Мираж

— Да, шума наделали немало, — сказал Рейнгард, пожимая плечами, — хотя, в сущности, тут не было ничего особенного, наш брат должен быть на все руки.

— Для вас, конечно, тут не было ничего особенного, — засмеялся Бертрам. — Вы, наверно, проделали уже с дюжину таких подвигов и проделаете еще дюжину, когда попадете опять в свои пустыни и девственные леса. Кстати, кажется, и господин Зоннек вспомнил сегодня Африку; вообще, у него нет привычки держать смертоносное оружие между мирными бумагами.

Он шутливо указал на письменный стол, на котором блестело дуло превосходного пистолета, очевидно, старинной работы; он лежал на рукописи начатого Зоннеком сочинения на виду, так что каждому бросался в глаза.

— Это подарок Рейнгарду на прощанье, — спокойно объявил Зоннек. — Я купил этот пистолет в Каире несколько лет тому назад. Прекрасная арабская работа, не правда ли?

— Удивительная! — сказал доктор, любуясь рукояткой с художественно исполненной чеканкой. — В таких вещах восточные мастера — искусники.

— Это, действительно, чудесный подарок. Благодарю тебя, Лотарь, — сказал Эрвальд, протягивая руку к пистолету, но Лотарь, показывавший его доктору, не дал его.

— Я еще посмотрю его и почищу, — заметил он. — Пистолет несколько лет не был в употреблении. Я принесу его тебе вечером.

— Смотрите, с таким старинным оружием надо быть поосторожнее, — предостерег его Бертрам. — Надеюсь, он не заряжен?

— Разумеется, — совершенно спокойно ответил Зоннек. — Что это вам пришло в голову, доктор? Право, я умею обращаться с оружием.

С этими словами он спрятал пистолет в ящик письменного стола. Доктор стал прощаться; он собирался к леди Марвуд взглянуть на Перси.

Друзья остались одни.

— Я встретил по пути Гартлея, — заговорил Рейнгард. — Он шел от тебя и направлялся к Зинаиде. Ты говорил с ним о ее делах?

— Да. Марвуд не оставил завещания; ведь он был еще во цвете лет. Таким образом, не существует никаких распоряжений, которые ограничивали бы материнские права Зинаиды; напротив, в силу входит брачный контракт; он закрепляет за ней крупную вдовью часть. Родовые поместья переходят, разумеется, к сыну. Гартлей, как ближайший друг покойного, принимает на себя опеку вместе с одним из Марвудов, если Зинаида не будет ничего иметь против этого.

— Едва ли она станет возражать; Гартлей никогда не относился к ней враждебно, а, наоборот, старался играть роль примирителя.

— Во всяком случае, он не станет препятствовать ей при воспитании сына. Марвуд тоже не будет вмешиваться, если Зинаида согласится проводить с сыном ежегодно несколько месяцев в его английских поместьях, но на эту жертву она не может не согласиться; Перси родился в Англии и не должен становиться чужим своей родине.

— Конечно, — согласился Эрвальд. — Главное то, что мать одна имеет теперь права на ребенка. Как кстати вмешалась благодетельная судьба! Зинаида была готова лишить себя жизни, и Бог знает, чем бы это кончилось. Ребенок возвратил ей веру в жизнь, в счастье. С тех пор, как я увидел ее у постели Перси, я уже не боюсь за нее.

Зоннек пытливо посмотрел на него.

— Вы разошлись, я знаю. Это к лучшему. Было время, когда я желал вашего брака и думал, что вы будете счастливы друг с другом; это была ошибка; Зинаида никогда не примирилась бы с твоим призванием, она старалась бы удержать тебя при себе и мучила бы и себя, и тебя во время твоих путешествий своим страхом за тебя. Тебе нужна жена сильная духом, которая не жаловалась бы, не приходила бы в отчаяние, зная, что ты в опасности, а в случае нужды и делила бы ее с тобой.

— Что это тебе пришло в голову? — спросил Рейнгард с недоумением. — Я никогда не думал о женитьбе, а теперь, когда уезжаю опять на годы, о ней и подавно не может быть речи.

Лотарь не ответил на вопрос.

— На годы! — повторил он. — А потом пройдет еще несколько лет, прежде чем ты вернешься в Европу. Кто знает, застанешь ли ты меня еще в живых! Я очень состарился! Пожалуй, мы с тобой прощаемся в последний раз.

— Глупости! Зачем думать о таких вещах? — возразил Эрвальд с натянутым смехом.

— Ну, этой мысли немудрено прийти в голову. Десять лет нашей совместной деятельности равняются по своему содержанию целой жизни, потому что это были годы войны, которые считаются вдвойне; они соединили нас и в счастье, и в несчастье, и мы любили друг друга… Правда, Рейнгард?

— Да, — просто ответил Рейнгард, но одно это слово говорило больше, чем какие бы то ни было длинные уверения.

— И это останется при нас, даже когда мы расстанемся, — прибавил Лотарь. — Ступай теперь вниз, к Эльзе, и простись с ней.

— А ты разве не пойдешь? — спросил Эрвальд пораженный.

— Нет, я… я пойду к Гартлею; я обещал прийти к нему, после того как он увидится с Зинаидой; нам надо еще поговорить.

— Так я пойду с тобой, — быстро сказал Рейнгард. — Проститься с твоей женой недолго, подожди несколько минут.

— Не могу; уже час, а я обещал быть аккуратным. И тебе вовсе незачем так торопиться с прощаньем. Ступай, ты найдешь Эльзу в гостиной, а мы с тобой еще увидимся; я непременно приду к Бертраму, чтобы провести с тобой последний вечер.

Эрвальд колебался, но когда он увидел, что Лотарь взял шляпу, ему оставалось только покориться. Они вместе спустились с лестницы и расстались внизу.

Зоннек остановился и проводил друга долгим, печальным взглядом.

— Он боится остаться с ней наедине, — прошептал он, — а я толкаю его прямо на искушение. Но, ничего не поделаешь, я должен знать, чем у них кончится. Если они не выскажутся, если он уйдет не признавшись, то, может быть, они еще и преодолеют себя. Если же нет, ты получишь мой подарок на прощанье, Рейнгард, самое дорогое, что у меня есть.

Он пошел, но не к выходу, а к спальне Гельмрейха, которая была теперь заперта. Он вынул из кармана ключ и осторожно открыл дверь. Спальня была рядом с гостиной, и из нее можно было слышать каждое произнесенное там слово.

Эльза сидела у окна, и в руках у нее была книга. Но ее глаза машинально бегали по строкам, она не понимала ни слова. Она знала, что Эрвальд у мужа и придет проститься с ней. Дверь отворилась, и он вошел… один. Эльза вздрогнула; она надеялась, что прощанье произойдет в присутствии мужа. Где же был Лотарь?

Эрвальд поклонился холодно и официально, как всегда при встрече с женой друга, и так же холодно произнес:

— Я пришел проститься. Позвольте еще раз поблагодарить вас за приветливое отношение, которое я встретил в вашем доме.

Эльза наклонила голову и ответила так же церемонно:

— Мы с Лотарем всегда были рады вам, господин Эрвальд. Вы едете завтра?

— Завтра утром. Я должен быть к двенадцати на станции, чтобы поспеть на курьерский поезд.

— И поедете прямо на юг?

— Да, я еду без остановки до Бриндизи и там сяду на пароход.

Наступило продолжительное молчание; оно тяготило обоих, но у них не хватало мужества снова заговорить или взглянуть друг на друга. Взгляд Эрвальда блуждал по саду, Эльза смотрела в пол. Время, когда они еще обманывали себя относительно своих чувств, миновало и для нее; жестокие слова умирающего деда сорвали покров с ее души, она знала теперь, какая таинственная, непреодолимая сила влекла ее к этому человеку; он же знал это давно. Потом настал тот час смертельного страха, когда он боролся с разъяренными волнами, и та минута, когда он выпрыгнул на берег здоровый и невредимый. Хотя между ними об этом не было сказано ни слова, но оба видели все достаточно ясно.

— Вы долго будете отсутствовать? — проговорила, наконец, Эльза.

— Вероятно, несколько лет. Нам предстоит дальний путь, а когда мы достигнем цели, понадобится еще немало труда, чтобы закрепить за собой результаты экспедиции.

— Но Лотарь надеется, что вы вернетесь в Европу, хотя бы для того, чтобы навестить его.

— Разумеется, я тоже надеюсь. Мы прощаемся не навсегда.

Он лгал, хотя знал, что Эльза не поверит. Оба понимали значение этого прощанья. Это доказывали бледное лицо молодой женщины и загорелое лицо Эрвальда, стоявшего перед ней. Опять наступило жуткое, мучительное молчание; оно длилось несколько минут, потом Эрвальд вдруг выпрямился. К чему тянуть эту муку, лгать и прятаться за пустые фразы? Уж если кончать, то кончать скорее.

— Прощайте, — сказал он глухим голосом. — Вспоминайте иногда обо мне!

Несколько секунд он ждал ответа; однако его не последовало, и Эрвальд пошел к двери. Но там он оглянулся и увидел глаза, которые до сих пор не смотрели на него; они провожали его, и в них было написано душераздирающее горе разлуки. Самообладание покинуло Рейнгарда, и в следующую минуту, очутившись возле любимой женщины, он восклинул:

— Эльза!

Ее имя в первый раз сорвалось с его языка. Она отшатнулась.

— Уходите! Прошу вас… уходите!

— Я и ухожу, — сурово ответил он, — и навсегда! Ведь вы не думаете, Эльза, чтобы я когда-нибудь вернулся?

— Нет, — тихо ответила она.

— Так скажите же мне хоть слово на прощанье. Я жду его.

— Прощайте! Счастливого пути.

— Счастливого! — повторил Рейнгард с горечью. — О, разумеется, мое счастье, охранявшее меня в опасностях, вошло в поговорку! Оно всегда было со мной, и лишь тогда, когда речь зашла о счастье всей моей жизни, оно изменило мне! Теперь мне не нужна больше жизнь, и если на этот раз счастье оставит меня, я ничего не буду иметь против.

В этих гневных словах крылось невысказанное до сих пор признание. Эльза тоже не пыталась больше отрицать истину и воскликнула дрожащим от испуга голосом:

— Господи Боже, Рейнгард, что вы хотите сказать? Вы будете искать смерти?

— Нет, — угрюмо сказал он, — но не стану и избегать ее. Прежде, когда мне случалось спастись от смерти, когда я вырывал свою жизнь у враждебных сил, с которыми боролся, во мне вспыхивало жгучее желание жить и наполняло меня радостью. Этого больше нет, ведь передо мной ничего, кроме пустыни!

— О, Рейнгард, не говорите так! — сказала Эльза, с мольбой складывая руки. — Не уезжайте с такой горечью и отчаянием в душе! Ведь и я должна терпеть всю долгую ужасную жизнь и притом еще улыбаться; Лотарь не должен ничего подозревать. Он — мой муж.

— И мой друг, — прибавил Эрвальд с ударением. — Это делает меня бессильным. Когда я приехал, вы еще не были его женой, клятва у алтаря еще не была произнесена; я отвоевал бы вас у всего света, отдал бы за вас все; но с Лотарем я не мог бороться и отнимать у него счастье. Это — рок!

Эльза встала. Она чувствовала, что не должна слушать, но опять была во власти голоса Эрвальда, его глаз, и, вместо того, чтобы уйти, продолжала стоять. Слова срывались с его губ глухо, но страстно.

— Этот рок тяготел над нами уже в тот жаркий полуденный час под пальмами Нила, когда мы видели мираж; это лучезарное видение явилось нам вместе, но я не подозревал, что счастье, которое оно сулило, стоит рядом со мной. Однако, сколько раз ни являлась мне потом эта таинственная картина пустыни, во сне или наяву, я всегда видел перед собой при этом большие синие детские глаза, смотревшие тогда вместе со мной на мираж. Я гнался за счастьем по землям и морям, искал его в жгучей пустыне, в дебрях девственных лесов, на горных вершинах и нигде не находил; наконец, я вернулся и на пороге родного дома встретил великое, беспредельное счастье, о котором мечтал. Оно смотрело на меня теми же лучистыми детскими глазами. Я нашел его, но лишь для того, чтобы убедиться, что оно потеряно для меня навсегда!

Он стоял около Эльзы, не дотрагиваясь даже до ее руки, но в каждом его слове трепетала охватившая его душу буря, пробуждая громкое эхо в груди молодой женщины, и в ней раздавалось требование любви и счастья. Но Эльза недаром выросла в строгой школе долга и отречения; эта школа лишила ее радостей молодости, но закалила ее силу воли, и последняя не изменила ей даже в такую тяжелую минуту. Она вырвалась из-под власти опасных чар.

— Довольно, Рейнгард! Замолчите, я не должна слушать вас! Вспомните о Лотаре.

— Если это грех перед ним, то он искупается мукой настоящих минут! — пылко воскликнул Рейнгард. — Ведь я не хочу обладать тобой, Эльза, не хочу отнимать тебя у Лотаря, но в одном ты не должна мне отказывать: скажи, что ты любишь меня! Дай мне услышать это от тебя! Только одно слово — и я унесу его с собой в далекую Африку, может быть, на смерть. Подумай, ведь мы прощаемся на всю жизнь!

Он опустился на колени; его глаза молили ее еще горячее слов. Они прощались на всю жизнь, Эльза тоже знала это. Она наклонилась к Эрвальду и произнесла:

— Да, Рейнгард, я безгранично люблю тебя! Теперь ты знаешь… уходи!

— Эльза! — Эрвальд вскочил. В его восклицании были и счастье, и отчаяние в одно и то же время. — Мы никогда больше не увидимся! Хватит ли у тебя сил вынести это? У меня — нет!

— Ты должен! — тихо сказала она. — И я должна. Уходи! Ты обещал!

В тот же момент Эльза почувствовала себя в объятиях Рейнгарда, на его груди. Это длилось только одно мгновение, потом с его губ сорвалось полузаглушенное: «Прощай!» — и он выбежал из комнаты.

35

В саду виллы Бертрама против обыкновения было тихо; только Зельма гуляла по дорожке с золовкой; мальчики были заняты с отцом в доме приготовлениями к прощальному торжеству в честь африканского дяди. Ахмет водил взад и вперед оседланную лошадь, от которой валил пар, очевидно, после усиленной езды. В Кронсберге в летнее время держали верховых лошадей для пользования приезжих, и Эрвальд каждый день ездил по нескольку часов; он не изменил этой привычке и сегодня и только что вернулся домой.

— Кронсбергские лошади будут рады, когда этот любимец пустынь наконец уберется, — заметила Ульрика, — а их хозяева перекрестятся обеими руками; ведь он портит им лошадей. Опять скакал сегодня, как угорелый; достаточно взглянуть на несчастное животное.

— Эрвальд не может обойтись без того, чтобы не ездить несколько часов в день, — сказала Зельма. — Он слишком привык к этому, ведь это связано с его деятельностью.

— Так пусть бы ездил по-человечески, а не привозил сюда своих диких африканских привычек, — проворчала Ульрика, по-прежнему питая неприязнь к Рейнгарду. — К слову сказать, ваш «знаменитый гость» не доставляет вам в последнее время особенного удовольствия; ему угодно быть постоянно не в духе, а сегодня, когда он вернулся из Бурггейма и сейчас же бросился на лошадь, лицо у него было темнее тучи.

— Я тоже нахожу, что он сильно расстроен, — согласилась Зельма, — но это понятно, ему тяжело расставаться с Зоннеком.

— Я рада, что Зоннек остается здесь, — сказала Ульрика, для которой Зоннек был «единственным человеком». — Вашего Эрвальда я от всего сердца дарю дикарям; с его привычками ему самое подходящее место в Африке, где он может разыгрывать из себя повелителя и мучить людей и животных. Ему бы быть предводителем племени дикарей; это не то, что Зоннек, который поселился себе в Германии, как разумный человек. Он придет вечером?

— Да, обещал, а Эльзы мы не увидим; она прислала мне сказать через моего мужа, что будет у леди Марвуд.

Громкое «ура» возвестило, что приготовления закончены. Мальчики примчались со всех ног звать мать и тетку, чтобы те взглянули на приготовленные чудеса; дамы изъявили согласие, и компания двинулась к дому.

Эрвальд сидел в своей комнате, в которой все уже было уложено в дорогу. По его лицу было видно, что усталость не дала ему покоя, а между тем вечером, при последнем свидании с Лотарем, ему необходимо было казаться спокойным. Впрочем, самое трудное было уже позади, оставалось перенести только это последнее испытание.

Послышались поспешные шаги, дверь распахнулась, и на пороге показался Бертрам с растерянным лицом.

— Вы здесь, Эрвальд? — торопливо крикнул он. — Надо ехать в Бургсдорф, сейчас оттуда прибежал посыльный. Там несчастье… с Зоннеком.

Рейнгард, укладывавший в портфель какие-то бумаги, выпустил их из рук и вскочил.

— С Лотарем? Что такое?

— Он пробовал или чистил пистолет, знаете, тот, что собирался подарить вам. Или проклятая штука оказалась заряженной, или случилось что-то другое, только заряд попал ему в грудь. Рана, очевидно, не шуточная, потому что Лотарь без сознания. Посыльный думает, что он умирает.

Эрвальд застыл на месте. У него, привыкшего ко всевозможным ужасам, казалось, отнялись руки и ноги при этом известии; то, что выражалось на его лице, было больше чем испуг; это было предчувствие чего-то ужасного, чудовищного.

— Я велел запрягать, — продолжал Бертрам. — Через десять минут экипаж будет подан. Мы поедем мимо леди Марвуд и захватим Эльзу. Боже мой, Эрвальд, вы совсем растерялись! Может быть, это еще преувеличено; не следует сейчас же воображать худшее. Прежде всего, надо ехать.

Последние слова заставили Эрвальда опомниться. Он бросился к окну, распахнул его и крикнул негру, только что выводившему лошадь за ворота:

— Давай лошадь, Ахмет! Я поеду! Поезжайте скорее, Бертрам, гоните лошадей. Я поеду вперед!

Он сбежал в сад, вырвал из рук Ахмета поводья и вскочил на лошадь. Она еще не отдохнула от предыдущей скачки и вздумала возмутиться, но всадник погнал ее, как безумный. Он бешеным галопом пронесся через курорт, через мост, через город и вверх по дороге к Бурггейму; перед воротами он спрыгнул, предоставив лошадь самой себе, и бросился в дом.

Зоннек лежал на диване в своей комнате с подушкой под головой, без движения, с закрытыми глазами, без признаков жизни; старик Бастиан и одна из служанок суетились вокруг. Сюртук был расстегнут, рубашка в крови; очевидно, кровь еще не удалось остановить. Эрвальд подбежал к дивану, не теряя времени на расспросы, снял повязки и начал осматривать рану. Бастиан принялся рассказывать, что знал. Он услышал выстрел из сада, сейчас же пришел наверх и нашел барина плавающим в крови. У Зоннека хватило еще сил сказать несколько слов, чтобы объяснить, как случилось несчастье, потом он потерял сознание. По его словам, он чистил пистолет, тот выстрелил, и пуля, находившаяся в дуле, попала ему в грудь.

Эрвальд слушал, не говоря ни слова. С той минуты, как он увидел рану, его лицо побледнело так же, как лицо раненого, но он с обычным присутствием духа делал все, чего требовали обстоятельства. Он послал девушку за водой, приказал Бастиану принести домашнюю аптечку и наложил пока повязку из того, что было под рукой.

Боль от прикосновения к ранам заставила Зоннека очнуться; он медленно открыл глаза.

— Рейнгард, ты? — прошептал он.

— Не говори, не двигайся, а то кровь опять пойдет, — задыхаясь, сказал Рейнгард, оканчивая перевязку, но раненый сделал слабое отрицательное движение.

— Оставь… не стоит… Неосторожность… пистолет выстрелил… Я не знал…

Он замолчал, потому что Эрвальд наклонился над ним, и его глаза буквально впились в лицо больного; в этом взгляде, полном безмолвного смертельного страха, читался ужасный вопрос, хотя губы не произносили его.