Путешествие рок-дилетанта

Потом я узнал, что это такая викторина. Предыдущие буквы я пропустил.

Далее они еще потанцевали. Затем ведущий пустился в непонятные мне рассуждения относительно рок-музыки. Танцующие поддакивали, иногда несмело возражали. Вдруг, как гром среди ясного неба, раздался женский голос:

— А вам не кажется, что вы не совсем точно определяете границу между «ритм-энд-блюзом» и «тяжелым роком»?

Женщину показали. Она сидела у телевизионного пульта и была, вероятно, режиссером передачи. Удивило меня то, что женщина примерно моего возраста. Откуда ей знать разницу между «ритм-энд-блюзом» и, как она выразилась, «тяжелым роком»? Значит, есть еще и «легкий»?..

Я ничего не понимал, но мне стало жаль эту женщину, потому что интонация выдавала ее. В интонации присутствовал испуг. Женщина явно не понимала, о чем она говорит.

В ее голосе я ощутил ужас моего поколения, еще недавно бывшего молодым, перед нынешней молодостью и ее безумными увлечениями.

А там, на экране, разобрались с «тяжелым роком» и поехали дальше. Пустили пленку с изображением целой группы девушек в костюмах, напоминавших космонавтов. Девушки что-то делали руками и ногами, при этом пели. Кто они были — танцовщицы или певицы, — я тоже не понял.

Я выключил телевизор и глубоко задумался.

«Крепкий орешек», — подумал я…

Вскоре представился случай глубже познакомиться с дискотеками. В Ленинграде проводился смотр-конкурс, победители которого показывали свои программы в заключительном туре. Я узнал, что в Ленинграде зарегистрировано около семидесяти дискотек, но точного их числа не знает никто. Дискотеки вспыхивают и угасают, как лампочки цветомузыки. Лишь немногие из них являются постоянно действующими.

Перед заключительным туром оргкомитет отсматривал программы. Происходило это во Дворце культуры работников связи. Танцевальный зал на пятом этаже спешно готовился к смотру. На высоких козлах стоял маляр и что-то подкрашивал. Носили стулья и столы, настраивали пульты. Грянула музыка, началась репетиция очередной программы. В зале погасили верхний свет. Маляр присел у своего ведра и вытащил «Беломор». По его лицу было трудно догадаться, как он оценивает происходящее.

А двое ведущих, отчаянно пытаясь быть веселыми и раскованными, начали тематическую программу. Она была посвящена истории Ленинграда.

Ведущие вели себя так, будто бы перед ними полный зал молодежи. На самом же деле их смотрели члены оргкомитета, человек восемь — усталые и задерганные предстоящим конкурсом.

Тем не менее их попытались втянуть в литературную викторину. За правильные ответы угощали жевательной резинкой. На экране мелькали слайды: петербургские дома, старинные гравюры и портреты. Попутно члены оргкомитета узнавали, что «царь заставил Пушкина посещать придворные балы», «американцы построили Дом книги», а «литератор Греч ссорил Пушкина с Николаем Андреевичем Гоголем»…

Это была чудовищная мешанина из имен, дат и непроверенных, а то и просто неверных фактов.

Маляр спустился с козел и исчез в неизвестном направлении.

После короткого и энергичного обсуждения программа была отвергнута.

«В известной басне Крылова герой объедается популярным первым блюдом! Как называется это блюдо? Какие первые блюда вы еще знаете?»

«Уха, — страдая от неловкости, отвечали члены оргкомитета. — Борщ. Харчо. Солянка…»

Вот именно, солянка.

И вот началось!

Председатель жюри объявила об открытии заключительного тура, и в зал, точно цунами, выкатился из колонок первый аккорд музыки. В центре зала было свободное место для танцев. По бокам располагались столики. За столиками сидели молодые люди. Опоздавшие спешили на свои места из буфета, прижимая к груди бутылочки пепси-колы и бережно неся тарелки с бутербродами.

— Наша дискотека начинает свою программу! Желаем вам приятного отдыха!

Ритм, ритм!

Будто к уху приложили подушку и колотят по ней деревянной скалкой. В центре зала откуда ни возьмись появились извивающиеся фигурки, затянутые во что-то блестящее. Они напоминали шелковичные коконы, только до чрезвычайности подвижные. Это были заводилы танцев. Возглавлял их небольшого роста молодой человек в полупрозрачной белой накидке. Серебряная ленточка стягивала его античную шевелюру. Он был похож на мотылька и Амура одновременно. Пока он солировал в центре зала, обнаруживая явную балетную выучку, его коллеги вытягивали за руки в круг первых танцующих.

Маленькая девушка с пышной гривой волос, похожая на пони, прогарцевала мимо меня, возглавляя змейку пляшущей молодежи. Я остался в одиночестве за своим столиком и стал медленно чистить апельсин, стараясь не смотреть в облицованную зеркальным стеклом колонну напротив, где делало то же самое мое старое и неуместное изображение. Оно мне не нравилось.

Носок моего ботинка предательски подрагивал под столом. По-видимому, молодым у меня остался только он. Ботинок прямо-таки рвался в бой. Но когда я представлял себя в этой молодой, беспечной, прыгающей толпе, томне становилось грустно. Я мог с грехом пополам изобразить лишь прыжки, но не молодость и беспечность.

Я никогда не был страстным любителем танцев. Между тем, когда я вспоминаю собственную жизнь, выясняется, что танцы занимали в ней определенное место. Мне удалось пережить танцевальные увлечения примерно трех последних столетий. Впрочем, как и любому человеку моего поколения. В шестом классе я посещал кружок бальных танцев, где нас учили светски подходить к даме и кивком головы приглашать ее на танец. В танце полагалось тянуть носочек и смотреть на даму с аристократической полуулыбкой.

Танцы были такие: мазурка, краковяк, падеспань, падепатинер, полька, кадриль, вальс… Кажется, еще что-то.

Вспомнил: менуэт и гавот.

Господи, как летит время! Менуэт и гавот!

Хотел бы я сейчас попробовать пригласить даму на гавот. Моя дочь и слова-то такого не знает.

Я взрослел, и сменяли друг друга танцевальные эпохи: танго, фокстрот, чарльстон, рок-н-ролл, буги-вуги, твист, шейк…

Если забыть об эстетической стороне бытовых танцев, то у них имеются следующие утилитарные цели: а) выработка танцующими координации движений; б) поддержание мышечного тонуса; в) времяпрепровождение; г) знакомство с партнером или партнершей, поддержание знакомства, ухаживание и т. п.

Что касается первых трех пунктов, то современные танцы дадут сто очков вперед танцам прошлых лет. Это трудная и опасная работа, требующая подготовленного костно-мышечного аппарата. Трясутся полы, гудят колонны.

В Америке на танцующих упал потолок. Мощность средней дискотеки равняется мощности колхозной гидроэлектростанции.

Но с последним пунктом заминка.

Вспомним, какие муки, какие страдания пережили мы в юности на танцах!

И из-за чего? Только из-за боязни пересечь зал, подойти к противоположной стене, у которой жались девочки, и с деревянным кивком пригласить на танец ту… Или даже эту.

Ноги становились как ватные, прошибал пот, в глазах толпились красные шарики, в ушах стучала кровь. И вдруг тебе отказывают! И ты как идиот возвращаешься к противоположной стене под огнем кинжальных взглядов всей школы. Ах, позор…

Или стоять в стайке подруг, мять влажный платочек, делать вид, что тебе безразлично, когда вокруг приглашают всех, кроме тебя, и краснеть, и слезы наворачиваются… Ах, обида!

Я уже не говорю обо всех переживаниях, связанных с тем, куда положить руку и в какую сторону двинуть ногу. Это неописуемо.

Этот священный ритуал приглашения, выбора, равносильного жизненному (так казалось), ритуал, породивший множество драм и неврозов, начисто изжит современным танцем.

Я не могу забыть одного паренька лет шестнадцати, увиденного однажды в Крыму. Мы отдыхали семьей в пансионате, расположенном вдали от шумного Южного берега, где-то между Севастополем и Евпаторией.

Там была открытая танцевальная площадка, над которой висел алюминиевый репродуктор-колокольчик. По субботам из него падала на площадку хриплая музыка, а отдыхающие с детьми от нечего делать толпились рядом. Почти никто не танцевал, за исключением группы молодых девушек и стайки детей, уморительно им подражавших.

Парень приходил из соседнего поселка один, вел себя скромно, стоял под ветвями акации, залитой электричеством южной ночи. Медленные танцы он пережидал, но когда колокольчик начинал ритмично содрогаться, он выходил на возвышение танцплощадки и начинал танцевать.

Глаза его были прикрыты в экстазе, он словно гладил себя движениями ладоней, гримаса боли и счастья искажала лицо. Ему никто не был нужен, только он сам и музыка. Это была квинтэссенция нарциссизма и одиночества.

«А знаешь ли ты, старик, древнюю истину? — довольно развязно сказал внутренний голос. — Молодость всегда права».

«Это преимущество проходит со временем, — отвечал я. — И еще посмотрим, что будут танцевать их дети!»

Собственно, это я и имел в виду, когда говорил об отмщении.

…Я писал эти строчки, а из динамика за моей спиною доносился обволакивающий голос Аманды Лир. Таким голосом могла бы петь космическая пришелица.

А мне вспоминалась вполне земная девушка, посетительница дискотеки. Я приметил ее на второй программе, а потом наблюдал специально. Она посещала каждую конкурсную дискотеку и танцевала каждый танец. Семь часов танца в день.

Высокая, рыжая, в вельветовых брюках песочного цвета, она выходила на площадку и танцевала с веселым азартом, будто споря с кем-то и ощущая свое превосходство.

«Я хочу повеселиться и размять тело, — весьма кстати переводил текст очередного шлягера диск-жокей. — Я танцую, и все на меня смотрят. И вы отнять этого не можете!»

«Аврора», № 2, 1982 г.

Глава 4

Первые шаги

Надобно признать, что РД был собою доволен. Ему казалось, что он достойно продолжил разговор, начатый в статье об Утесове, обозначил проблемы, подтолкнул читателя к выводам… В журнале «Аврора» тоже одобрительно отнеслись к февральской книжке 1982 года, где родился «рок-дилетант», советовали продолжить разговор.

Почта пришла заинтересованная, что можно было объяснить относительной новизною темы, но отнюдь не глубиной проникновения в нее. РД понимал, что лишь прикоснулся к явлению, обнаружившему массу проблем, и интуитивно потянулся к самой сложной и запутанной — музыкальной проблеме, в которой к тому же ни черта не рюхал.

Казалось бы, сам Бог велел ему заниматься и дальше дискотеками, раз уж ввязался он в это дело; как-никак его литературный опыт мог пригодиться, в жанре сценария РД приходилось много работать. Однако это его почему-то не интересовало. Самым притягательным из того, что он увидел и услышал на дискотеках, была музыка, которую он тогда чохом называл рок-музыкой. На самом же деле большей частью там звучала музыка диско, советская и зарубежная эстрада. Правда, в слайд-фильмах проскакивала информация о той или иной западной рок-группе, попадались и отечественные названия, мало тогда о чем говорящие РД: МАШИНА ВРЕМЕНИ, ДИНАМИК, ВОСКРЕСЕНЬЕ.

Это было время невиданной и неожиданной для РД популярности МАШИНЫ. Ему показалось, что группа возникла ниоткуда, только вчера ее не было, а сегодня о ней говорят все, включая Утесова. Откуда было знать, что МАШИНА уже прошла долгий и трудный путь «андерграунда», в нем выковала себе популярность и, подписав соглашение с Росконцертом, первой из советских неофициальных групп вышла на широкую эстраду. Выход был скандальным. Печально знаменитая статья «Рагу из синей птицы», опубликованная «Комсомольской правдой» в марте 1982 года, не только подчеркнула этот скандал, но как бы санкционировала травлю отечественного рока в других изданиях. Травля эта потеряла ныне былую глобальность, но отдельные выпады встречаются и сейчас — они будут появляться, пока жива рок-музыка.

Как отнесся к статье РД? Весьма осторожно. С одной стороны, он не располагал собственной информацией, чтобы не верить «Комсомольской правде», то есть мог не верить ей лишь из общих соображений тогдашнего общественного момента: ежели ругают в газете, значит, в этом что-то есть. Самого РД частенько уже поругивали в прессе за его сочинения: занимались этим и «Правда», и «Литературная газета», и ленинградские издания, что, впрочем, не может служить доказательством высокого качества сочинений. Будучи человеком объективным, РД знал, что не все, написанное в газете, сплошная ложь.

С другой стороны, статья «Рагу из синей птицы» в числе прочих была подписана Виктором Астафьевым — писателем, снискавшим себе уважение за прямоту и честность суждений.

В конечном счете более всего убеждали стиль статьи, ее фразеология. Истина вряд ли могла быть изложена таким злобным и бездарным способом. Статья пробуждала интерес, хотелось познакомиться с МАШИНОЙ самому, в то время как в кругах рокеров она вызвала желание познакомиться, скорее, с ее авторами, чтобы высказать им в лицо несколько потаенных слов.

Среди писем, пришедших в журнал после статьи РД о дискотеках, было одно, написанное читателем из Барнаула. Из письма выяснилось, что читатель этот, Василий Бурьянов, читал многие сочинения РД и высоко их ценит. «Большое Вам спасибо за эти прекрасные вещи, — писал Василий, — читать их легко, они написаны просто и ненавязчиво, а главное — заставляют о многом задуматься». РД разомлел от похвал и вторую половину письма, посвященную собственно дискотекам, читал в прекрасном расположении духа. Василий Бурьянов оказался сам дискотечником, он готовил программы, боролся с ретроградами в Барнауле и описывал в письме свои злоключения. Заканчивалось это длинное письмо следующим образом: «Вероятно, Вы продолжите Ваши „Записки“, и уж наверняка Вы будете писать прекрасные повести и рассказы. Оставайтесь, пожалуйста, таким же искренним, добрым, остроумным, объективным, независимым, каким мы Вас знаем по Вашим произведениям. Быть таким, какой ты есть, очень трудно в наше время, и многим это дорого обходится».

Здесь Василий, по всей вероятности, намекал и на себя, но РД этого не заметил, совершенно заторчав на собственных достоинствах.

Читательская масса взывала продолжить «Записки». Она видела в РД свой искренний, добрый, объективный и остроумный рупор. И независимый в придачу. «От радости в зобу дыханье сперло». И РД, ничтоже сумняшеся, постановил обратить свое благосклонное внимание на рок-музыку.

Тут необходимо, хотя бы вкратце, коснуться положения дел в журнале «Аврора», каким оно складывалось в первой половине 1982 года.

Только что отгремел грандиозный скандал, вызванный крохотной публикацией в декабрьской книжке за 1981 год. Внимательные читатели помнят эту историю. В двенадцатом номере был напечатан рассказ ленинградца Виктора Голявкина «Юбилейная речь» — по сути, юмореска, посвященная некоему юбиляру, весьма уважаемому писателю, естественно вымышленному. Это было нечто вроде пародийного поздравления, пародийной юбилейной речи, начинавшейся словами: «Трудно представить себе, что этот чудесный писатель жив…»

Рассказ занимал ровно одну страничку журнала. А именно — 75-страничку.

Надо же было такому случиться, что в декабре 1981 года страна отмечала 75-летний юбилей Брежнева, в честь чего первое лицо государства было отмечено очередной Золотой Звездой Героя и прочими кайфами. Дурацкая «Юбилейная речь», тиснутая на 75-й странице, обратила на себя внимание рядовых читателей, злопыхателей из-за кордона и ответственных работников некоторых учреждений. Началось разбирательство. РД в то время работал в «Авроре» на полставки — занимал должность заведующего отделом юмора. Он прекрасно помнил этот рассказик Голявкина, написанный лет за пятнадцать до описываемых событий, конечно, совсем по другому поводу. Этот рассказ некоторое время лежал в отделе юмора, но в конце концов был опубликован в общей подборке рассказов непосредственно следующим за рассказом самого РД «Игра в собаку». И в его публикации, и в том, что он появился на странице со злополучным намекающим номером, не было ничего преднамеренного. Это была шутка провидения, которому, вероятно, надоел помпезный маскарад награждений.

Сейчас можно было бы признаться, что журнал «Аврора» собрал под свое крыло исключительных смельчаков и вольнодумцев, затеявших эту хитроумную акцию. Но нет, ничего такого не было. Все происходило именно так, как здесь описано.

Тем не менее последствия были ужасающи. Относительно, конечно. За подобные шутки в недавние времена люди платили жизнями. Теперь же с должностей сняли главного редактора и ответственного секретаря. Журнал на некоторое время остался без руководства, но, как это ни странно, продолжал выходить.

Учитывая молодежный характер издания, РД предложил создать в журнале постоянную музыкальную рубрику. Он даже заявлял, что такая рубрика способна повысить тираж со ста тридцати тогдашних тысяч до миллиона. В обстановке общей боязливости предложение было принято осторожно. «Ну, попробуйте…» — пожало плечами оставшееся в живых руководство. РД начал действовать.

Естественно, он не помышлял о том, чтобы вести дело самому. Нужен был помощник. Вскоре объявился знающий человек, обладатель приличной фонотеки, близкий к дискотечным кругам. Назовем его А. М.

Раскладка сил была такова: А. М. поставляет свежую музыкальную информацию, РД придает ей литературный блеск.

Они попробовали. Ничего не получилось. Обнаружилось, что, для того, чтобы придавать чему!то литературный блеск, надо самому в это дело вникнуть. А. М. отпал. Почти случайно на горизонте возник другой человек, по профессии социолог. Его мы назовем Б. М. Ему было лет тридцать, он носил аккуратную бородку, обладал мягкими движениями и той значительностью, что свойственна небольшим людям. Попросту говоря, понтом. РД, привыкший в общении принижать себя, дабы чем-нибудь не обидеть собеседника, совершенно терялся, встречаясь с людьми, обладавшими понтом. Его не замечали. Тем не менее приходилось терпеть.

Выяснилось, что социолог тоже занимался дискотеками и собирается писать о них диссертацию (позже он стал известным дискжокеем). Естественно, он был специалистом в роке и разговаривал с РД несколько снисходительно и устало, не понимая блажи пришедшего к нему человека в летах.

— Для вас это все постольку!поскольку, — сказал Б. М. — А я отдал дискотекам полжизни.

— Видите ли, я действительно считаю, что относиться к современной легкой музыке нужно именно так, — ответил РД. — Она хороша на своем месте. И мне непонятно, когда ее фетишизируют.

— Тогда вы не понимаете всей глубины проблемы, — парировал он. — Для вашего поколения музыка — один из видов искусства, и только. А для нынешнего человека она — учитель жизни.

Гораздо позже РД понял, что социолог прав. Но тогда хотелось спорить.

Впрочем, спора не получилось. Б. М., чтобы отвязаться, дал почитать две сброшюрованные тетради большого формата, заполненные машинописными текстами. Это были номера самиздатовского журнала о ленинградской рок-музыке. Журнал назывался «Рокси».

РД читал «Рокси» со смешанным чувством оторопи и наслаждения. При всей непричесанности фраз, халявности оформления, путанице незнакомых тогда РД имен и фамилий возникало удивительное ощущение молодости, живости и свободы самовыражения, столь не свойственных тогда официальной прессе. Это была веселая игра, сдобренная сленгом и стебом, но игра всерьез, где ставками были искусство, свобода творчества, сама жизнь молодых музыкантов.

Не покидало также чувство опасности, поскольку сам факт издания самодеятельного журнала в те годы был если не подсуден, то предосудителен. Формально в «Рокси» не было никакой политики, но фактически все противостояло казенной удушающей идеологической системе, сложившейся в эпоху застоя. Впрочем, тогда никто не знал, что живет в эпоху застоя, — просто чувствовали, что жить так невыносимо. Но вернемся к «Рокси».

Там были опубликованы несколько статей, посвященных проблеме русскоязычного рока. Для РД такой проблемы тогда не существовало, но читать было любопытно. К сожалению, он мало что понимал, потому что ссылки на английские названия ЛЕД ЗЕППЕЛИН или ЮРАЙЯ ХИП ему ничего не говорили, впрочем, как и ссылки на тексты МАШИНЫ ВРЕМЕНИ. Почти так же непонятен был раздел «Новости звукозаписи», где рецензировался альбом некоего Майка «Сладкая N и Другие». Здесь же были вклеены фотообложки магнитофонных коробок. На одной из них РД увидел молодого человека, прислонившегося к кирпичной стене, рядом — список песен и состав участников (без фамилий): Майк, Вячеслав, Борис, Игорь. Оформляли альбом Наталья и Вилли. В заключение было написано: «Всем мерси. Майк».

В рецензии было сказано, что «Майк возвышается над всем остальным рок-потоком, как рабочий, вылезающий из канализационного люка. Единственный из всех, он реально поет о том, что реально происходит здесь и сейчас с каждым из нас, — и тем языком, в терминах которого мы привыкли думать».

РД опешил. А как же Пугачева и Леонтьев, гремевшие по телевидению? Неужели их заткнул за пояс этот парнишка по имени Майк?

Тогда он даже не догадывался, что то, к чему его ежевечерне приучал телевизор, не имеет к року никакого отношения. Это либо советская эстрада, либо зарубежная коммерция.

Далее в двух корреспонденциях, подписанных явно вызывающими и вымышленными фамилиями Ж. Физдипилло и Ферапонт Бродвеев, повествовалось о последних новостях музыкальной жизни, в частности об одном несостоявшемся концерте: «При полной тишине зала на сцене появился Гена Барихновский и молча стал укладывать гитару. Через одну-две минуты появился Сергей Данилов и принялся проделывать со своим инструментом те же несложные манипуляции. Зал молчал. Еще через несколько минут появился Сережа Петров и, бросив сожалеющий взгляд на публику, начал свинчивать барабаны. Народ безмолвствовал. Затем на сцене появился милиционер. Зал взорвался аплодисментами, смеялся и улюлюкал…»

Но наибольший интерес РД вызвало интервью с неким Георгием Ордановским, лидером группы РОССИЯНЕ. Интервью предваряла анкета:

Имя: Ордановский Георгий Владимирович.

Родился: 2 октября 1953 года в Ленинграде.

Образование: среднее.

Профессия: рабочий Выставочного зала.

Любимый композитор: БИТЛЗ.

Любимые писатели: Достоевский, Стругацкие.