Мир для тусклой ведьмы

Сашка вылез из постели, стыдясь своей худобы и роста, потоптался на теплых половицах:

— Ничего страшного. У меня шорты есть. Все равно жара.

Он зачем-то вылез через окно и по горячим кирпичам дорожки добежал до своей комнаты. И вправду припекало, хотя день только начинался. Сашка натянул кремовые шорты и футболку, надел на босу ногу сандалии, еще раз заглянул в загодя собранную сумку, проверяя, не осталось ли там чего синтетического. А наладонник с зарядником, электробритву и миниатюрный фотоаппарат он выложил еще вчера. Зачем таскать с собою то, чем все равно не сможешь воспользоваться?

На поезд дознаватель не опоздал. И через каких-то сорок минут спрыгнул из вагона на скрипнувшую щебенку насыпи. Покачнулся и громко чихнул от полезших в нос пушистых семян чертополоха. Вытер локтем потное лицо. Оглядел поле перед собой, заросшее лозняком по дальнему краю, вытянутый запятой пруд с уточками и далекий станционный домик в окружении тополей. Не торопясь, побрел к нему, поправляя ремешок сумки на правом плече. С поезда расходились по змеящимся в траве тропинкам пассажиры, кто-то помахал Сашке рукой.

Здание станции недавно отремонтировали, покрасив в синее и белое, и оно — с прорезными буквами «Орлятки» — было похоже на весеннее небо. По обе стороны от станции цвели ноготки и гладиолусы. Девушка в яркой косынке терла щеткой деревянный тротуар перед дверью, обмакивая ее в мыльную воду. Ее приветствовали и обходили стороной, чтобы не мешать. Чуть подальше, под большим зеленым зонтиком торговали пивом. Сашка взял себе бокал, удостоившись слегка насмешливого, улыбчивого взгляда продавщицы. Темное пиво тяжело перекатывалось между стеклянных стенок, и вкус был тягучий, травяной и медовый. Утоливший и жажду, и голод разом. На Сашку снизошло патриархальное умиротворение. И вели все себя в Орлятках уважительно и спокойно, словно и не было в трех-четырех верстах отсюда границы с нежитью, нечистью, гнилыми болотами и боями.

Дознаватель спросил у продавщицы, как лучше добраться до Ольгиной заставы. Девушка внезапно хихикнула, вытерла нос кулачком. Указала большим пальцем за спину:

— Вы вон туда ступайте. На почте лошадь возьмете али к возчику присуседитесь. Дядь Миша им продукты должен везти сегодня.

И опустила лукавые глазки, старательно протирая перед собой прилавок.

Причину ее хихиканья Сашка узнал, когда сговаривался в попутчики к этому самому дяде Мише — кряжистому мужику в соломенной шляпе и комбинезоне на пряжках поверх вышитой льняной рубахи.

Дядька умащивал, как ему казалось удобнее, на устланной сеном телеге окованные железом сундуки, бочки и деревянные ящики. Два впряженных в телегу гнедых широкогрудых и мохноногих лабуса помавали хвостами, провожая флегматичными взорами мини-трактор, опасливо юркнувший мимо. На задах почты было солнечно, воняло лошадиным потом, навозом, сургучом, дерюгой и полынью.

— Из столицы, небось, — буркнул Миша, когда Сашка изложил свою просьбу. — Штаны у тебя длинные-то есть? А-то ведь загрызут ни за что, ни про что не комары, так слепни и оводни.

Сашка кинул взгляд на свои шорты. М-да, надо же лопухнуться так! Кем же еще считать его, как не придурком из столицы, к жизни вовсе не приспособленным? Коня бы брал — так позорища вовсе не оберешься. Поди усядься на него в шортах — от конского едкого пота ноги язвами пойдут. Верхом Сашка, по должности, ездить умел, но, как всякий городской житель побаивался здоровых желтых зубов, копыт и загадочности норова. Вот поди разбери, что в конскую башку треснет: понесет на себе али скинет коварно под кусток? Потому и предпочел путь до заставы проделать в телеге, с надежным попутчиком.

— А пузырь защитный держать замаешься, — вещал мужик. — Особо, когда по краю Горелой рощи поедем.

— У меня реппелент есть.

Дядь Миша гыгыкнул:

— А засунь ты его себе… То есть, на, того, пользуйся. На обратной дороге вернешь, — и достал из-под передка такой же, как у самого, джинсовый комбинезон, длиннорукавую рубаху и шляпу с широкими полями и искусственной ромашкой, заткнутой за волнистую ленту.

Сашка, в свою очередь, вытянул из сумки берестяную коробочку:

— А ты попробуй все же.

Здоровяк сцарапал крышку, принюхался к зеленоватой жирной мази и втер в ладони и лицо. Сашка проделал то же. В сваренной бабой Степой реппеленте он не сомневался.

Возчик вернул бурачок хозяину, указал на сложенный вчетверо дерюжный плащ под кованым сундуком:

— Устраивайся. Поехали.

Вскочил на передок, пропустив между пальцами вожжи, и чпокнул на лабусов. Гнедые здоровяки плавно тронулись с места.

Это ничуть не напоминало езду на машине, комфортную и быструю, как в квартире, поставленной на колеса. Дорога проникала в Сашку, пахнущая не пластиком и искусственными ароматизаторами, а хвоей и полынью. Небо над головой было изжелта-синим, солнце грело лицо, а глаза ловили то синий горизонт впереди, то внезапное качание ветвей на обочинах, пробегающих белок и порхающих пичуг, орущих во все горло. Колеса подскакивали на гравии, кони выступали важно, как возница их ни подгонял; и горчила зажатая в зубах травинка.

А в общем, к рубежу и не подъедешь на машине, останешься валяться среди ржавчины на шоссе. Граница с тупым упрямством отвергала синтетику, технику, массовое машинное производство. Один из столичных исследователей провел любопытную аналогию. Если бы свет замедлялся по мере отдаления от наблюдателя, то с башни в центре столицы можно было бы увидеть, как мир за ее периметром выглядел лет четыреста назад.

А тут и со светом ничего делать было не нужно. И без того с каждым поворотом окованных железом колес их телеги позади оставалась цивилизация с железной дорогой, курами, роющимися в пыли, свесившими языки собаками, которым было даже лень облаять проезжих, со смешными фарфоровыми изоляторами на просмоленных телеграфных столбах. С укреплениями, загодя выстроенными на всякий случай (не знаешь, что они есть — не заметишь). Вчерашний век Орляток превращался в позавчерашний и далее. Подъезжая к Меловой пограничной речке, ты продолжал помнить формулу бензина, но сам бензин обращался в воду или переставал гореть. Знатоки вертолетов или телевизоров могли запросто воспроизвести чертежи, а вот сами предметы — уже нет. Достижения прогресса на определенном (с небольшой погрешностью) расстоянии от рубежей изменялись, распадались, не работали. Физики, химики, инженеры звезденели от такого попрания мировых законов; исследовательские институты пахали с полной отдачей и более, но научный воз буксовал. Зато магические способности любого, даже самого посредственного волшебника вблизи границы возрастали многократно. И не потому ли стремились тусклые убежать в эти места? Знать бы точно! Знать бы, что это поможет, Сашка наплевал бы на все запреты и привез сюда Настю. А победителей не судят.

Парень приподнял шляпу и вытер потный лоб:

— А не страшно вам так близко жить к границе?

— А чего страшно, — откликнулся дядя Миша, хлопая кнутом на нерасторопных тяжеловозов. — Ни нежить, ни нечисть воду не пересекут. Не дано им. Так что пусть себе молодые волю куют, в драку лезут. Пусть узнают, каково это — жить без костылей.

Возчик поглядел на легкое облачко в знойном небе над головой. Хмыкнул:

— Граница влечет. Хочется залезать все глубже, узнавать, на зуб пробовать. Это такой соблазн, с которым мало кто сумеет спорить. Сам вот узнаешь, если немного задержишься.

Но Сашка задерживаться не мог и не хотел.

Глава 6

Терема, терема… Бревенчатые, просмоленные, тяжелые. С клетями и подклетями; высоко поднятые на столбах. С шатровыми крышами, крытыми березовой дранкой, точно рыбьей чешуей. С петухами да лошадками на коньках. С точеными перилами высоких крылец и переходов. С квадратными оконцами и расписными ставенками. Изгибаются, закручиваются, нависают, все в кружевной резьбе — овеществленная сказка. А вокруг плотный тын из заостренных кольев. Врезаны в него на могучих ушаках тяжелые двустворчатые ворота. И пялятся на входящих пустыми зенками с двух сторон нечеловеческие, вытянутые черепа.

Дядь Миша выругался и сплюнул через плечо:

— Вот же ж зараза.

Соскочил с телеги и повел коней во двор. Ленивая серая собака в пегие подпалины, укрывшаяся от зноя под высоким крыльцом, лениво пошевелила ухом и приоткрыла глаз. А по сходам от распахнутой двери спускался навстречу гостям человек. Один одинешенек на весь залитый солнцем мощеный двор. Вот ведь странно. Пограничная речка под боком, а тут ни волшебных сторожков, ни караульщиков. Только боярин, обленившийся пес да они двое: возчик и инквизитор. Впрочем, кто он, у Сашки на лице не написано.

Увидев парня на крыльце, дознаватель сразу понял — с этим не заладится. Точно шилом ткнули под ребро. А тот стоял, расправив широкие плечи, небрежно, насмешливо улыбаясь краем рта. Зыркал синим глазищами с загорелого широкого лица, из-под косо упавших на лоб смоляных кудрей.

Сапоги узорные, сафьяновые, с загнутыми носами. Мягкие штаны заправлены в них и почти прячутся под полами долгого, ниже колен, голубого кафтана, расшитого серебряными травами. Воротник у кафтана стоячий, рукава распашные, кажут алую рубаху с вышивкой. Боярин и есть. И корд на кольчатом поясе у бедра. А из-под сапог тянется по ступенькам ко двору домотканая дорожка. Сашка прищурился, а не дернуть ли ее — чтобы пролетел хозяин, считая задом ступеньки, сбивая спесь.

Парень прочел мысли, которые гость и не сильно прятал. Косо ухмыльнулся. Поднял руку, шевельнул пальцами, и к телеге дяди Миши набежали грузчики, стали споро растаскивать поклажу.

— Это кто? — спросил возницу Сашка.

Парень поднял подбородок:

— Я и сам отвечу. Данила, глава разведки. А кто ты?

Дознаватель, не глядя, отправил к нему по воздуху верительную грамоту. Обернулся к дяде Мише:

— Спасибо, что подвезли. Вы назад теперь?

— Назад вечером, по холодку.

— Вот и славно. Меня подберете.

Мужик провел под носом коричневым, в заусеницах, пальцем:

— А чего ж не подобрать? С таким реппелентом-то.

И довольно хрюкнул.

— Валерка! — позвал Данила. — К тебе!

Поймал Сашка, что голос свой боярин сдерживает и направляет очень точно — чтобы слышали лишь те, кому слова предназначены. А до других доносится лишь легкое эхо. Дознаватель повел плечами, отлепляя от них потную рубашку. Что-то казалось ему здесь вельми странным, а что — определить не сумел. Неведомый Валерка выскочил из-за спины. В этом не было ни пыхи, ни враждебности. Обыкновенный светловолосый сероглазый парень Сашкиных лет, ну разве вот пошире в плечах и обряжен роскошнее.

— Ну?

Грамота перепорхнула к нему в руки. Непохожие на руки горожанина: с узловатыми пальцами, исцарапанными, мозолистыми. С твердыми, коротко обрезанными ногтями. Руки и наряд противоречили друг другу.

Дочитав, Валерий вернул документ Сашке, кивнул коротко остриженной головой:

— Добро пожаловать на Ольгину, владарь Александр. Валерий Першин, инквизитор.

Впервые названный согласно новому статусу, дознаватель ощутил неловкость — как в чужом официальном костюме: жмет в плечах и в паху натирает.

— Вы голодны? Идемте со мной.

Сашка проглотил горькую слюну. Они с дядей Мишей перекусили по дороге хлебом с салом и луком, но то было давно и неправда.

Валерка привел гостя в полутемную низкую трапезную. Перекрестья коричневых балок на потолке подпирали крученые столбы, расписанные диковинными цветами с позолотой, разливавшей туманное сияние. Вдоль трапезной протянулся тщательно выскобленный стол из пригнанных половинок бревен — от здорового очага в торце до окна в поварню с полкой под ним. У стола — тяжеленные дубовые скамьи.

Украшенные резьбой и шкурами простенки прорезали узкие, глубоко утопленные окошки с цветными стеклами. Пока Сашка оглядывался, хозяин переговорил с поварихой, и на стол вылетели две огромные фарфоровые тарелки с огненным борщом, здоровущий ковш-утица, расписанный яркой эмалью и полный компота, и половина золотистого каравая. Следом брякнулись ложки.

— Жрите!

— Не в настроении? — спросил Сашка украдкой, оглядываясь на поварню.

Валерка запустил ложку в борщ:

— Мы все тут не в настроении. Настена инспекций уй как не любит.

— Я не с инспекцией, — Сашка глубоко вдохнул, втянув перечно-свекольный запах. И чихнул.

— У вас тут погиб великий инквизитор края. Я хочу посмотреть место, где его убили.

Валерий провел заскорузлым пальцем по витому ободку тарелки.

— Значит… вы приехали искать владаря Дмитрия? Бывшего владаря, — поправился он.

Сашка сморгнул. Парни уставились друг на друга.

— По-моему, я выразился достаточно четко. Я хочу видеть место, где его убили, а не тело.

И тут произошло то же, что с горничной Любочкой из служебной гостиницы: на Сашку обрушился поток мыслеобразов, только осознаваемый передающим и фильтруемый по сути дела. Какое-то время дознаватель приходил в себя, держась за край стола ладонями. Потом налил компота и выпил единым духом. А Валерка подсунул ему две бумаги с красными восковыми печатями на шнурах.

— Разрешительный документ и протокол осмотра места, где владарь Дмитрий пропал. Он до сих пор не найден: ни живой, ни мертвый. Мы сообщили в пост Дома в Орлятках и в Дом в Верхних Ежиках, что он пропал, но помощи не просили — спасатели со стороны здесь, скорее, сами будут нуждаться в помощи, чем ее реально окажут.

Сашка налил еще деревянный кубок и теперь пил медленно, задумавшись, чувствуя себя полным дураком. Хотел взглянуть на вещи непредвзято? Не заглядывая предшественнику в бумаги? Ну, вот тебе! То ли информация исказилась по дороге, то ли тебе крупно наврали в столице, и не было никакого бельта. Вы крупно обосрались, владарь Александр. Ну и на пост в Орлятках даже не подумали зайти. Хотя что там нового тебе скажут? Вот они, бумаги, честь по чести.

Сашка поднес к глазам ту, где великий инквизитор края добровольно отказывался от сопровождения и требовал обеспечить себя крылом. От плотного листа так и разило спешкой, страхом и властью.

— Почему у вас черепа на воротах? — спросил он неожиданно.

Валерка усмехнулся:

— А… просто фонари.

— Своеобразное чувство юмора.

— Вы еще хотите побывать там, где бывший владарь исчез?

Дознаватель кивнул. Решительно встал, бросив косой взгляд на недоеденный борщ.

— Вам что-либо показалось особенно странным? Да, зовите меня Сашкой и лучше на «ты», без владаря, — он дернул худым плечом.

— За мной. В этом деле странное все.

В полутемной оружейной Валерий помог Сашка надеть гамбезон и кольчугу. А еще, похмыкав на сандалии, принес сапоги с оковкой и обмотки. Инквизитор заставы так легко двигался среди наполняющих арсенал вещей, что Сашка позавидовал его чувству пространства, сетуя, что вот эта звериная грация движений убивается цивилизацией…

— Попрыгай!

Сашка очнулся от страданий по утраченному и раза два тяжело подпрыгнул, чувствуя себя, как в термосе. Кольчуга звякнула.

— Я зажарюсь.

Валерка хлопнул гостя по плечу:

— Не боись. Сохранишь ровно свои тридцать шесть и шесть. Так вот, — накручивая обмотки Сашке на ноги и помогая влезть в сапоги, продолжил он, — владарь Дмитрий появился у нас без предупреждения, в последний день августа. С первого поезда, как и ты. Его никто не сопровождал. Приехал он верхом, благо, дорогу до заставы хорошо знает. И коня, по всему, не жалел.

Дознаватель кивнул, соотнося услышанное с теми картинками, что запали в голову.

— Его вело какое-то смутное пророчество. Какое? «Она близко», «Должен спасти»…

Они вернулись на двор. Глаза резануло солнце. Сашка прислонил их ладонью, привыкая; держась за отглаженные перила, какое-то время постоял на высоком крыльце. Внизу у коновязи переминались две оседланные лошади. Валерка помог дознавателю взгромоздиться на рыжую. Спросил не то ядовито, не то заботливо:

— Ты ездить-то умеешь?

Сашка суетливо поправил железный обруч на лбу, прижавший растрепанные волосы, и корд у бедра. Вспомнил совет Валерия: «Ты им зря-то перед носом не махай. Настоящего противника этим не напугаешь, себе только навредишь». Нет, вот же зараза!

— Умею, — буркнул он.

— Ну, хорошо.

Сам инквизитор взлетел на лошадь по-молодецки, едва коснувшись стремени. Форсил перед начальством. Кожаная кираса с заклепками и вырезом на заду сидела на нем лихо, не то что кольчуга на Сашке — мешок мешком. И веса оружия и щита Валерка точно не чувствовал: ходя и круглый щит, сбитый из толстых досок, окованный по краю железом и с железной чашкой-умбоном был будь здоров, и корд кольчатый пояс оттягивал. А еще «яблоко» засапожного ножа торчало из голенища, и лук с колчаном были за спину прилажены…

Выехали они через другие ворота — напротив тех, через которые въезжала телега. Миновали просторный вытоптанный луг и съехали по крутому, поросшему ивняком и бересклетом берегу к широкой, спокойной реке.

— Молочайка. На картах обозначена как Меловая.

— Она?

— Молочная река, кисельные берега, — Валерка хмыкнул. — Что, не похожа?