Карусель

— Все сны что-то значат.

— Я знаю.

— А что, по-вашему, значил этот сон?

— Я думала, возможно, он был о смерти, — ответила я.

Но это было до того, как в мою жизнь вошел Дэниел. Теперь я была мудрее и знала, что сон был не о смерти. Он был о любви.

Вернувшись в Холли-коттедж, мы не нашли там Фебы. Освещенная огнем гостиная была пуста, и когда я покричала наверх, думая, что она, возможно, провела весь день в постели, ответа тоже не последовало.

Но из кухни доносился звон тарелок и скрип выдвижного ящика. Я вышла в холл вместе с Дэниелом и открыла дверь в кухню, но обнаружила там лишь Лили Тонкинс, которая сбивала в миске масло.

— А, вот и вы, — сказала она. У нее был такой вид, словно она не слишком рада нас видеть, и я заподозрила, что ее что-то вывело из себя. Лили могла здорово выйти из себя, но не из-за нас, а просто из-за общего положения дел на свете: угрюмого мужа, щекастой дочки, которая работала в бакалее, и человека из магистрата, который ведал ее пенсией.

— Где Феба? — спросила я.

Лили не подняла взгляда от миски с маслом.

— Пошла вниз к воде.

— Я надеялась, что она сегодня полежит в постели.

— Полежит в постели? — Лили с грохотом отставила миску и уставилась на меня, уперев руки в боки. — Ну это вряд ли. У нас сегодня эта маленькая Шарлотта Коллиз весь день тут околачивается, прямо с десяти утра. Я только успела отнести мисс Шеклтон чашку чая и начала натирать медную посуду, как услышала звонок в дверь. Кого еще принесла нелегкая, проворчала я, пошла открывать и обнаружила там ее. И с тех пор она здесь.

— А где миссис Толливер?

— Отправилась в Фалмут на какую-то встречу — то ли «Спасем детей», то ли «Спасем церковь», что-то в таком роде. По мне, так это смешно. То есть я могу понять, что есть люди, которые не любят заботиться о своих детях. Кому-то это по душе, кому-то — нет. Но у нее маленькая внучка. С какой стати она все время ее оставляет — то в карты уходит играть, то что-то спасает. Кто-то же должен присматривать за девочкой.

— Где же миссис Карноу?

— Бетти Карноу там, в Уайт-Лодж, с ней все в порядке, но у нее есть свои обязанности. Если миссис Толливер не хочет заниматься своей внучкой, она должна кому-то платить за эту работу.

— Так что же случилось?

— Ну, я ее, бедняжку, впустила и сказала, что мисс Шеклтон еще не встала, а вы уехали и вернетесь после обеда. Она поднялась наверх к мисс Шеклтон, и я слышала, как они разговаривали. Она говорит и говорит — такое ощущение, что девочке вообще не с кем пообщаться так, как она общается здесь. Потом она спустилась, девочка то есть, и сказала, что мисс Шеклтон встает и одевается. Я из-за этого рассердилась, потому что знала, что ей надо хорошенько отдохнуть. Пришлось мне идти наверх, чтобы помочь ей одеться. А потом она спустилась, позвонила Бетти Карноу и сказала, что Шарлотта побудет у нас и останется на обед. К счастью, тут был еще кусок холодной баранины, и я почистила картошку и сделала заварной крем, но это нехорошо, что на мисс Шеклтон свалилась обязанность заботиться о девочке, при том что у нее сломана рука, и все такое прочее.

Мне никогда еще не доводилось видеть Лили такой многословной и расстроенной. Само собой, она переживала за Фебу. Но у нее было доброе сердце. Корнуольцы любят детей, и Лили не была исключением. Она решила, что Шарлотту забросили, и все ее существо восстало против этого.

— Простите, — сказала я, — мне следовало бы быть здесь и помогать вам.

Дэниел слушал все это молча.

— Где они? — спросил он наконец.

— Пошли на берег рисовать. Они любят рисовать, когда встречаются, словно пара пожилых тетушек. — Она отвернулась от стола и подошла к раковине, чтобы выглянуть в окно. Мы с Дэниелом последовали за ней. Перед нами раскинулся пустой залив с голым песком. Но в дальнем конце дамбы можно было различить две фигурки: Фебу, которую ни с кем нельзя было спутать благодаря ее шляпе, и ребенка в алой куртке рядом с ней. Они прихватили с собой складные стульчики и сидели бок о бок, совсем близко друг к другу. В них было что-то очень трогательное. Они выглядели отрешенными, словно какой-то невообразимый шторм смыл их и о них все забыли.

Пока мы там стояли, по стеклу застучали первые капли дождя.

— Ну вот! — воскликнула Лили, словно именно это она и предсказывала. — Пошел этот проклятый дождь. А мисс Шеклтон и не заметит. Когда она начинает рисовать, ей ни до чего нет дела. Вы можете кричать до посинения, она и внимания не обратит. А сейчас, с рукой в гипсе, бедняжка…

Пора было вмешаться.

— Я пойду за ними, — сказала я.

— Нет, — Дэниел удержал меня за руку. — Там льет. Лучше я схожу.

— Вам нужен плащ, Дэниел, — попыталась остановить его Лили, но он уже нашел в холле зонтик и вышел с ним. Я смотрела, как он идет через лужайку, держа зонт высоко над головой. Потом он исчез в воротах изгороди из эскаллоний, а спустя мгновение показался снова: он направлялся вдоль края дамбы к двум ничего не подозревающим художницам.

Мы с Лили отвернулись от окна.

— Чем я могу помочь вам? — спросила я.

— Вы можете накрыть стол к чаю.

— Давайте пить его здесь, тут так тепло и уютно.

— Я напекла оладий, — она взялась за свою миску и принялась снова взбивать. Было похоже, что после того как она поделилась своими тревогами, ее настроение улучшилось, и я порадовалась этому.

— Завтра придумаю что-нибудь насчет Шарлотты, — сказала я. — Может быть, съезжу с ней куда-нибудь на машине. С тех пор как я приехала, мне тоже не все равно, что с ней происходит, только у меня пока не было времени ничего организовать.

— Вообще-то она довольно славная девочка.

— Я знаю. Но только ситуация из-за этого выглядит еще хуже.

Стол был накрыт, оладьи испечены, чайник закипел, а их все не было видно.

— Этот Дэниел такой же, — сказала Лили, — наверняка забыл, зачем пошел, и уселся рисовать вместе с ними…

— Давайте-ка я схожу.

Я нашла старый плащ Фебы и людоедскую зюйдвестку, которая когда-то принадлежала Чипсу, и вышла через садовую дверь. Дождь усилился и было уже очень сыро, но когда я пересекла лужайку, Дэниел и Феба появились в воротах. Дэниел одной рукой нес складные стульчики, а другой держал зонт высоко над головой Фебы. Если не считать шляпы, Феба была одета в расчете на солнечную погоду, и ее кофта, застегнутая поверх гипса, промокла, а плотные чулки и ботинки были заляпаны грязью. В здоровой руке она несла видавшую виды холщовую сумку с принадлежностями для рисования, и когда Дэниел открывал ворота, она посмотрела вверх и увидела меня.

— Привет! Вот и мы, крысы мокрые!

— Мы с Лили уже начали беспокоиться, не случилось ли с вами что-нибудь.

— Шарлотта не дорисовала и хотела закончить.

— А где она?

— Идет где-то там, — легкомысленно махнула Феба.

Я поглядела вниз и увидела Шарлотту у подножия холма. Она стояла спиной ко мне, всматриваясь в гущу мокрых ежевичных кустов. Делать было нечего:

— Пойду схожу за ней, — сказала я и принялась спускаться по влажному и скользкому склону. — Шарлотта! Пойдем!

Она обернулась, посмотрела вверх и увидела меня. Волосы у нее прилипли к голове, а очки были мутными от дождя.

— Скажи, что ты там делаешь?

— Ищу ежевику. Думала, она тут должна быть.

— Ты должна не ежевику высматривать, а в дом идти, чай пить. Лили напекла оладий.

Она неохотно двинулась.

— Хорошо.

Даже перспектива горячих оладий не пробудила в ней большого энтузиазма. Я подумала, что с ней с ума можно сойти, но в то же время мне было понятно, что ей не хочется, чтобы заканчивался день, замечательно проведенный с Фебой. Я помнила себя в ее возрасте, плетущуюся домой после целого дня, проведенного с Фебой: мы гуляли по берегу, или собирали примулы, или катались на маленьком поезде в Порткеррис. Возвращение к привычной жизни, к обеду, к повседневной рутине всегда требовало усилий.

Я протянула ей руку:

— Хочешь, помогу тебе взобраться?

Она вытащила руку из кармана куртки и протянула мне. Ладошка была тонкой, маленькой, холодной и влажной.

— Тебя нужно как следует растереть полотенцем и напоить чем-нибудь горяченьким, — заметила я. Мы начали подниматься по склону. — Тебе понравилось гулять с Фебой?

— Да, мы рисовали.

— Судя по всему, ты и дождя-то не заметила.

— Да нет. У меня бумага стала намокать, но тут пришел этот человек и подержал надо мной зонтик, пока я не дорисовала.

— Его зовут Дэниел.

— Я знаю. Феба мне про него говорила. Он когда-то жил с нею и с Чипсом.

— А теперь он знаменитый художник.

— Да, тоже знаю. Он сказал про мой рисунок, что он очень хороший.

— Что же ты рисовала?

— Я хотела нарисовать чаек, но они все время улетали, поэтому пришлось рисовать из головы.

— Это смело.

— Он сказал, что очень хорошо получилось.

— Надеюсь, ты не оставила его там, где сидела?

— Нет, Феба положила его в свою сумку.

Запыхавшись, мы продолжали взбираться молча. Наконец мы добрались до ворот, я открыла их и, когда Шарлотта прошла, я сказала:

— А я думала, как ты там поживаешь. Собиралась позвонить тебе или пригласить к нам на чай, но я была так… — я запнулась, подыскивая подходящее слово. «Занята» казалось не слишком правдоподобным.

— Там не очень-то весело, — ответила Шарлотта с бескомпромиссной детской искренностью.

Я постаралась придать своему лицу жизнерадостное выражение.

— Ну, может быть, завтра мы с тобой сможем куда-нибудь отправиться. — Я закрыла за нами ворота. — Поедем куда-нибудь на машине, если она не понадобится Фебе.

Шарлотта обдумала эти слова.

— Как вы думаете, — спросила она, — а Дэниел не захочет с нами поехать?

Стоило нам войти в кухню, как Лили, наполовину сердясь, наполовину смеясь, схватила Шарлотту, стащила с нее промокшую куртку и присела, чтобы расстегнуть на ней сандалии.

— Просто не понимаю, как люди могут быть такими безалаберными. Мисс Шеклтон промокла до нитки. Я сказала, что ей надо пойти наверх и полностью переодеться, а она лишь рассмеялась и ответила, что это все ерунда. Ерунда будет, когда она схватит воспаление легких. Вы что же, дождя не заметили?

— Да нет, — сказала Шарлотта.

Лили достала сухое полотенце, сняла с Шарлотты очки, как следует протерла линзы и аккуратно водрузила их на место, поправив, чтобы они сидели ровно на маленьком носике девочки. Потом она принялась тем же полотенцем сушить ее волосы, растирая их так, словно перед ней был маленький щенок, и ворча. Я оставила их за этим занятием и пошла снимать плащ и зюйдвестку, которые надо было повесить сушиться в холле над обогревателем.

Дверь в гостиную была открыта. У дальней стены горел огонь, и его блики отражались в медной каминной решетке и во всех маленьких блестящих безделушках, которые стояли вокруг: в медном кувшинчике, в серебряной рамке для фотографий, в глянцевой шкатулке. У огня, опершись локтем на каминную полку, стоял Дэниел. Его склоненный профиль отражался в зеркале, висевшем над камином. В руке он держал листок бумаги, который внимательно рассматривал.

Я вошла и он взглянул на меня.

— Я привела Шарлотту. Ее вытирает Лили. Она искала ежевику.

Я подошла и стала рядом с ним, протянув замерзшие руки к огню.

— Что вы разглядываете?

— Картинку, которую она нарисовала. Она очень хорошо рисует.

Он протянул ее мне, отошел от огня и погрузился в просторную глубину старого Чипсова кресла. Он выглядел уставшим: подбородок опущен на грудь, длинные ноги вытянуты вперед. Я взглянула на рисунок Шарлотты и сразу поняла, что он имел в виду. Это был детский рисунок, но в нем ощущалось богатое воображение и уверенная рука. Она рисовала фломастерами, и их яркие чистые цвета напомнили мне сверкание картин Фебы, написанных маслом. Передо мной была красная лодка с надутыми ветром парусами, плывущая по сине-зеленому морю. У штурвала стояла небольшая фигурка в морской фуражке, а на передней палубе лежал большой усатый кот.

Я улыбнулась:

— Отличный кот.

— Вся картинка отличная.

— Очень жизнерадостная. Что странно, ведь Шарлотта, по-моему, не слишком жизнерадостный ребенок.

— Я знаю, — ответил Дэниел. — И это обнадеживает.

Я поставила рисунок на каминную полку, подперев его часами.

— Я пообещала, что завтра свожу ее куда-нибудь. Бабушка уделяет ей не очень много времени, и я подумала, что мы можем съездить куда-нибудь на машине.

— Это было бы неплохо.