячи глаз глядели вперед, туда, в неизвестное, где резвятся на лугах жеребята, где тохарские девушки поют над рекой свои тягучие песни.

Медленно шли завоеватели по равнине. Толпы, несметные толпы вооруженных мужчин! Если б в их руках были не мечи, а мотыги, они за час разнесли бы гору или вырыли ложе для озера. Но эти люди, которых природа создала для труда, люди, место которых — под кровом родного дома, не думали сейчас ни о заброшенных пашнях, ни о покинутых жилищах. Их одурманило слово хитрого жреца. Их отравила жажда наживы. Их устрашила кара за неповиновение. И вот они шли по воле одного человека, шли скопище за скопищем по чужой стране, шли, сами не зная куда, не зная, что их ждет завтра или послезавтра.

Проводник шагал впереди войска по древней тропе пастухов. Она огибала холмы, петляла на дне извилистых оврагов и зияла, как шрам, на глади такыра. На пути белели кости животных. Ветви чахлой полыни источали запах яда. Тропа Гнева — так называли массагеты дорогу, по которой Ширак повел полчища Дария. Она пересекала места настолько бесплодные, что народ верил: то гнев самого Митры, великого бога Солнца, истребил вокруг все существа, летающие и ползающие.

Пустыня, пустыня! Бурая, пятнистая земля кажется выстланной облезлыми шкурами верблюдов. Малейшее дуновение ветра — и сухие кусты ферулы скачут по дюнам, точно антилопы. Такова эта страна — страна, где живое становится мертвым, а мертвое движется, бродит, ищет чего-то, как живое. Пустыня, пустыня! Лучи, падающие сверху широким потоком, подобны струям расплавленного железа. Они ослепляют человека. От них глухо стучит в ушах, точно где-то ударяют в бубен. От них на губах выступает пена. От них слабые сходят с ума. Пустыня, пустыня! Под круглыми ступнями дромадеров скрипит, скрипит и скрипит песок. Хрипят кони, трубят слоны. Люди кричат и проклинают пустыню.

Наступил вечер. Воины разбили палатки и заснули, не разжигая костров. Рыбаки, проводящие время от зари до зари на море, даже во сне видят воду, воду, нескончаемые пространства воды! Так и персы видели сегодня во сне песок, волны песка, реки песка, океаны сыпучего песка, заполнившего мир. Песок! Песок! Песок! Он угрожающе наплывал из мрака на спящих, и в лагере то здесь, то там раздавались стоны воинов, утомленных переходом.

Между тем сын Гистаспа и его советники пировали в царском шатре. Ширак получил из рук самого Дария кусок мяса и кубок вина. А горбун, «чтобы пастух не скучал в одиночестве», приставил к его палатке четырех рослых мидян. Они, очевидно, из любви к Шираку, до рассвета не смыкали глаз.

На заре по лагерю распространился слух: около двадцати ассирийцев погибло от яда черных пауков. Пустыня! Миновали всего одни сутки, как войско выступило в поход, но она уже показывает свои острые зубы! Люди впали в уныние. Поев холодного мяса, воины, отряд за отрядом, снова пошли по тропе на восток.

Массагет, как и вчера, шагал впереди. Ступни проводника, обутые в мягкие сапоги, глубоко утопали в песке. Но пастух двигался легко и быстро. Зато воители, от плеч до бедер увешанные тугими луками, колчанами, полными стрел, тяжелыми топорами, длинными пиками и плетеными щитами, едва тащили ноги. Солнце раскалило медные панцири. Даже легкое прикосновение к ним оставляло на ладонях волдыри. Наемники задыхались в своих сплошных бронзовых кирасах и глухих коринфских шлемах, но не снимали доспехов: обоз оставался в главном лагере, и каждому приходилось нести снаряжение на себе. Люди пили не переставая. Запас воды иссякал на глазах.

Стемнело. Персы снова разбили палатки. На этот раз повсюду запылали огни — страх перед черными пауками никому не давал покоя. Несмотря на костры, всех трясло от холода. Пустыня! Днем тут невыносимо жарко, ночами нестерпимо холодно. Люди стучали зубами и вспоминали о полуденном зное, как о благе.

Назавтра, когда солнце поднялось на высоту копья, пастух уловил в необыкновенно сухом воздухе запах пыли. Далеко на юге, над краем земли, вырастала туча. То была не тяжелая и темная дождевая туча — по пустыне шла быстро рассеивающаяся вокруг удушливая мгла красноватого цвета. Гребни дюн пришли в движение. Под ногами воинов зашуршали струи песка. На войско обрушился ураган. Люди, верблюды, кони, слоны и мулы потонули в облаках поднявшегося кверху горячего песка. Рев урагана смешивался с воплями животных.

Буря прошла, но еще долго персы видели на коричневом небе желтое пятно вместо солнца. Ураган убил четыреста эллинов, не знавших, что такое пустыня. Однако не в этом было самое страшное. Жаркое дыхание урагана высушило и сморщило мехи для хранения воды. Они гремели, как пустые тыквы. Песок так раскалился, что если бы ящерицу остановили на бегу, она погибла бы в одно мгновение. Обессиленные люди лежали на дюнах, как трупы.

— Редко случается такая буря, — прохрипел Ширак, отряхивая шаровары. На зубах его скрипел песок.

Узнав о том, что запас воды исчерпан, Дарий разорвал на себе хитон.

— Воды уже нет, а твоих рек не видно!

«Начинается», — сказал себе Ширак. Но страха не было. Пастух по-детски радовался — дела шли как надо.

— Господин! — Ширак вздохнул. — Мы идем три дня. До рек еще одно солнце пути. Разве я виноват, что вода высохла? Кто знал, что нас застигнет ураган?

«Пошел в Красные Пески на одно солнце — запасай воды на четыре дня», — добавил пастух про себя.

Царь призвал полководцев. Возвращение — вот о чем говорили на совете. Однако городище Кунхаза, где персы оставили обоз, отстояло в трех переходах отсюда, тогда как до рек и лугов, по словам перебежчика, придется идти всего «одно солнце». Предводители отрядов решили: направимся вперед, на восток.

Но после бури люди так ослабли, что царь, скрепя сердце, повелел сделать привал до утра. Греки у которых пустыня отняла четыреста соплеменников, долго сидели на земле и причитали. Никто уже не пировал. С Ширака не спускали глаз. В темноте персы не видели выражения лица пастуха, и Ширак без опаски улыбался. Дарию отрезаны все пути назад.

Наутро войско встало с трудом. Люди уныло собирали снаряжение и нехотя занимали в рядах свои места. Дарий посоветовался с горбуном и приказал бить в бубны и дуть в дудки, чтобы развеселить людей. Грохот барабанов и верещание зурн выводили воинов из себя. Они осыпали музыкантов проклятиями.

— Потерпите! — подбадривали воинов предводители. — Вечером у вас будет столько воды, сколько захотите.

И воины терпели и шли, так как ничего другого им не оставалось делать. Иногда перед ними возникали вихри. Тысячи всадников, пращников, щитоносцев, копейщиков и пеших лучников разом замирали на месте и ждали, когда крутящиеся столбы желтой пыли пройдут мимо или рассеются.

— То злые духи бродят по пустыне, — говорили азиаты. — Плохо тому, кого заденет вихрь. Рано или поздно его постигнет несчастье.

Как бы в подтверждение этих слов после полудня на самом деле случилась беда. Два боевых слона, которых персы неблагоразумно взяли в поход через пески, взбесились от жажды. Их резкие крики раздирали воинам слух. Огромные животные, словно сговорившись, одновременно бросились на людей. Они взмахивали мощными хоботами и срывали лучников с колесниц, как некогда срывали плоды с кустарников там, на далекой родине. Увязая по колено в песке, топтали пращников, как топтали молодых крокодилов в теплых реках на юге. Распарывали бивнями животы арабских скакунов, как делали это с дикими буйволами в тропических зарослях по берегам Брахмапутры. От пятидесяти человек осталась груда растерзанных, раздавленных, окровавленных тел.

Персы сняли с боевых колесниц дышла с огромными кривыми кинжалами на концах, напали со всех сторон на взбесившихся животных и убили сначала одного, потом другого. Гандхары, которым слоны напоминали об отчизне, плакали над их трупами, как дети.

— Воды! Воды! — это слово не сходило с уст тысяч воинов. Но летом нет воды в пустыне. Надрывайся от крика, хватай за горло себя и других — нет воды. Беря кинжал, кромсай все вокруг — нет воды. Падай на песок, барахтайся в нем, обжигая руки, лови оскаленным ртом его сухие струи — нет воды! Это пустыня! Это пустыня…

— Быстрее, быстрее! — ворчал Ширак. — Впереди вода!

Пастух знал, по следам персов, от одного тайною колодца к другому, движутся отряды массагетов. Он твердо помнил наказ отца — вести врагов так, чтобы они на каждом шагу теряли силы, и заманить их-как можно дальше в пустыню. Сын Гистаспа ошибался, полагая, что идет с войском к Новой Реке. Новая Река находилась на северо-востоке от городища Кунхаза, а Ширак увлекал персов прямо на восход солнца, в безлюдные просторы Красных Песков.

Представ на днях пред очами Дария и выдав себя за человека, оскорбленного массагетами, Ширак верно указал царю и советнику место, где находилась Белая Дюна. Он также без обмана назвал сроки переходов от городища Кунхаза до Белой Дюны. Иначе его сразу бы разоблачили, потому что персы, как догадывался пастух, уже имели некоторые сведения о том, где скрывается Сохраб. Обман таился в чертеже. На нем пастух, помня советы отца, умышленно исказил облик страны и умело сместил Новую Реку на восток. Даже мудрец Гобрия не поймал пастуха на этой хитрости.

Персы не дошли к вечеру до реки — впереди, как и утром, лежала пустыня.

— Где же вода? — Удар бича окровавил голую спину Ширака. — Где луга?!

Ширак скривился от боли.

— Господин! — воскликнул он с отчаянием в голосе. — Почему ты обидел бедного пастуха? Разве он не стремится к реке, как и все вы? Ты несправедлив ко мне, господин. Вспомни — перед походом я говорил: «До Новой Реки шесть переходов». Ты сказал: «Воины хорошо отдохнули, дойдем за четыре дня». Но посмотри, как шагают ваши люди! Если они будут брести, словно хромые верблюды, нам не дойти до реки и за десять переходов!

Ахеменид бешено скосил глаза на Гобрию. Горбун задумчиво проговорил:

— Он прав… пока. Мы ползем, словно черепахи надо идти до тех пор, пока на небе не покажутся звезды.

Помолчав, он жестко добавил:

— Не давай пастуху ни воды, ни мяса. Проголодается — быстрее до места доведет.

Телохранители Дария везли несколько серебряных кувшинов с водой для царя и главного советника. По чаше в сутки получал и проводник. Мудрец лишил его этой милости.

Выслушав горбуна, царь пробормотал проклятие и приказал предводителям отрядов идти вперед, пока небо не прожгут вечерние звезды. Войска покрыли еще три парсанга и полегли от усталости. Несмотря на страшное утомление, воины долго не спали, размышляя о завтрашнем дне. Эти люди прошли немало суровых дорог и видели немало бед. Никто не верил, что тут, в песках, наступит их конец. Жить на свете срок или пятьдесят лет и умереть только потому, что в бурдюках случайно нет воды — воды, которой так много на земле, воды, которой воины всего четыре дня назад обмывали свои грязные руки и потные лица? Нелепо!

На рассвете все были на ногах. Каждый знал, что сегодня-то он дойдет, наконец, до благословенных рек и лугов!

Но и пятый день похода не принес утешения. В час, когда злобное массагетское солнце повисло на середине безоблачного неба, над краем земли вдруг возникло марево. Стена плотного, насыщенного летучим прахом раскаленно-белого воздуха отразила на себе, как зеркало, достоверно существующие, но далекие отсюда зеленые кущи и луга. Десятки тысяч воинов бросили оружие и снаряжение и беспорядочными толпами побежали на север, протянув руки к зыбким небесным садам и рекам. Видение исчезло. Люди рыдали от горя.

— Нас обманывают злые духи, — говорили изумленные эллины и фракийцы. Даже персы, дети знойных бесплодных гор, и арабы, рожденные в песках, пали духом. После этого уже никто не верил в голубые озера, возникающие вдали, — то были котловины, заполненные горячим воздухом. Войско едва ползло. Людям казалось, что они идут уже месяц, идут год, десятилетия — вечно идут по пескам! Никогда ничего не было — ни городов, ни рек, ни цветов! Была, есть и будет пустыня! Пустыня! Пустыня…

Огромные мертвые пространства желтых песков и угнетающе чистого неба, шорох скудных трав под ногами, клубы пыли, с утра до ночи упрямо лезущей в глаза, нос, рот и уши, резкая смена зноя и холода и неугасимое пламя жажды, сжигающее нутро, — все это необыкновенно раздражало воинов. Люди не выносили звука человеческой речи. В ответ на самое безобидное слово угрожающе сверкали зубы и ножи. Непослушных мулов остервенело били ногами или обухами боевых топоров. Тугие узлы никто не развязывал — их злобно разрубали мечами. На коротких стоянках завязывались стычки. Персы избивали мидян, мидяне убивали эллинов, эллины пускали в ход кинжалы против ассирийцев. Воины гонялись один за другим по лагерю, воздух сотрясался от брани, и телохранители царя применяли бичи, а иногда — и секиры, чтобы навести порядок.

На пути Ширак изредка замечал черепах, и сердце пастуха сжималось от горя. Он верил, что душа Фароат, происходившей из рода Черепахи, перешла после смерти в одно из этих странных существ. «Не она ли глядит на меня вон там, на дюне?» — думал Ширак, с трудом удерживая рыдание.

На закате шестого дня похода в пустыне произошло необыкновенное событие. Когда передовые отряды вступили в узкую, угрюмую лощину, кто-то завыл на барханах нечеловеческим голосом. Песок под ногами воинов пронзительно заверещал, где-то запела флейта, глухо загремел гром. Персы остолбенели. Шум сразу прекратился. Но едва проводник сделал шаг, пески снова тоскливо и жутко запели.

— Обиталище дайвов! — Эти слова в одно мгновение облетели все отряды. Воины оцепенели от ужаса.

Коэс, удивленно тараща глаза, набрал песок в горсти. Песок, стекая между его пальцами, свистел и визжал.

— О Афина-Паллада! — испуганно воскликнул грек, торопливо отряхивая ладони.

К Дарию, бледному, точно мрамор, подбежал старик араб в сером шерстяном плаще. При каждом шаге лучника песок под его ногами то злобно лаял, как овчарка, то хрюкал, подобно дикой свинье, то ухал, словно филин.

— Это голос властелина пустыни! — прошептал араб, вздрагивая от страха. — Я слышал его там, на родине, в песках Руб-эль-Хали. Принеси в жертву трех белых верблюдов и быстро уходи отсюда. Иначе нам будет плохо!

Персы привели верблюдов-альбиносов, считавшихся священными, окропили кровью животных поющие пески и поспешно покинули таинственное место.

«Духи Красных Песков помогают мне! — ликовал Ширак, хотя и сам испугался поющих песков. — Это они наслали на врага ядовитых черных пауков. Это они подняли бурю. Это они обманули персов садами, сотканными из воздуха. Значит, боги не сердятся на меня за то, что я совершил клятвопреступление. Боги знают, для чего я произносил перед персами имена Земли и Солнца».

— Шестое солнце на исходе! — Дарий рванул к себе веревку, на которой вот уже два дня вели Ширака. — Где Новая Река?..

Окрик Дария вывел пастуха из себя. Он остановился и заскрежетал зубами.

— О Митра! Зачем я повел в пески этих жалких овец! Они ползут, как улитки, и еще обвиняют меня в том, что мы не достигли воды! — Ширак стиснул кулаки. — Если вы, дети собак, оскорбите меня еще раз, я перережу вам глотки! Вы не можете идти быстрее? Так подыхайте же в пустыне! С меня хватит. Я устал. Если хотите, убейте меня.

Ширак сорвал с плеча веревку, швырнул ее в повелителя мира и тяжело опустился на песок. Его, как и всех, томили голод и жажда. Он хотел сейчас одного — покоя, глубокого полного покоя.

— А-а! — зарычал Ахеменид. — Ты вот какой! Бейте его! Бей…

Сын Гистаспа едва не подавился собственным бешенством. Телохранители царя выхватили мечи и бросились к пастуху, но в это мгновение над ними засвистел бич.

— Назад! — завопил Гобрия и снова замахнулся бичом. Телохранители отступили. — Владыка мира погорячился, — зашипел горбун. — Он отменяет свое повеление. Понятно? Если проводник умрет, кто выведет нас из пустыни, дети праха? Берегите пастуха, как мешок золота! А ты, массагет, — обратился мудрец к Шираку, — держи себя скромно, как подобает слуге царя. Ты устал? Эй! Налейте ему три чаши воды! Пей, пастух, и помни: если завтра мы не дойдем до реки, я своими руками вырву твои глаза!

Когда царь успокоился, горбун прошептал ему на ухо:

— Надо идти в темноте, до утра. Войско погибнет, если мы не доберемся к реке на рассвете. Объяви привал. Датис!

По приказанию горбуна телохранители царя надели на руки перебежчика тяжелые бронзовые цепи. После короткого отдыха резко запели трубы. Но отряды не подавали признаков жизни. Предводители стали поднимать воинов ударами палок. Люди вставали, проклиная всех духов, добрых и злых, и тут же со стоном падали на песок. В середине войска внезапно, словно пожар в сухой степи, вспыхнул бунт. Гандхары и асваки, не забывшие о гибели слонов, схватились за секиры. К индийцам присоединились египтяне и три сотни арабов. За годы службы вдали от родины люди накопили в сердцах неистовую злобу. Сейчас она вырвалась наружу. Размахивая топорами, две тысячи воинов ринулись к палатке царя.

— Бейте Дария! Зачем он завел нас в пески?

— Пусть он сам ищет золото в чужой стране!

— Уйдем к сакам!

Ахеменид растерялся. Сейчас бунт перекинется во все отряды! Самым страшным было то, что воины персы спокойно взирали на происходящее, а кое-кто даже примкнул к мятежникам! Дарий умоляюще протянул руки к советнику. Мудрец, не теряя времени, бросил на мятежников отряд «бессмертных». Усталых людей окружили и расстреляли из луков. Устрашенные этим зрелищем, воины двинулись, наконец, вперед. Полки шли вразброд, подобно отарам голодных животных, и причитания воинов напоминали блеяние овец. Орда текла по дюнам, взметая тучи пыли, и над лесом бесполезных сейчас длинных пик летали стаи неведомо откуда взявшихся ворон.

Всю ночь брели персы, и звезды с удивлением смотрели с холодного неба на темные скопища, ползущие по земле неизвестно куда. Тысячи воинов, лошадей, верблюдов, мулов и колесниц отстали в пути, но сын Гистаспа, ради спасения главных сил, не задерживался ни на одно мгновение. Он устал до отупения и не думал уже о массагетах. Единственным его желанием было спасение войска. Мудрец ехал рядом с царем и настороженно следил за Шираком. Пастух понуро шагал между всадниками из личной охраны Дария.

«Неужели обманул? — терзался Гобрия. — Невозможно! Чтобы пастух, который не видел ничего, кроме песков, обманул Гобрию, главного советника величайшего а мире царя? Кто в это поверит! — Но подозрение не покидало Гобрию. — Ахурамазда!» — сокрушенно вздыхал мудрец.

Рассвело. Воды не было. Взошло солнце. И… что это? Перед войском сверкало в низине огромное чистое озеро!

— Вода! — Горбун спрыгнул с коня, сорвал с груди золотые цепи, подбежал к Шираку и набросил на шею пастуха. — Благослови тебя Ахурамазда, мой сын! Благослови тебя Ахурамазда!

Пастух закрыл руками лицо. Плечи его вздрагивали. Он, очевидно, плакал. А может быть, и смеялся.

— Вода!!!

Десятки тысяч воинов грянули к озеру с песчаных бугров. Одни растягивались у берега и жадно, как звери, припадали к воде. Другие вбегали в озеро по пояс. Иные, рыдая, черпали влагу шлемами.

— Спасены, — шептал Гобрия, облизывая сухие губы. — Спасены!

Но в это время пустыня дрогнула от яростного вопля: вода озера оказалась настолько соленой, что один глоток ее разъедал губы, как яд.

Горбун схватился за сердце и упал на песок.

Расплата

Пустыня, пустыня! Страна бродячих призраков, страна разочарования. Далекое тут кажется близким, близкое — далеким, и нет ничего достоверного, кроме страшного солнца и страшного песка.

Дарий вздохнул и открыл глаза. Он лежал вниз лицом на ковре, обхватив руками холодное тело серебряного сосуда. Узкое горло кувшина плотно закрывала деревянная втулка. Внутри слабо плеснуло. Царь поднял голову. Он находился в шатре: кто разбил шатер, кто внес его туда, сколько часов или дней он тут пролежал, Ахеменид не прмнил.

Над ухом царя раздался стон.

— Воды? — Гобрия с трудом оторвал царя от сосуда и оттолкнул его в сторону. — Собака! Ты забыл обо мне!

Советник с усилием вытащил втулку, налил в чашу воды и выпил. Налил и выпил еще. От слабости у него кружилась голова, дрожали руки, но мудрец не пролил ни одной капли влаги. Вот как дорога вода в пустыне. Серебро сохранило воду в чистоте и свежести, но хватило ее всего на две чаши. Все же глаза горбуна прояснились. Он выдернул из ножен кинжал.

— Измена? — Дарий оскалил зубы и потянулся за мечом. Но Гобрия, не обращая внимания на повелителя, побрел, шатаясь, к выходу. Теперь Ахеменид испугался, что останется один.

— Куда? — спросил он хрипло.

— Обманул… массагет, — ответил мудрец.

— Массагет! — Дарий вскочил на ноги так резко, что кровь разом отлила у него от головы. Он упал и едва не потерял сознание. Но злоба придала ему силы. Дарий поднялся, обогнал Гобрию и выбежал наружу.

Невероятное зрелище предстало взору властелина южных стран. На дюнах и в лощинах, кругом, куда хватал глаз, лежали трупы. Ряды распластанных на берегу озера воинов напоминали об утопленниках, выброшенных волнами на песок. Дышла колесниц, скатившихся в соленую воду, походили на мачты кораблей, потерпевших крушение. Над растерзанными тушами коней взмахивали черными крылами стервятники. Над пустыней висела незримым, но плотным пологом жуткая тишина. Так бывает на поле брани после долгого кровопролитного побоища.

Мороз пробежал по спине повелителя мира. Он едва не завыл, как собака, брошенная хозяином в пустыне. Ему показалось, что он остался один — один в глубине диких, бесплодных пространств, откуда нет возврата!

— Неужели все погибли? — спросил он шепотом у подбежавшего мудреца, и в голосе его прозвучал ужас.

Горбун молча показал рукой на холмы. Только тогда царь заметил между грудами мертвецов слабое движение. Люди вяло, без единого слова, вырывали друг у друга пустые бурдюки. Многие размеренно колотили себя в тощие груди и рычали, роняя с губ желтую пену. Быть может, они видели в бреду широкие просторы Нила, Тигра, Евфрата, Окса, через которые переходило непобедимое персидское войско? Быть может, они слышали плеск и шипение холодной, кипучей воды? Вода, вода! Когда ты рядом и тебя много, тебя никто не ценит и не бережет. Тебя разливают не жалея, тебя загрязняют нечистотами, и лишь тогда, когда тебя нет и ты далеко, люди начинают понимать, что ты слаще меда, дороже золота и краше алмазов.