Мираж

— Наше озеро вовсе не так безобидно, как ты думаешь; ты еще не видел его в бурю; тогда оно так же коварно и опасно, как море. Впрочем, если хочешь, я готов, только лучше оставить Перси дома.

— Почему? Он так любит кататься в лодке.

— Но если разразится буря…

— То он познакомится с ней. Я не хочу делать из сына неженку; у него и так есть к этому расположение от матери.

— А, может быть, обойдется и без грозы, — сказал Гартлей, еще раз бросая испытующий взгляд на облака. — В случае нужды мы можем пристать где-нибудь.

— Я пойду и велю приготовить лодку, — сказал Марвуд. — Ступай наверх, Перси, и скажи, чтобы тебя одели; мы сейчас едем.

Он спустился с лестницы и пошел на берег. Гартлей направился за ним, но попутно остановился около Перси, который вел себя сегодня удивительно тихо; он не бегал с собакой, как всегда, а только гладил ее, и его глаза были задумчиво устремлены на дорогу, извивающуюся вдоль берега.

— Сейчас мы поедем, Перси, ведь ты любишь кататься по озеру? — сказал Гартлей.

Мальчик, всегда выражавший радость по этому поводу, теперь, к удивлению Гартлея, только молча кивнул.

— Что с тобой сегодня, мой милый?

— Папа бранил меня за то, что я говорил о маме, — сказал Перси вполголоса и вдруг, близко придвинувшись к Гартлею, напряженно спросил: — Правда, что мама злая и совсем меня не любит? Она так сильно плакала.

Гартлей нахмурился. Он погладил мальчика по голове и сказал успокоительно:

— Не спрашивай об этом, Перси! Это вещи, которых ты еще не понимаешь. Ступай, возьми свою матросскую шляпу. Ты сядешь возле меня, и я дам тебе править рулем.

Обычно это приводило Перси в восторг. Он чрезвычайно гордился, когда ему давали держать руль, и воображал, что действительно правит лодкой. Но сегодня и это не подействовало. Большие глаза ребенка задумчиво смотрели вдаль, и он еще раз тихо и печально повторил:

— Мама так плакала!

32

Надвинулись тучи, и над озером разразилась одна из запоздалых гроз с бурей, предвестницей близкой осени. Озеро, казавшееся всегда удивительно мирным, было в самом деле коварным и опасным в такую погоду. Это знали все, кто был близко знаком с ним, и многочисленные лодки, рассеянные по обширной водной поверхности, при первых признаках опасности на всех парусах устремились к берегу. Даже пароход добрался до пристани лишь после усиленной борьбы с волнами и, высадив испуганных пассажиров, не пошел дальше. Обитатели гостиницы, находившиеся на террасе, спрятались в дом и смотрели из окон на бушующее озеро, представлявшее красивую, но страшную картину.

Только в одной комнате на грозу не обращали внимания. Леди Марвуд, вернувшись из Мальсбурга, заперлась и не выходила весь день. Зоннек и Эрвальд, встретившие ее при возвращении, пришли в ужас от ее вида, но она отказалась отвечать на вопросы и не пустила к себе Эльзу; она хотела быть одна.

Только к вечеру она послала за Рейнгардом, и он пришел. Она лежала в кресле, совсем разбитая, и говорила усталым, беззвучным голосом.

— Благодарю вас за то, что вы приехали, но мне это уже не нужно. Я не знала, что делать в отчаянии, а мудрый Зоннек только доказывал мне нелепость, невозможность, неисполнимость всех моих планов. Вас они не испугали бы, я знаю, вы помогли бы мне, но теперь это уже не нужно.

— Вы виделись с лордом Марвудом?

— Да.

— И видели сына?

— Да. Моего сына научили ненавидеть мать. Он отвернулся от меня, потому что я «злая», вырвался из моих рук и ударил меня… О, Господи, чем я заслужила это?

В этом восклицании слышалось такое безысходное горе, что Рейнгард невольно сжал кулаки и прошептал:

— Подлец!

— Не правда ли, вы не поверили бы этому? — спросила Зинаида дрожащими губами. — Он… Марвуд… потребовал, чтобы я отреклась от Перси; это цена моей свободы. Я сказала, что никогда не отрекусь… но он все-таки победил! Я заплачу назначенную им цену; ребенок все равно для меня потерян.

Она закрыла лицо руками и разразилась дикими рыданиями без слез; можно было снова ожидать истерики. Эрвальд поспешно подошел и наклонился над ней.

— Зинаида, сдержитесь! успокойтесь! Вы убиваете себя этими бесконечными волнениями. Я боялся, что ваша встреча кончится именно так, и спешил сюда, чтобы удержать вас, но опоздал. Зинаида, вы слышите меня?

Его голос и близость оказали свое действие; судорожные рыдания перешли в тихий плач. Зинаида бессильно оставила в его руке свою руку, которую он взял и крепко сжал.

Рейнгард продолжал:

— Вы должны были предвидеть, что Марвуд не оставит вам даже любви вашего ребенка. Освободитесь же от этого человека, какой бы то ни было ценой. Спасите свою свободу, хотя бы это нанесло вам смертельную рану; в оковах от ран умирают, на свободе их можно залечить.

Эрвальд говорил с серьезным участием; он считал себя виноватым в несчастье этой женщины, потому что она с отчаяния решилась на этот брак, когда была вынуждена отказаться от него. В каждом его слове чувствовались страх за нее, горячее желание, чтобы она освободилась от цепей, которыми сама себя сковала. Зинаида видела это, и сквозь горе и муку в ее душе блеснула надежда на счастье, скрывавшееся в будущем.

— Залечить! — повторила она. — Вы поможете мне их залечить, Рейнгард?

— Если бы я мог! Но вы знаете, я должен ехать. Через неделю я уезжаю из Европы.

— И я с вами! Я не останусь здесь!

Очевидно, это было внезапным решением. Эрвальд выпустил руку молодой женщины и с изумлением вопросительно посмотрел на нее.

— Вы хотите вернуться…

— В Каир, да! Вы думаете, что удерживало меня на этом холодном, суровом севере? Я не хотела уезжать далеко от Перси, боясь упустить случай увидеться с ним. Что мне делать здесь теперь? Я вернусь на родину, у нас с вами одна дорога.

— Я еду в центральную Африку, — серьезно возразил Рейнгард. — Пройдет, может быть, несколько лет, прежде чем я вернусь обратно.

— Я знаю, — тихо ответила она. — Я буду еще долго-долго одна, да к тому же сначала ведь я должна еще освободиться от тех уз. Но я буду терпеливо ждать свободы и… тебя.

Эрвальд побледнел и невольно отступил на шаг. Зинаида, не видела этого; ее глаза еще застилались слезами. Наконец она продолжила:

— Ты не высказал, но хотел высказать то, что мы все-таки оба знаем, и я часто сердилась за это на тебя. Ты был, конечно, прав; зато теперь мы можем без угрызений совести смотреть в глаза друг другу. Но теперь, когда нам опять предстоит разлука и ты уезжаешь навстречу опасностям, это должно быть сказано.

Черные грозовые тучи погрузили комнату в сумерки и бросали мрачную тень на лицо Эрвальда, на котором отражались душевная борьба и с трудом сдерживаемая мука; он должен был нанести смертельный удар женщине, которая так твердо верила, что он любит ее, и цеплялась за него, как утопающий за соломинку. В эту минуту она опять казалась прежней Зинаидой, милой, еще не тронутой жизненными бурями, девушкой, которая жаждущими глазами смотрела в будущее, ожидая от него счастья; она была полна бесконечной кротости и трогательной преданности, когда, не замечая странного молчания Эрвальда, встала и, подойдя к нему, заговорила:

— Ты любил меня, Рейнгард, но твоя суровая, недобрая гордость не хотела уступить, и нам обоим пришлось жестоко поплатиться за это. Теперь ты достиг высоты, о которой мечтал, и можешь протянуть руку твоей Зинаиде, которая и тогда уже с радостью приняла бы ее, когда ее предлагал ей молодой, никому неизвестный человек. Одно это воспоминание поддерживало меня в то ужасное время, когда я отчаивалась во всем, оно одно предохраняло меня от искушения, когда столько людей лежало у моих ног, а я была так безгранично одинока. Ты не веришь клевете, Рейнгард, и, я знаю, поверишь мне, если я скажу, что достойна быть твоей женой. Так возьми же меня! У меня нет на свете ничего, кроме тебя и твоей любви!

Молния ярко осветила комнату, и раздался протяжный удар грома. Рейнгард выпрямился, и из его груди вырвался мучительный вздох; затем он проговорил твердым голосом:

— Зинаида, я не могу лгать.

Зинаида вздрогнула и, не понимая ответа, широко раскрытыми глазами вопросительно посмотрела на него.

Одну секунду он еще колебался, но затем глухо и тихо произнес:

— Я знаю, что ты предлагаешь мне вместе со своей рукой и что я теряю во второй раз. Может быть, мне следовало бы все-таки принять твой дар и оставить тебя в заблуждении, но я не хочу тебе лгать. Ты потребуешь от мужа безраздельной, пылкой любви, а я не могу дать ее тебе; я люблю другую.

Наступила долгая, тягостная пауза. На небе то и дело сверкала молния, вокруг дома гремела гроза, но в комнате было тихо как в могиле. Зинаида не вздрогнула, не двинулась; она стояла, точно до нее дотронулась ледяная рука, своим прикосновением заморозившая в ней жизнь.

— Теперь ты знаешь, — проговорил, наконец, Эрвальд. — Я был обязан сказать тебе правду, как бы жестока она ни была… Зинаида, ты не слышишь меня?

Она медленно провела рукой по лбу, как бы силясь что-то сообразить, и проговорила машинально, без всякого выражения в голосе:

— Нет, я слышу… Ты любишь другую… Кого?

— Не спрашивай, прошу тебя! Я никогда не буду обладать ею, она недосягаема для меня, и, уехав теперь, я никогда больше не увижу ее. Прости мне это признание; прощать мое счастье тебе не приходится, оно погибло для меня так же, как и для тебя.

Зинаида все еще стояла, не шевелясь и смотрела на Эрвальда, точно стараясь прочесть на его лице имя, которое он не говорил; вдруг ей все стало ясно.

— Эльза! — вскрикнула она. — Это Эльза!

Рейнгард молчал, опустив глаза.

— Говори, я хочу знать! Ты любишь Эльзу?

— Да… жену моего друга! Одна мечта о счастье уже представляет измену ему. Я должен уехать навсегда.

Зинаида собрала все свои силы; она не хотела давать волю своему отчаянию в его присутствии.

— Уйди, — сказала она едва слышно. — Оставь меня одну!

Рейнгард сделал к ней шаг в порыве жгучего раскаяния.

— Неужели я должен был молчать? Моя судьба приносит тебе всегда только горе! Это какой-то рок!

— Уйди! — повторила Зинаида с внезапно прорвавшейся горячностью. — Оставь меня! Я больше не в силах это выносить! Будь милосерден, оставь меня одну!

Рейнгард понимал, что должен уйти, и повернулся к двери.

— Прости. Я не мог иначе. Прощай!

Дверь за ним закрылась; Зинаида осталась одна. На этот раз страстного взрыва горя не было; последний и притом самый тяжелый удар сломил все силы, которые еще у нее оставались.

Она хранила в сердце, как святыню, свою девичью любовь и, как ни горько жаловалась на гордость Рейнгарда, разлучившую их, никогда не сомневалась в его любви; она верила в нее твердо, непоколебимо. Теперь и эта вера была разбита; Зинаида чувствовала в эту минуту, что он никогда не любил ее.

Итак, значит, Эльза заставила Эрвальда узнать страсть. Да, он бессознательно любил прелестную, необузданную девочку, потому что натолкнулся на сопротивление с ее стороны, а теперь любит красивую, суровую жену друга, выказывавшую по отношению к нему ледяную холодность. Она была недоступна для него, и все-таки он жертвовал ради нее женщиной, беззаветно отдававшейся ему; он не хотел счастья с другой.

Буря рванула плохо запертое окно, обе половинки его со звоном распахнулись, и в комнату хлынул поток дождя. Зинаида оглянулась, медленно встала и подошла к окну. Ее большие темные глаза горели на мертвенно-бледном лице; она прислонилась к косяку окна и устремила взгляд на бушующее озеро. Как дико метались и пенились волны!.. Но под ними в глубине был покой.

Не первый раз Зинаида прислушивалась к этому манящему и в то же время пугающему голосу; его шепот часто раздавался в ее душе, увлекая ее в заколдованный круг, из которого уже нет выхода. Но каждый раз этот шепот умолкал при одном воспоминании, никогда не покидавшем ее. Когда-то она, молодая девушка, мечтала о великом, беспредельном счастье; это счастье появилось перед ней, как светлый мираж, и исчезло; но жажда счастья осталась и продолжала нашептывать ей, что не все еще потеряно, что счастье вернется вместе с тем, кто унес его с собой. Теперь человек, которого она любила, вернулся, и среди горя и муки снова всплыла ее мечта, золотая, все озаряющая. Она простерла к ней руки, хотела удержаться за нее, но обманчивый образ насмешливо растаял в воздухе, и она осталась одна, одна среди пустыни, в которой нет дороги.

Зинаида выпрямилась со спокойствием, которое дается человеку, твердо принявшему решение. Она уже не чувствовала муки последних минут, в ее душе было пусто и мертво; только на мгновение в ней шевельнулась тупая боль, когда она взглянула в сторону Мальсбурга, где ее сын так бурно вырвался из ее объятий и поднял на нее руку. Перси не будет больше ненавидеть свою мать — ему скоро скажут, что она умерла.

Зинаида пошла в соседнюю комнату за дождевым плащом, надела его, низко надвинула на лоб капюшон, чтобы по возможности не быть узнанной, и отправилась в свой последний путь.

На веранде гостиницы стояли Зоннек, Эльза и человек в костюме лодочника. Видно, случилось нечто особенное, чтобы оставаться в таком месте, куда захлестывал дождь. Набросив на плечи плед, Эльза стояла рядом с мужем, неотрывно смотревшим в подзорную трубу.

Озеро представляло картину необузданной стихии; буря всколыхнула его до самого дна. Горы на противоположном берегу исчезли, а ближние виллы едва можно было различить сквозь серую завесу дождя. Волны захлестывали на высокую террасу и с шипением разливались по каменным плитам.

— Должно быть, они вовремя не заметили опасности или понадеялись, что успеют вернуться, — сказал Зоннек. — Вы уверены, что это лодка мистера Гартлея?

Лодочник утвердительно кивнул головой.

— Это бот из Мальсбурга. Он прошел мимо гостиницы часа два назад, еще до начала грозы.

— Он прав, — сказал Лотарь, передавая трубу жене, — на мачте английский флаг. Они пытаются подойти к берегу, но их отбрасывает.

— Они не доберутся до берега, так как находятся слишком далеко от него, — решительно заявил лодочник. — Должно быть, у них сломался руль, потому что они уже не держатся никакого направления.

— Неужели им нельзя помочь? — спросила Эльза, наблюдая за лодкой в трубу. — Должна же быть какая-нибудь возможность.

— Никакой возможности. Видите, пароход и тот не решается идти, а маленькая лодка… Хотел бы я посмотреть на того, кто станет рисковать жизнью!

— Да это ничего бы и не дало, — сказал Зоннек. — Английский бот наверняка построен прочнее и выдержит больше, чем здешние маленькие лодчонки. Вы видели его, когда он плыл мимо; кто в нем был?

— Владелец Мальсбурга и английский лорд, гостящий у них. Я знаю их; они каждый день бывают на озере и хорошие гребцы; только в такую погоду это им не поможет.

Опасность, которой подвергалась лодка, не осталась незамеченной на берегу. На палубе парохода стояли капитан и вся команда. На берегу, несмотря на проливной дождь, толпился народ — большей частью лодочники, вытащившие свои лодки далеко на сушу, чтобы предохранить их от бурного прибоя. Они кричали, переговариваясь друг с другом, смотрели на погибающий бот, но никто и не думал о помощи, считая ее невозможной.

На веранду вышел Эрвальд. Он искал друга в его комнате и очень удивился, найдя его здесь. Зоннек быстро обернулся.

— Ты от Зинаиды? Узнал ты, наконец, что произошло в Мальсбурге?

— Да, я потом тебе расскажу, — уклончиво ответил Рейнгард, медленно подходя.

— Как чувствует себя Зинаида? — озабоченно спросила Эльза. — Можно мне, наконец, пройти к ней? Я сейчас…

— Не ходите, прошу вас, — остановил ее Рейнгард, — леди Марвуд очень взволнована; и я думаю, что при ее настроении ей приятнее быть одной.

Он подумал о признании, которое только что сделал Зинаиде; по крайней мере, в настоящую минуту следовало избавить ее от присутствия Эльзы. Молодая женщина посмотрела на него разочарованно, но муж поддержал его.

— Не ходи, Эльза! Подождем, что принесет нам следующий час; он может все переменить. Видишь там лодку, Рейнгард? Это бот из Мальсбурга; в нем Марвуд с Гартлеем.

Рейнгард взял подзорную трубу и через несколько минут молча возвратил ее. Их глаза встретились, и в них мелькнула одна и та же мысль. Действительно, это могло все переменить; казалось, судьба хотела вмешаться в дело. Эльза боязливо смотрела на озеро; мужчины вполголоса обменивались замечаниями, а лодочник время от времени вставлял свои пояснения.

— Должна же буря когда-нибудь кончиться, — сказал Зоннек. — Может быть, они продержатся до тех пор.

— Может быть, но я не думаю, — пробурчал лодочник. — Наше озеро что раз захватит, того уже не вернет.

— Наверно, оба англичанина, как спортсмены, хорошие пловцы, — заметил Эрвальд. — Это единственное спасение для них, если лодка перевернется, а этого надо ждать каждую минуту.

Лодочник пожал плечами.

— Не особенно-то это поможет им при таком волнении, если поблизости не окажется помощи. Да, наконец, у них еще ребенок.