Советы по домоводству для наемного убийцы

— Да.

— А ты раньше знал кого-то из своих жертв?

— Еще бы.

Она заинтригована тем, чем я занимаюсь. Наконец-то у меня появилась фанатка.

— И ты их всех помнишь? Ну, в смысле всех, кого ты…

— Профессиональные жертвы — да.

— Но не военные?

— Нет. Военные — как в тумане, киллерской же работой я горжусь. Стараюсь делать ее по высшему разряду. „Жертва — прежде всего“ — вот мой девиз. Я максимально облегчаю их участь. Почти все умерли мгновенно. На сожаления, гнев и все такое времени у них не остается, чпок! — и человека нет. Все равно что выключили агрегат. Никакой боли, ничего такого. Они могли только мечтать о такой… о таком обслуживании. Я заранее продумываю все до мелочей: время, место, угол стрельбы и все прочее. А уж человеческую анатомию изучил не хуже врача. Попадание в какую точку дает скорейший результат, и все в таком духе. Если бы ввели этот вид в олимпийскую программу, я бы стал Марком Спитцем среди киллеров.

— А что в этом деле самое сложное?

— Выстрел, конечно. Попасть точно в голову, в сердце или в зад, если уж так вышло. Но в последнем случае будь добр пальнуть так, чтобы пуля прошла через позвоночник. Стреляя в зад, ты должен выверять угол наклона оружия до миллиметра. Как в бильярде.

— И ты любишь… попрактиковаться?

— А ты думала? Тут надо постоянно поддерживать хорошую форму. Мне даже пришлось завязать с кокаином. В этом деле необходима твердая рука.

— Круто. И ты ведешь счет? Убитых? — спрашивает она с округлившимися глазами. Вот она, моя Моника Левински, ко всему готовая.

— Да. Ну, как сказать. Не то что считаю. Скорее, помню. Это как… Ты ведь помнишь всех парней, с которыми спала?

— Вообще-то кое-кого из них я старалась забыть, — говорит она с сексуальной улыбочкой.

Не могу удержаться от вопроса:

— А сколько… сколько их у тебя было?

— Не знаю. Я ж их не считала. Может, сорок.

Шлюха.

— Сорок?

— По-твоему, это много? У моей подруги уже сто сорок или около того.

Вот так вот. У Тарантино в этой стране обнаружились более удачливые соперники — 139 шустрых кобелей. Кажется, ему пора пополнить свой списочек адресов рождественских открыток.

— A y тебя было шестьдесят семь? — спрашивает она.

— Женщин?.. А, ты о жертвах? Ну да. Шестьдесят семь лохов навынос. Шестьдесят семь поросят на вертеле.

— И ты их всех до одного помнишь?

— Стараюсь не забывать.

— Ты о них часто думаешь?

— Никогда.

— Тебе никого не жаль?

— Нет.

— Как такое возможно? У тебя совсем нет совести?

— Наверно, она в глубокой заморозке. Тебе не жаль твоих…

— Моих любовников? — уточняет она с ледяной улыбочкой. — Нет.

— Нет? Ты пустила в себя сорок парней, и после этого тебе никого из них не жаль?

— Как я могу их жалеть, если я до сих пор с ними постоянно встречаюсь?

Так, мне вешают на уши зимнюю лапшу.

— Ты до сих пор… Ты постоянно с ними встречаешься? Со всеми сорока?

— „Встречаюсь“ не в том смысле. Просто… сталкиваемся на улице или еще где-то. Город-то небольшой. Все заходят в кафе.

— О'кей. И поэтому они тебя устроили официанткой.

Моника Левински на глазах превращается в Бритни Спирс.

— Слушай, ты. Заткни фонтан! Ты, киллер, смеешь в чем-то обвинять меня? Одно дело убивать людей и другое — заниматься с ними любовью. Как можно сравнивать?

— Любовь и смерть одинаково важны…

— Любовь тут ни при чем. Речь о сексе!

— Еще важнее.

Она вскакивает с дивана с криком:

— Да пошел ты! — И вылетает из комнаты. Но через мгновение возвращается, словно до нее вдруг дошло, что это ее дом, а не мой. — Сама не знаю, почему я тебя пригрела! Мне следовало бы позвонить в полицию или хотя бы Торчеру, а вместо этого… А! Ну-ка встал! Вали наверх! Чтоб я тебя здесь не видела! И только попробуй еще раз открыть рот!

— Прости. Моя вина.

— Да пошел ты!

— Я уйду… чуть позже. Пожалуйста, сядь.

Она уходит на кухню перекурить, а тем временем я устраиваю небольшую порку зеленоглазой обезьяне.

Ревность, моя старая назойливая тетка, вечно приходит непрошеная на мои свидания. С тех пор как моя ганноверская подружка, дочь оптометриста, бросила меня в русском стиле, моя жизнь проходила под знаком этой матроны. Хильдегард, девушка восьмого дня (у меня как у новоявленного иностранца, говорившего на ломаном немецком, шансов было в принципе не много), носила водолазки через день, играла на скрипке с ангельским выражением лица и не употребляла бранных слов, зато при расставании призналась, что изменяла мне с семнадцатью мужчинами. Семнадцать долбаных немцев. Конские хвосты, усы и все такое прочее. Это признание, по ее разумению, должно было облегчить мою участь.

— Ты должен быть счастлив избавиться от такой…

— …шлюхи, как ты?

Мне понадобилось семь лет, чтобы похоронить ублюдков в своей промерзшей душе. И пусть с тех пор они меня особенно не беспокоили, я навсегда остался ревнивцем. Господь свидетель, наслаждаться отношениями — не мой удел. Я веду себя как какой-нибудь придурочный агент, пытаясь доказать, что моя партнерша — тайная шпионка. А когда дело доходит до любви, я превращаюсь в этакого футбольного рефери, не умеющего получать удовольствие от игры, зато всегда держащего наготове желтую карточку.

И вот очередной заход моей ревнивой тетушки, вынудившей Ганхолдер уйти на кухню. Старая карга добралась-таки до Исландии. Впрочем, это трудно назвать свиданием. Скорее ускоренный курс по теме ликвидации неугодных. 101 труп — таков итог первого урока. Преподаватель ждет окончания перекура. И вскоре студентка возвращается. Божественная Ганхолдер появляется в дверях с красными глазами и пылающими от негодования щеками. Она снова усаживается на диване и закуривает новую сигарету. Я смотрю, как она молча затягивается и с легким шумом выпускает дым.

— Как отреагировали твои родители, когда нагрянула полиция и не застала отца Френдли? — наконец задаю ей вопрос.

— Обалдели совершенно, а ты думал? Они ведь тебе верили на все сто. — Она хмыкает.

— Твой отец был разъярен?

— Скорее, шокирован. Но он положил руки на плечи полицейским и давай их успокаивать: „Господь его найдет. От всевидящего ока Божьего ему не уйти“.

Она уже почти смеется, и я с ней вместе. Вдруг до нас долетает скрип открывающейся входной двери, и ее лицо мгновенно делается серьезным. Потушив сигарету, она спешно уносит на кухню мою тарелку, в то время как я улепетываю на чердак и втаскиваю за собой примитивную лесенку, после чего люк сам собой закрывается. Я переползаю по занозистому полу и забираюсь в хрустящий спальный мешок „Норт фейс“. Я слышу, как Трастер, топоча точно конь, входит в дом. Сегодня он рано. Брат с сестрой обмениваются короткими „привет-привет“, потом доносится шум сливного бачка. А потом он, видимо, спрашивает, есть ли в доме какая-то еда, а она отвечает: „Nay“. То бишь „нет“ по-исландски. Я у нее уже кое-чему научился. Tugthúslimur означает „доброе утро“, a glæpamaður — „спокойной ночи“[42].

После чего часа на три устанавливается братосестринское молчание. Они не смотрят вместе телик. Не слушают вместе музыку. Чем, черт возьми, они занимаются? Из дома при этом никто не выходит. Может, играют в карты? Или читают? Около полуночи сливной бачок вновь подает голос, а затем доносится ни с чем не сравнимое шуршание шелковых трусиков, скользящих вниз по белым женским ножкам. Война наградила меня кошачьим слухом.

В три часа ночи набираю нью-йоркский номер Нико. Голоском чердачной мыши описываю ему свое положение. Он выслушивает несколько фраз, а затем взрывается, как герой-тальянец по телику: „Ты чё мне звонишь? Кто тебе дал мой номер?“ И отключается. Посылает меня подальше. Мой старый добрый Нико. Нико Оторва. Это плохая новость. Даже очень плохая. Мне дают понять, что я покойник. Путь в Нью-Йорк, во всяком случае, мне заказан. И даже в Хорватию. Бляха-муха.

Засыпаю я под утро.

Меня будят пронзительный стук и низкие голоса снизу. К такому повороту я готов: так как я сплю в одежде (Мааковой), мне остается лишь сунуть в карман мобилу и влезть в кроссовки, на что уходит меньше секунды. А еще через парочку спальный мешок улетает в темный угол, а матрас оказывается под коробкой с книгами. Внизу Ганхолдер орет как ненормальная: — Hvar þið gangið?![43]

Ее крик настигает меня в тот момент, когда через фонарь верхнего света в центре потолка я вылезаю на крутой скат пуленепробиваемой крыши. Холодрыга жуткая. Серое небо, зеленые деревья и цветные крыши Рейкьявика. Крыша, на которую я вылез, красная, тронутая ржавчиной. Я сразу замечаю белый верх полицейской машины у обочины и слышу голос крепыша офицера, направляющегося с инспекцией в сад. Я перемахиваю на противоположный скат и вытягиваюсь в струну, уцепившись за конек крыши. Нутром слышу, как эти говнюки уже вовсю шарят по чердаку. Через несколько мгновений один из них открывает чертов люк. Я-то его не вижу, а вот он вполне может высмотреть мои побелевшие от холода кончики пальцев. Надо разжимать хватку, что я и делаю. Отпускаю конек. Сантиметр за сантиметром, как в замедленной съемке, я сползаю по холодному железному скату на своем внушительном хорватском брюхе, широко расставив руки и ноги в надежде, что мои скользкие кроссовки и потные ладони окажутся беззвучными. В какой-то момент, чувствую, больше не сползаю. Застрял, язви меня в душу. Крупнейший в истории жабопад сам собой прекратился.

Глава 15. Исландское оружие

Не написать ли мне руководству исландской полиции благодарственное письмо? Как они, обыскав весь дом, умудрились не обнаружить на крыше огромного жаба ростом 182 см и весом 110 кг, для меня загадка. ФБР следовало бы хорошо подумать, прежде чем подписывать с местной полицией новый протокол о сотрудничестве. Около часа я изображал из себя замороженного жаба, после чего вернулся на чердак. Люк был открыт. Опустившись перед ним, как балерун перед воображаемым озером, я уже собирался просунуть в него голову, как вдруг передо мной выросла другая голова с жаждущими губами. Обе стороны были приятно удивлены и после короткого вздоха облегчения слились в поцелуе.

Поцелуй вышел необыкновенно продолжительным с учетом того, что он был первым. Поцелуй, подаренный нам федералами. И их помощничками в белых касках. Когда мы наконец оторвались друг от друга, я пригласил ее в свой лофт, и через несколько минут мы уже предавались любовным утехам поверх нортфейсовского спального мешка. Таким образом, я стал ее № 41. Она оказалась мороженым моей мечты. Теплым мороженым. Фантастическая девушка. Стояк у меня был отменный, и девушка так завелась, что орала не хуже разъяренной феминистки, требующей сурового наказания для знаменитого сексуального маньяка. Мне даже пришлось затыкать ей рот ладонью, а то, не ровен час, опять нагрянет полиция. В результате она меня укусила. Арктический звереныш. Это меня даже немного выбило из колеи. Но хотя я выступил слабовато, она мною, кажется, осталась довольна, во всяком случае, ее тело сотрясалось, как у старика, больного Паркинсоном, — или это все штучки-дрючки, вычитанные в журнале „Проблядь“? Потом мы с ней лежали, как два голых уголовника после удачного дела, болтая в свое удовольствие.

— Ты такая красивая.

Это я.

— А ты такой…

— Толстый?

— Нет… странный.

— Странный?

— Да, очень странный. Я никогда… Ты из другого мира. Я никогда еще…

— Не спала с убийцей?

— Вот-вот, — хмыкает она. — С мафиози…

Пожалуй, тут я должен сказать спасибо тальянцам.

Они сделали рекламу нашему брату. Это для барышень с Манхэттена мы парии, зато в Европе — короли.

— В роли священника я ведь тебе не нравился.

— Нет. Не нравился.

— Потому что я плохой актер.

— Скорее потому, что ты хороший актер.

— Ты так ненавидишь отца?

— Это не ненависть, — тихо говорит она. — Просто тяжело расти… в церкви. Мне даже красить волосы не разрешали. „Мы не должны отступать от того, какими нас задумал Создатель, бла-бла-бла“. Короче… когда дошло до горла, я решила: с меня хватит. Разорвать этот круг было совсем не просто. Все равно что объявить себя лесбиянкой или чем-то в этом роде. Когда отец узнал, что я курю, он позвал своего дружка Торчера, чтобы тот изгнал из меня беса. Дикость, если вдуматься.

— Он потерпел фиаско?

— Не совсем. Я перешла с „Уинстона“ на „Уинстон лайтс“.

Я захожусь от смеха.

— Короче, с родителями ты общаешься не часто?

— Нет. Как можно реже. Я бываю у них два раза в год. На Рождество и на Евровидение.

— Ну а Трастер?

— Трастер! — фыркает она. — Почему ты его все время так называешь? Правильно Трёстур. Трёст, что значит „дрозд“, и окончание „тур“. Не так уж и сложно.

— О'кей. Извини. А с ним какие отношения у твоего отца?

— Какие? Да нормальные. Отец им доволен. Он парень рукастый, и от него много пользы. Сколько он сделал для телестудии. За здорово живешь. „Господь отблагодарит его в раю, бла-бла-бла…“ Тебе все ясно? Мои предки… с ними невозможно иметь дело.

Она встает и уходит за посторгазменной сигаретой. Из-за низкого потолка она идет к открытому люку скрюченная, точно горбун. Ее маленькие грудки стоят как вкопанные (ну, то есть не болтаются из стороны в сторону), когда она наклоняется над зияющим отверстием, но слегка подрагивают, когда она спускается по лестнице. Вскоре она возвращается с пачкой и, пройдя на цыпочках по грубым половицам — у меня есть время оценить обработанные розовые ноготочки, — снова ложится рядом. Ее сливочные волосы собраны в маленький пучок. Я осторожно глажу ее головку — от лба к пучку. Эта жесткость напоминает мне шлемоподобную прическу черного швейцара в нашем нью-йоркском доме, — не то чтобы у меня возникало желание потрогать это чудо природы. Мой взгляд скользит по цветущему белоснежному телу, от кончиков пальцев до сигареты, с короткими остановками на выстриженном треугольничке и проколотом пупке. Она посасывает тонкую отравленную палочку.

— Как сказать „любовь“ по-исландски?

— Kynlíf.

— Куин-лиф?

— Нет, kynlíf.

Она водит меня за нос, бля буду. Эти чертовы исландцы не способны сказать ни слова правды, кроме тех, кого обязал Господь. При этом у них всегда непроницаемое лицо. Наверно, от холода.