Встречный бой штрафников

– Только поставляют нам через Германию, – пошутил Воронцов и дважды стукнул донцем бутылки по бедру, после чего пробка на треть вылезла наружу. Теперь ее можно было с легкостью вытащить и без штопора.

– О, Вера Ивановна! Гусар! Посмотрим, как ротой командовать будет! А насчет французских поставок ты прав. Но, кому бы они ни поставляли свой божественный напиток, а он вот у нас на столе!

Судя по тому, как он распускает перед Игнатьевой хвост, как при этом метет своим веером, отношения у них только-только начали складываться в нечто, что солдаты потом брезгливо назовут ППЖ. Жаль, подумал Воронцов, у этой врачихи красивое и умное лицо. Видать, от тоски. На фронте все тоскуют. Мужчины по женщинам. Женщины, как оказывается, по мужчинам. Особенно в обороне.

Коньяк оказался действительно хорошим. «Надо же, – подумал Воронцов. – Шел на доклад, который к тому же оказался не совсем удачным, а в итоге сижу с командиром полка в компании его пассии и пью трофейный французский коньяк». Конечно, майор обмывает не его возвращение в полк. Кто он такой для него, майора, Героя Советского Союза? Ротный, обычный ротный, на которого к тому же еще не подписан приказ о назначении. Вторая ступень после ваньки взводного. Но с прежним командиром полка, тогда еще подполковником Ильей Митрофановичем Колчиным, Воронцов пил и будучи только-только произведенным в младшие лейтенанты. Но об этом сейчас лучше помалкивать. Колчин другой человек. А этому, похоже, я попал в случайные шаферы. Только бы Вера Ивановна не увлеклась и все не испортила. Воронцов заметил, что она не сводит с него глаз. Неужели все-таки она узнала его и теперь ждет ответной реакции? Лавренов человек настроения, и если он заметит ее повышенное внимание не к нему, а кому-то другому, результаты этих посиделок могут быть непредсказуемыми. Поэтому, когда выпили по второй, за прекрасных дам, Воронцов встал и вежливо обратился к командиру полка разрешить ему отбыть в роту.

– В какую роту? – искренне удивился майор Лавренов.

– В Восьмую гвардейскую, товарищ майор, – с той же непосредственностью отрапортовал Воронцов. С непривычки коньяк уже шалил в голове, приятным вязким теплом расходился по всему телу. Но надо было уходить. Чтобы не портить майору вечер. Не зря же он услал из штабного блиндажа всех, даже связистов.

– Подожди. В Восьмую гвардейскую… Приказ о твоем назначении в Восьмую гвардейскую, товарищ старший лейтенант, заметь, еще даже не гвардии… – Майор Лавренов сделал паузу. – … еще не подписан.

Игнатьева прыснула в ладонь, и Воронцов заметил, что у нее красивые руки. Красивые и ухоженные. Да, такое лицо, такая улыбка и такие руки могут свести с ума. Но надо уходить. Иначе неподписанное назначение так и останется не подписанным и завтра полетит вон в ту железную печь вместе с другими ненужными бумагами.

– А кто его должен подписать? – Майор Лавренов налил себе в рюмку коньяка и залпом выпил. И постучал себе пальцем в грудь. – Я. Могу подписать, а могу и не подписать. Я к тебе, Воронцов, еще должен присмотреться. Я тебя не знаю.

– Я в полку с зимы сорок второго, – сказал Воронцов.

– С зимы сорок второго… А сейчас зима сорок третьего.

Начинался пьяный бред. Наверняка майор Лавренов прибыл в штаб, уже хорошенько выпив. И эти три рюмки коньяка, как говорят в окопах, пошли уже не туда. «Но почему он не хочет меня отпускать, – недоумевал Воронцов. – Да и зачем вызвал среди ночи, когда у него в гостях красивая женщина?» И вдруг его осенило: значит, это ее условие – чтобы с ними за столом, в ночном блиндаже, был еще кто-то. Лучше незнакомый. Чтобы потом в полку не судачили. Старший лейтенант, прибывший из армейского офицерского резерва за назначением, для этого подходил идеально.

Воронцов не знал, как ему поступить. Если эта бутылка – последняя, то можно и остаться. А там все решится само собой, уступая самому себе, решил он и сел на табуретку. В то же время он проклинал и себя, и эту врачиху: не окажись здесь ее, он давно бы улизнул из штабного блиндажа и уже давил бы ухо в землянке по соседству. Землянка уютная, натоплена жарко. И он позавидовал офицерам связи, которые преспокойно спали сейчас на тесовых полатях, смотрели свои заслуженные сны в ожидании своего поезда, который мог прибыть в любую минуту.

Когда французский коньяк кончился, майор Лавренов, солидно отдуваясь и поблескивая Золотой Звездой, извлек из стола бутылку рома. Оттуда же достал пакет с закуской: хлеб, шоколад, мясные и рыбные консервы, порядочный кусок холодной говядины. Говядина на майора Лавренова, видимо, произвела особенно сильное впечатление. Он уставился на нее и сказал:

– Почему я об этом раньше не знал. Ярощук, черт бы его побрал, никогда толком ничего не сделает. – И он принялся резать говядину широким охотничьим ножом.

– Воронцов, – спросил он вдруг, – ты, случаем, не охотник?

– Охотник, – признался Воронцов.

– Правда?! – Майор Лавренов даже нож опустил. – А, ну да, в батальоне Солодовникова все охотники. Лось? Кабан? Или так, по перу?

– Дед у меня охотник, – сказал Воронцов. – А я… Меня он просто брал с собой.

– Ну, Воронцов, ты это должен знать – натаска на охоте дело наиважнейшее. Кабана-то валил?

– Валил.

– Ну вот. Как-нибудь сходим. Ружья у меня есть. Ты, Воронцов, не представляешь, какие у меня ружья! Трофеи. Зауер и Сын, с маркой «Три кольца»! Стволы специальной крупповской стали. Левый – «чок», правый – «бор». Ты когда-нибудь встречал такое сочетание, Воронцов? «Чок»-«бор»! Хрен ты такое где видел! А у меня есть.

Странный человек, этот майор Лавренов. Воронцов слушал его, стараясь не смотреть в сторону Игнатьевой, которая, он это чувствовал виском, не сводила с него глаз, и не мог избавиться от чувства, что командир полка либо прощупывает его, либо просто провоцирует и готовит какой-то подвох. На фронте за два с половиной года он повидал всяких людей и всяких командиров.

Глава седьмая

Это была первая зима без немцев, без внезапных наездов полицейских из Андреенок, без казачьих пьянок по вечерам в школе под визг гармошки и приезжих женщин. Впрочем, снег падал точно так же, как и в прошлую зиму, и как в первую военную, когда в Прудки пришел Курсант и остался у Пелагеи в примаках. Ох, сестрица, сестрица, горевала Зинаида, глядя на русые ребячьи затылки. Пелагеины сыновья за столом всегда выстраивались в ряд, по ранжиру и терпеливо ждали с ложками наготове.

– А что, доча, – сказал осенью Петр Федорович, перекладывая в угол обрезки половых досок, – стол-то наш маловат стал. Не сделать ли нам новый?

– Да надо бы, тятя, – обрадовалась Зинаида. – Только теперь уж надо делать большой!

– Знамо, что большой. Чтобы сразу, всем колхозом – к общему чугунку. – И Петр Федорович засмеялся. – На все десять душ! Вот какой стол надобен! А, доча?

В глазах отца играла какая-то искра, но сразу разглядеть ее Зинаида не смогла. Она на мгновение задумалась и возразила:

– На девять. Ребят-то – пятеро. И нас четверо. – И вопросительно, с ожиданием, посмотрела на отца.

– Тоже пятеро.

– Кто ж пятый? – улыбнулась Зинаида, сразу догадавшись о том, что имел в виду отец.

– А жених твой. Курсант. Топор! – И Петр Федовович, даже не оглянувшись на дочь, тут же, не откладывая, принялся вытаскивать из штабеля нужные доски.

– Он уже не курсант, тятя. Старший лейтенант.

– Да знаю-знаю. Ишь, загордилась. Как своим.

Старшие внуки помогали Петру Федоровичу. Прокопий строгал на верстаке доски и заготовки для ножек. Федя держал. Колюшка заметал обрезки и опилки. Улита и Алеша сидели на лавке у окна и играли со стружками.

Несколько дней заготовки лежали на печи, белели в головах у спящих детей, наполняя дом смолистым запахом леса и одновременно напоминая о сосновом боре на хуторе Сидоряты. Потом Петр Федорович снова разложил их на полу у окна. Дождался из школы старших внуков. Пока старуха кормила детей, снял с гвоздя фуганок, принес молоток и стамеску. Инструменты нуждались в заточке. Он выбил из фуганка широкую лезгу, достал из стола брусок, поплевал на него и принялся поправлять жало. Затем так же основательно поточил стамеску.

– А ну-ка, Прокошка, неси свой школьный карандаш, – приказал он старшему. – Будем размечать наши заготовки.

К вечеру, когда уже улеглись на печи младшие, Петр Федорович с помощью Прокопия и Анны Витальевны, которая к тому времени тоже вернулась из школы, поставил стол на ножки. Пахло столярным клеем и свежим деревом. Анна Витальевна втянула тонкими ноздрями воздух жарко натопленного жилья и сказала:

– Как хорошо у нас пахнет!

– Чем же? – добродушно усмехнулся Петр Федорович.

Она еще раз потянула ноздрями и сказала:

– Свежим, молодым деревом и спящими детьми. И хутором! – вдруг призналась она.

– Ну да. Так оно и есть. – Петр Федорович осторожно провел ладонью по гладкой, отшлифованной поверхности. – Вот я и думаю, красить его или не надо. Может, пускай таким останется?

– Конечно, пусть будет так, – живо согласилась Анна Витальевна. – Очень красиво.

– Вам нравится?

– Очень даже нравится! Так и хочется потрогать. А вы, Петр Федорович, оказывается, настоящий мастер! Прямо столяр-краснодеревщик!

– Завтра уже можно скатертью застилать. – И, посмотрев на Анну Витальевну, строго напомнил: – Про хутор и озеро всем нам лучше помалкивать. Даже в разговорах между собой. Пускай и дети забывают. Мало ли какой человек их может спросить. Так будет лучше всем нам. Вот так-то, Анна Витальевна.

Она ответила тем же пристальным взглядом, в котором было и понимание, и согласие, и молча кивнула.

Анна Витальевна работала в школе. Вела уроки русского языка и литературы, а в последнее время еще и географии, и немецкого языка. Занятия проводились в колхозном правлении, в тесных комнатушках. Но буквально на прошлой неделе пришло распоряжение: пилить лес в Красном лесу и хлыстами вытаскивать в Прудки, чтобы к весне сделать новый сруб для школы. Учителям, согласно этому документу, предписывалось принять в строительстве новой школы самое деятельное и непосредственное участие и на первых порах отработать в лесу по десять дней безвозмездно. Уроки при этом не отменялись.

Петр Федорович собрал в правлении свой актив, стариков, плотников. Начали думать, как лучше поступить. То, что стены будущей школы надо вывести до начала весенних работ, обсуждению не подлежало. Но вот вытаскивать хлысты за несколько километров, по заметенным дорогам, а то и вовсе без дорог… Все понимали, что и коней так можно угробить, и люди вымотаются. Хромые да калеченые – какие работники? И тогда решили рубить колодец прямо в Красном лесу. Петр Федорович сразу прикинул, что, если так, то еще по снегу или сразу, как только подсохнут дороги, сруб они управятся вывезти в Прудки, а там за несколько дней набросают на фундамент. Фундамент они уже подправили. Знали, что рано или поздно школу придется ставить на прежнее место, по тем же углам. Петр Федорович как-то заметил, что из фундамента начали потихоньку выламывать, выбивать кирпичи. Там угол раскрошили, там целый ряд сняли. Если так и дальше пойдет, растаскают на печи все до основания, и спросить будет не с кого. В конце лета выкроил день, организовал воскресник. Намесили глины с песком и залатали дыры и проломы, закрыли ленту фундамента от дождей и снега старым железом и обломками шифера.

Петр Федорович смотрел на новый стол, на широкую, как дверное полотно, столешницу и тоже радовался тому, что все постепенно налаживается, что назавтра уже выдан наряд в лес, старики начнут валить сосны и расчищать место для того, чтобы во всю ширь, по нужному размеру разложить венцы. И сказал Анне Витальевне:

– Завтра в Красный лес поедем. Начнем школу вам рубить. За лето, глядишь, и поставим. Так что последнюю зиму вам тесниться, Анна Витальевна.

– Спасибо, – сказала она. – Дети будут рады. Я думаю, что в новых классах мы сможем повысить успеваемость.

Вскоре вернулась домой Зинаида. Устало повесила на гвоздь телогрейку и опустилась на лавку. Анна Витальевна тут же сняла с нее валенки и принесла с печи шерстяные носки. Петр Федорович вздохнул, покачал головой и сделал знак старухе, чтобы накрывала ужинать.

Зинаида работала в бригаде. Приходилось выполнять разные работы. В эти дни, когда основательно подморозило и лег снег, бригада вывозила в поле навоз. Вначале вычистили станки в конюшне, потом принялись за бурты возле коровника. Навоз загружали вилами, потом, в поле, точно так же, вилами, скапывали его с саней. Что и говорить, работа не женская. Но где их теперь взять, мужиков? Те, которые есть, заняты на плотницких работах. А завтра – в лес. И теперь, глядя на дочь, он только вздохнул. Анна Витальевна не раз заговаривала с ним вот на какую тему: Зинаиде необходимо учиться, она может стать очень успешным врачом и в этом качестве будет гораздо более полезной людям, чем простой рабочей в полеводческой бригаде колхоза им. Калинина.

Учиться… Это ж надо отпустить дочь в город, а может, даже в Москву. Во-первых, далеко. Сам он в Москву ездил всего лишь дважды. Один раз еще когда был мобилизован в армию, в 1914 году. В другой раз ездил на сельскохозяйственную выставку, за три года до начала новой германской войны. Оба раза дорога показалась ему длинной и муторной, как на край света. Во-вторых, Зинаиду надо отпускать в поездку одну. Кто за ней там, в чужом городе, присмотрит? Кто за нее там заступится? Мало ли что в такое тревожное время может случиться с двадцатилетней девушкой, у которой рядом ни родных, ни близких? В-третьих, Петр Федорович сомневался, сможет ли его дочь там прожить на стипендию? Хотя картошек бы, да сальца, да соленых грибочков, да еще чего-нибудь он бы ей, конечно, переправлять время от времени смог бы. В-пятых… Вот это было самое трудное. На кого оставить детей? Старуха его, Евдокия Федотовна, стала частенько прихварывать. Анне Витальевне, хоть она уже и говорила, что возьмет все заботы о детях на себя, недосуг. Утром уходит в школу и только вечером оттуда возвращается. Там ведь тоже дел немало. А теперь вот еще и в лес гонять начнут. По разнарядке. Так что пока не получалось с Зинаидиной учебой. Никак не выходило. Куда ни кинь, а дочь здесь нужна, в Прудках, в семье.

И все же Петр Федорович понимал, что жизнь, какой бы тихой она ни казалась им здесь, в Прудках, в стороне от войны и больших дорог, вдали от райцентра и большого начальства, не стоит на месте. Родник в колодце и тот поменял ключ и бьет теперь под самым срубом двойным и более сильным ключом. Что ж ты хочешь, корил он самого себя, век ее здесь продержать, чтобы и она измучилась и состарилась среди забот и нужды? Вот почему он так обрадовался, когда из района за подписью председателя райисполкома пришло распоряжение, а следом за ним и письмо заведующего райотделом народного образования с просьбой выделить людей для строительства новой школы. Кое-какие средства выделялись. А это означало, что будут гвозди, кровля, пиломатериал для обрешетки, потолков и полов. К новому учебному году они конечно же постараются своими силами срубить стены, перемкнуть их балками и подстропьными, поднять стропила. Найдутся и печники, если из района завезут кирпич. А там, глядишь, в райисполкоме и в его положение войдут, Зинаиде направление на учебу в институт выпишут. Ну, пускай даже и не в институт, а хотя бы в техникум, где учат на фельдшеров. Фельдшер-то им в Прудках ого-го как надобен. Недавно бык доярку поранил. Хорошо, Зинаида неподалеку оказалась. Сбегали за нею в поле. Приехала, взяла свою сумочку и отрятовала пострадавшую. Промыла, обработала рану, перевязала. Так что, когда повезли доярку в райцентр, в больницу, хирург, который вел прием, осматривая рану, сказал, рана уже неопасная, первая помощь оказана вполне квалифицированно, повязка наложена правильно. Когда ему сказали, что первую помощь оказывала рабочая из полеводства, тот удивился и уточнил фамилию.

Вот к нему-то, к хирургу, который всю жизнь проработал в райбольнице и мог знать многое и многое им подсказать, Петр Федорович и решил как-нибудь зайти с деревенскими гостинцами, поговорить, посоветоваться. Хотя бы для начала разведать, что да как и куда лучше ехать, чтобы взяли, чтобы приняли, вошли в положение. Не так-то просто туда поступить.

Петр Федорович спросил однажды Зинаиду:

– Доча, я понимаю, учиться тебе надобно. А ты-то сама хочешь?

– Хочу, тятя! Очень хочу! Мне даже во сне снится, как я надеваю белый халат. Вот надеваю его, а он у меня шуршит, как живой! Как крылья! Представляешь, тятя! – И тут же радостные лучики в ее глазах потуснели. – Только вот… как же я их оставлю? – И посмотрела на детей.

– Справимся. Мы с матерью еще живые. Анна Витальевна, даст бог, не бросит нас. А? Вот на лето и готовься. Как ты думаешь?

– Как вы с мамой решите, тятя. Я готова и на лето. Лишь бы ваше с мамой согласие было.

– Наше согласие… Ты о себе думай. В этой жизни наше дело уже прошлое.

– Вот я и думаю. А на учебе, если я туда попаду, уж я там постараюсь.

– Постараюсь… – И Петр Федорович обнял дочь. – Знаю, ты у нас старательная. Не упустишь своей судьбы.

После того разговора он заметил, что вечерами Зинаида стала засиживаться за учебниками. Ей помогала Анна Витальевна. Вот ведь, подумал, в голову взяла. Значит, всерьез задумалась.

Новый стол на другой же день застелили чистой скатертью и сели обедать всей большой семьей. А вечером, после ужина, Зинаида зажгла керосиновую лампу и поставила ее на середину столешницы, чтобы света хватало всем: Прокопию и Феде, усевшимся за уроки, Анне Витальевне проверять тетради и ей.

Зинаида положила перед собой учебник анатомии. Полистала его. Но чтение дальше одной страницы не пошло. Она вырвала из тетради двойной лист, попросила у Прокопия ручку, пододвинула к себе чернильницу и написала вверху: «Здравствуй, дорогой наш Сашенька!»

Закончив первую фразу, Зинаида пробежала ее несколько раз глазами и к горлу подкатил комок. Она украдкой взглянула на Прокошу и Федю, прислушалась к шелесту тетрадей Анны Витальевны. На мгновение шелест затих, дыхание Анны Витальевны тоже замерло, и Зинаида поняла, что та смотрит на нее. Она сглотнула комок и оглянулась. Анна Витальевна опустила голову и как ни чем не бывало продолжала просматривать очередную тетрадь.

Зинаида испытывала к ней огромную благодарность, в том числе и за такие минуты. В какой-то момент Анна Витальевна заменила ей сестру. Хотя это невозможно. И тем не менее с появлением на хуторе этой женщины, по сути дела чужой, неизвестной и во многом загадочной, боль по погибшей Пелагее притупилась, стала иной. Зинаида понимала, что это чувство взаимное, что и Анне Витальевне она отчасти заменила кого-то, без кого порой бывает невыносимо тяжело. Но самое главное, что их роднило и что подавляло порой возникавшие трудности общения, в основном бытового характера, которые в иных обстоятельствах могли бы быстро перерасти в непреодолимые взаимные претензии, – дети. Но было и другое, что их сближало, пожалуй, сильнее сестринства. Об этом, другом, они старались не разговаривать. Хотя всегда это держали в своих сердцах. Мысли и одной, и другой были опрокинуты в прошлое и будущее одновременно. Настоящее же воспринималось как временное недомогание, которое скоро пройдет, да и терпеть его все-таки можно. И там, в их прошлом и будущем, они видели своих мужей. Да, именно мужей. Хотя никто не регистрировал и не свидетельствовал их браки. Единственными их свидетелями были война, хутор у озера да лес. А пусть и так, думала Зинаида. Пусть так, думала и Анна Витальевна.

В этот раз Зинаида проводила Воронцова уже как мужа. И все это заметили. Евдокия Федотовна вздохнула и утерла уголком подшальника внезапную слезу. По ком она была, та нечаянная материнская слеза? По младшей дочери, которая только-только встретила свое счастье и вот уже провожает его? Вернется ли? По старшей? А может, по нем, уходившем в неизвестность уже не чужим человеком? Петр Федорович нахмурился. Анна Витальевна потупилась, втайне переживая, еще раз, свое расставание с Радовским. Заплакали Федя с Колюшкой. Прокопий долго не отпускал руку Воронцова и молчаливо, с надеждой, которую невозможно было обмануть, смотрел ему в глаза. Так расстаются с отцом. И только Улита и Алеша продолжали играть под ракитами, барахтаясь в мерзлой, покрытой инеем листве.

Все это – вся картина их расставания, мгновенно пронеслась перед глазами Зинаиды, и она снова обмакнула перо в чернильницу.

«Пишут тебе твои Улита, Прокопий, Федор, Николай, Алеша с Анной Витальевной, Петр Федорович, Евдокия Федотовна и я, твоя Зинаида».

Сердце все же не выдержало и на этот раз она себя выделила особо. Ей сразу стало легче и словно бы веселее. Она как будто увидела его – там, за километрами кромешной мглы, снегов и метелей, – живого и невредимого, улыбающегося ей своей доброй мягкой улыбкой, которую она всегда видит, засыпая вечерами и просыпаясь по утрам. В другое время и в других обстоятельствах от этого навязчивого видения можно было бы сойти с ума, но теперь оно помогало ей жить и находить силы для того, чтобы одолевать все заботы, которые судьба взваливала на ее плечи.

Дети учили уроки. Прокоша что-то постоянно подсказывал Феде. Иногда в их диалог вмешивалась Анна Витальевна. А Зинаида уже парила в ином пространстве. Она разговаривала с тем, кого полюбила всем своим юным и доверчивым сердцем. Если бы он был сейчас хотя бы чуточку ближе и к нему можно было прийти, она бы не раздумывая побежала через снежное поле, через лес… Она нашла бы его. Как уже нашла однажды. Нет-нет, только не заплакать… Анна Витальевна все видит, только из деликатности делает вид, что занята тетрадями. Да и дети переполошатся, кинутся к ней и начнут успокаивать. Особенно Прокоша. У него очень чуткая душа. Как у матери. Пелагея была такая же. Пелагея, сестрица… И новая волна нахлынула на нее. Но прежний образ она не вытеснила. Так и стояли они перед ее мысленным взором, сменяя друг друга, словно мерцающий вдали, в морозном недосягаемом пространстве, звезды: Саша и Пелагея.

«Сообщаю тебе о том, что у нас все хорошо. Живем лучше. Всего хватает. Дети сыты. Прокоша и Федя ходят в школу. Анна Витальевна за ними присматривает. Ей, как учительнице, выдают кое-какие продукты и бесплатные дрова. По твоему аттестату получаю исправно. В доме теперь тепло. Из остатков досок тятя сделал стол. Большой, на всю семью. Теперь мы сидим все за одним столом. Ребята учат уроки. Анна Витальевна готовится к занятиям. А я тебе пишу письмо. Тятя рад, что угодил нам, и теперь решил сделать и стулья. Десять стульев – на всю семью. Десятый – для тебя, Сашенька. Не забывай нас, как мы не забываем тебя.

Я все время думаю о тебе и жизни своей уже не представляю без тебя. Береги себя. У тебя дочь. Она тоже по тебе скучает. Я ей иногда показываю твою фотокарточку. Видел бы ты, какие радостные у нее становятся глаза!

Я работаю в колхозе на разных работах. За трудодни.

Иногда, в свободное время, повторяю школьную программу. Думаю, что эти знания мне еще пригодятся. Мне помогает Анна Витальевна. Хочется стать настоящим врачом. Люди в нашей местности очень нуждаются в медицинской помощи. Говорят, скоро снова начнут открывать сельские фельдшерско-акушерские пункты. Вначале в самых больших населенных пунктах, где есть сельсоветы. А ни фельдшеров, ни медсестер нет. Значит, будут посылать на учебу способных. Вот бы и мне выучиться на фельдшера! Я бы день и ночь учила все необходимое по этой профессии. Плохо, конечно, что нельзя учиться заочно.

Степанида Михайловна Ермаченкова сказала, что получила письмо от Иванка. Иванок пишет, что часто видится с тобой. Ни от сестры его, ни от других ребят, угнанных в прошлую зиму немцами и полицаями, никаких вестей нет.

В Прудки вернулись еще двое мужиков. Оба – инвалиды. Ты их не знаешь. Их уже не ждали, считались без вести пропавшими. Так что, возможно, вернутся домой и другие, кто числится как пропавший без вести. А таких в деревне много.

Не замерзаешь ли ты на фронте? Я свяжу тебе носки и рукавицы. Можно ли это тебе выслать? Напиши, как выслать тебе небольшую посылочку?

Написала много, а словно ничего и не сказала, что хотела сказать. Потому что душа осталась невысказанной. Когда вернешься, когда свидимся опять, я тебе расскажу все-все. Не знаю, почему я постеснялась тебе высказать свою душу в этот раз. И ты тоже не все мне рассказываешь. Знай, что к Пелагее я тебя нисколько не ревную. Знаю, ты думаешь о ней и тоскуешь. Я любила Пелагею, люблю ее детей, как если бы они были моими, а потому понимаю и твою любовь. Сестра была очень доброй, отзывчивой. На все и на всех хватало ей забот и ее чистой души. Как я скучаю по ней! Иногда сердце мое разрывается от одной только мысли, что она больше не придет к нам, не обнимет и не скажет: «Сестрица…» И только то, что где-то существуешь ты, родной Сашенька, дает силы преодолеть эту боль.

Ты написал, что побывал в своем родном селе и повидал маму и сестер. Это большая радость, что они живы и у них все хорошо. Весной, перед посевной, тятя собирается туда съездить. В Рославль, на станцию, прибудут вагоны с семенами для колхозов нашего района. Семена вывозить нужно самим. Поедет целый обоз. Уже сейчас Иван Лукич готовит телеги. Ремонтирует колеса и оси. К весне все должно быть готово. У нас в колхозе, ты знаешь, народ заботливый, запасливый, работящий. Может, и я за семенами с тятей поеду. Ты не против, если мы твоих родных проведаем? Ты написал, что рассказал им об Улите. Вот и правильно. Это же их внучка и племянница.

На этом заканчиваю. Ребята уже улеглись спать. Анна Витальевна тоже ушла спать. Я смотрю в окно, за которым ночь, и мне кажется, что ты стоишь за окном в саду и смотришь на меня. Ты никогда ко мне так не приходил. Зимой, по снегу, как приходил к Пелагее. Она мне все о тебе рассказала. И за твою любовь к ней, и за твое отношение к ее детям, я тебя, милый мой Сашенька, люблю еще сильнее. Приходи. Возвращайся. Я тебя всегда жду.

Твоя Зинаида Бороницына.

Декабрь 1943 года.

Деревня Прудки Андреенского сельсовета».

Глава восьмая

Неожиданно, чего раньше не случалось никогда, наползла слеза, и цель, словно почувствовав опасность, закрылась маскировочной сеткой. Иванок смахнул слезу и почувствовал, что она липкая. Тогда он понял, что это кровь. Значит, пулеметчик уже отреагировал на его выстрел. Когда перезаряжал винтовку, в лицо ударило снегом и каленой крошкой мерзлой земли. Очередь прошла совсем рядом. Сразу несколько пуль. Пулеметчик стрелял прицельно, кучно.

Вспышку первого выстрела Иванка конечно же засекли. Снайпер, как учил его Воронцов, больше одного раза с одной позиции не стреляет. Но тут другой случай. Да и он здесь, на нейтралке, вовсе не снайпер. Хотя и со снайперской винтовкой. Надежда была на то, что немцы, ошарашенные артналетом на основные огневые точки опорного пункта, не обратят внимания на его стрельбу. Обратили. Причем пулеметчик. Ответил мгновенно. Только поспешил. Очередь прошла мимо. Теперь – кто кого. Уничтожить пулеметный расчет и быстро уходить, колотилось в груди у Иванка. Его тоже не отпускал азарт охотника.

Один, два, три… Он надавил на спуск. Попал, сразу понял он. Пулемет умолк. Он еще раз посмотрел в прицел. Амбразура опустела. Пулемет торчал стволом вверх и парил, основательно перегретый. Иванок подхватил винтовку, на бегу перебросил ремень через голову. Капюшон сбивался на глаза, он рванул его на затылок, чтобы не мешал. Теперь все решали секунды.

Лейтенант стоял на коленях, упершись головой в бронещит, пробитый в нескольких местах, и торопливо бинтовал ногу. Кровь, как по тонкой снежной корке, расплывалась по свежей повязке. Задело основательно, сразу понял Иванок и крикнул:

– Кость цела?

– Не знаю. Боли не чувствую. Немеет все. – Голос лейтенанта становился вялым, тусклым.

– Рация?

– Кажется, жива.

– Тогда и мы поживем. Передай своим, чтобы дали парочку дымовых. Пусть положат поближе к нам. Ветер на деревню потянет. Тогда сможем отойти незаметно.