Худшее из зол

— Надо же, как хорошо вы это помните.

— Я тогда как раз из замов перешла в главные редакторы. Такое не забываешь. Он был нашим лучшим корреспондентом — сначала писал о других, а потом — видите — сам стал героем репортажей.

— Почему же, если он такой замечательный, вы не уговорили его вернуться?

— Пыталась, но… ему все стало безразлично. Я сначала постоянно звонила, но он не брал трубку и ни разу не перезвонил. А потом и вовсе скрылся в Нортумберленд, где его никто не мог побеспокоить. Что ж, я поняла намек и оставила всякие попытки.

Шарки надменно ухмыльнулся:

— Похоже, кое-кому он был небезразличен.

Мария густо покраснела — и дело было не только в алкоголе.

— Все совсем не так, — ее голос дрожал от негодования. — У Джо была прекрасная жена, крепкая семья. А потом произошло это ужасное событие. Для них это стало страшным ударом.

— Как скажете. — Он неопределенно повел плечом, откинулся назад и отпил из стакана.

Мария смотрела, как он причмокивает, как самодовольно оглядывается, будто и пассажиры, и вообще весь мир вращаются исключительно вокруг его персоны. У него был вид человека, который убежден, что всегда и во всем прав. Ему было за сорок, он начинал седеть и лысеть, но, очевидно, полагал, что и появляющаяся лысина, и краснеющие щеки и нос, и растущий живот — награды за успех и процветание. У него был красивый тембр голоса, глубокий и отполированный, как мебель из красного дерева. Она никогда особенно не доверяла юристам — этот же казался одним из худших представителей своего племени. Но приходилось с этим мириться — работа есть работа. Давай она волю чувствам, открыто выражая антипатию к коллегам, она бы никогда не достигла таких вершин в столь молодом возрасте. А это для нее было самым главным в жизни.

«Дворники» работали как сумасшедшие, только это ничего не давало. Шарки, отметила про себя Мария, сидел в машине с тем же заносчивым, самодовольным видом, что и на работе. Ему по-прежнему удавалось держаться так, будто и дождь ему нипочем.

Он глянул на нее искоса и улыбнулся. С такой же улыбкой он смотрел на нее вчера, во время обеда даже попытался с ней заигрывать. Мария вежливо, но твердо дала понять, что его поползновения неуместны. Вначале он решил, что девушка просто набивает себе цену, но потом все-таки понял, что у него ничего не выйдет. Он пожал плечами — дескать, была бы честь предложена; галантно проводил ее до двери номера и вернулся в бар. Она не знала, чем он занимался остаток вечера. Он не рассказывал, а она и не спрашивала.

Впереди у дороги показалось большое темно-серое пятно.

— Кажется, мы у цели, — сказала она.

— Хорошо бы, — отозвался Шарки, — потому что если мы опять не доехали, надеюсь, чашку приличного чая нам хотя бы нальют, даже если хозяева понятия не имеют о приличиях.

Донован открыл глаза.

Вокруг стоял невообразимый шум: непрерывно били барабаны и как будто что-то трещало и ломалось. На его домик, решил он, обрушился ураган. Бой барабанов и треск продолжался. Он понял, что шумит в голове, причем все сильнее.

Предметы сливались и плыли по кругу, то удаляясь, то приближаясь и приобретая странные угловатые очертания. Он подождал, пока изображение не остановится, и попытался сесть, но от малейшего движения комната снова кружилась перед глазами. Он откинулся назад и начал вглядываться в предметы вокруг, силясь отыскать в черноте памяти хотя бы какие-то подсказки, которые помогли бы собрать осколки воспоминаний.

У перевернутого кофейного столика валялась пустая бутылка из-под виски и старый револьвер. Он застонал и прикрыл глаза. Попробовал соединить фрагменты памяти. Восстановить, что произошло до помутнения сознания, до наступления черноты.

Он вспоминал: шум в голове усиливался, отчаянно пытаясь найти выход. Как набирающий обороты бульдозер рвет асфальт зубастым ковшом. От него нет избавления, нет укрытия.

В голове снова и снова возникают картинки. Дэвид рядом — и вот его нет. Снова рядом — и нет его. Он везде ищет сына, пытается что-то предпринять — хоть что-нибудь, — чтобы его отыскать. Что-то он пропустил — такое, что имеет разгадку. Ничего. Дэвид исчез, и только ревет бульдозер. Ревет и рвет асфальт. Все невыносимее.

Потом бутылка. Раньше этого было достаточно: сначала виски — потом чернота. Обычно так и было. Но каждый раз до черноты добираться становилось все труднее — алкоголь переставал помогать. На этот раз не получилось.

В памяти возник револьвер. Он нашел его под половицей — очевидно, его оставил там прежний хозяин. Старый револьвер, но действующий.

Боль до того страшная, что невозможно больше ни думать, ни видеть, ни слышать…

Вытащил револьвер, оглядел со всех сторон.

Дэвид рядом — и вот его нет. Рядом — и нет его.

Вставил один-единственный патрон из такой же древней коробки с патронами, крутанул барабан…

Бульдозер в голове рвал мозг на части…

И он нажал на спуск.

Щелчок. Патрона в гнезде не оказалось.

Потом он бросил револьвер на стол, тяжело дыша, оперся о спинку дивана. Его трясло — от кончиков волос на голове до кончиков пальцев на ногах. Он почувствовал, что по спине ручьем течет пот, дыхание участилось, как короткие ножевые удары. Чего-то не хватало. Он наконец понял чего.

Бульдозер прекратил реветь. В голове наступила полная тишина.

Вот только что была — и нет ее.

Лег на диван и провалился в пустоту, пока не очнулся несколько минут назад.

Он глубоко вздохнул, снова попытался вернуть себя в сидячее положение. Ему это все-таки удалось. Так он и сидел, ожидая, когда воспоминание о том, что он сделал накануне вечером, не провалится куда-нибудь вниз.

Итак, он пытался покончить с собой. Не получилось. Он посмотрел на руки: они тряслись, но не только от выпитого. Он ужаснулся содеянному, но это его еще и странно будоражило. Ему дана отсрочка. Он обманул смерть. Он вспомнил, что ощутил перед тем, как провалиться в черную яму: мир и покой в душе.

Вздохнул, покачал головой — нет, это состояние ненадолго.

Он спустил ноги на пол и зевнул. Такая усталость, а ведь он только проснулся. На секунду перед глазами предметы снова куда-то сдвинулись и поплыли, скрутило желудок, но потом все пришло в норму. Тошнота отпустила. Он начал соображать, куда девать день, как им распорядиться. Решил для начала приготовить чай.

В дверь постучали.

Он начал озираться, и тут же мозг кинжалом пронзила боль.

Кто-то ошибся. Не стоит открывать.

Стук повторился, уже требовательнее.

Донован уставился на дверь, словно пытаясь разглядеть, кто там за ней.

В дверь снова постучали, на этот раз он услышал еще и свое имя.

Нет, это не ошибка. Кому он понадобился?

Бешено заколотилось сердце. А вдруг к нему приехали, чтобы сообщить о Дэвиде. Прошло столько времени, а надежда не умирает.

Он медленно отлепился от дивана, прошел к двери между горками сложенных на полу стройматериалов, открыл дверь. В дом тут же ворвался шум ветра и дождя. Холодный северный воздух заполз под одежду и прихватил кожу, как сухой лед.

В дверях маячили две фигуры: одна, кутающаяся в несколько слоев яркой верхней одежды, судя по всему, женщина, другая принадлежала высокому мужчине средних лет. Вид у него был совершенно несчастный. Он, похоже, страшно замерз и насквозь промок, несмотря на антидождевую пропитку своей куртки.

— Джо? — подала голос женщина, подняв голову.

Он сразу ее узнал:

— Мария?..

И не знал, что сказать дальше. Ее появление несказанно его удивило.

— Мы можем войти? — спросила Мария. — На улице стоять мокро и холодно.

В полном оцепенении Донован шагнул в сторону, пропуская их в дом. Они вошли и нерешительно топтались в коридоре. С одежды капала вода. Оглядывали помещение, делали выводы о том, как он живет. Он взглядом следовал за их глазами и читал их мысли.

Обстановка напоминала картину затянувшегося обеденного перерыва на стройке: на полу валялись инструменты в ожидании рабочих, которые должны вернуться и возобновить работу. Осевшая на лестницах-времянках пыль, банки с краской и инструменты говорили о том, что перерыв начался давным-давно. Стены — головоломка из голого кирпича и осыпающейся штукатурки, на потрепанных проводах куклами-марионетками болтаются лампочки. На двух перевернутых пластиковых контейнерах для рыбы покоится телевизор.

Он не предложил им располагаться и чувствовать себя как дома.

Мария выдавила улыбку:

— Косметический ремонт, да, Джо?

— Да вот, начал тут… — Звук собственного голоса показался ему странным, как звук изъеденного ржавчиной мотора машины, которую не заводили годами: скрежещущим и хриплым.

— Знакомься, это Фрэнсис Шарки, — представила Мария своего спутника. — Он мой… коллега.

Мужчина улыбнулся и протянул руку для рукопожатия. Донован посмотрел на него и кивнул.

Мария развернулась, похлопала себя по бокам, подула в сложенные ладоши. Донован в недоумении наблюдал за ней.

— Я включу отопление, — наконец догадался он.

Он подошел к газовому калориферу в углу, зажег спичку, поднес к горелке. Сначала раздалось шипение, потом загорелся огонь. Он повернулся к непрошеным гостям:

— Что вас ко мне привело?

Мария подошла к нему, взглянула на импровизированный кофейный столик из подсобного материала, увидела рядом пустую бутылку из-под виски, потом заметила револьвер и посмотрела на Донована с некоторой опаской.

Черты его лица тут же приобрели жесткость. Глаза стали одновременно горячими, как лава, и холодными, как камень.

— Зачем ты приехала?

Она теперь смотрела на него испуганно, как будто вступала на зыбучие пески, готовые в любую секунду ее поглотить.

— Ты помнишь Гэри Майерса?

Донован кивнул.

— Он исчез.

Донован пожал плечами:

— И что?

— Он работал над статьей. У него была назначена встреча с человеком, который собирался что-то ему сообщить. Мы не знаем, что именно, но нечто чрезвычайно важное. Под строжайшим секретом. Ты же помнишь, как он работал: никогда никому ни о чем не говорит, пока не подготовит весь материал. А потом — раз! — и выходит очередная статья о журналистском расследовании. Обычное дело. Наша торговая марка.

Донован продолжал молчать. Мария почувствовала неловкость.

— Позволишь присесть? — спросила она.

Донован неопределенно пожал плечами, показал на диван. Мария села.

— Гм…

Они оба повернулись в сторону двери. Шарки стоял и улыбался.

— Есть у вас туалет?

Донован объяснил, куда идти. Шарки шумно зашагал через строительный мусор.

Донован бросил взгляд в окно. На него смотрело его собственное отражение, за которым размытыми пятнами угадывались серость пустынного побережья, утесы и сердитые волны Северного моря. Он увидел нечесаные длинные седеющие волосы, почти свалявшиеся в неопрятные сосульки, торчащую клочьями бороду, дикий взгляд ввалившихся глаз с темными кругами. На нем старые драные джинсы, ветхий джемпер. Он посмотрел на Марию, такую свежую, чистую, яркую, и попробовал взглянуть на себя ее глазами. Да он не просто слетел с катушек — он опустился.

Он подошел к дивану, сел рядом.

— Так о чем ты говорила?

Она невольно отшатнулась. Ничего удивительного, подумал он, от него несет перегаром и немытым телом. Он почти ощутил уколы совести.

— Гэри Майерс, — сказала она, взяв себя в руки, — пропал. Вместе с человеком, с которым встречался.

— Какое это имеет отношение ко мне?

— Дело в том, что нам вчера позвонили.

— Кому — нам?

— В приемную «Геральд». Голос сказал, что имеется информация о Гэри. Сказал, сколько эта информация стоит. А также о том, что сообщит ее только одному человеку.

— Кому?

— Тебе.

Донован был готов рассмеяться.

— Мне? Он что — начитался старых газет?

— Вряд ли, — улыбнулась Мария. — Слишком юн.

— Что ты хочешь сказать?

— По голосу подросток. Кажется, темнокожий.

Донован усмехнулся. Мышцы напряглись и странно растянулись — давно забытое ощущение.