Мираж

— Правду сказать, поездка в Берлин не доставила мне особенного удовольствия. Я не раз терял терпение во время этих бесплодных, неприятных переговоров. Если господа чиновники, не имеющие понятия о том, что делается в Африке, будут контролировать каждый мой шаг и я должен буду представлять каждое мое распоряжение, которое найду нужным сделать, на их мудрое усмотрение, то с благодарностью откажусь от предложенной чести. Если я несу на себе полную ответственность, то пусть мне дадут и самостоятельность. Или они признают за мной это право, или я швырну им под ноги все их предложения. Я откровенно высказал им это, и, вероятно, дело тем и кончится; я готов прервать переговоры.

Он говорил с крайним раздражением. Зоннек неодобрительно покачал головой.

— Не можешь ты обойтись без этого «или — или»! Я, собственно, опасался, что вы из-за этого разойдетесь; ты слишком несдержан и горяч для таких переговоров. Впрочем, ты прав, не позволяя связать себе руки; такая натура, как твоя, не выносит стеснения, да, кроме того, перед тобой немало других дорог. Ты знаешь мое отношение к здешнему двору?

— Знаю. Ты на днях получил дворянство, я еще не поздравил тебя.

Лотарь равнодушно пожал плечами.

— Мне хотели показать, что признают мои заслуги, и теперь, когда я отказался от деятельности, для этого не было другого средства. Дворянство я ценю так — же мало, как и ты. Третьего дня, когда я был во дворце, речь шла главным образом о тебе. Герцог чрезвычайно интересуется тобой и желает познакомиться. Стоит тебе захотеть, и для тебя сделают все, что угодно. Мы еще поговорим с тобой об этом.

— Только не сегодня! Ты, конечно, не в таком настроении, чтобы заниматься подобными делами.

— Нет, не сегодня, — согласился Зоннек, и его глаза заблестели. — Ты должен примириться с тем, что сегодня друг уступит место жениху. Кто бы мог подумать, что я опережу тебя на этом пути. Раньше или позже ты, конечно, последуешь моему примеру.

— Нет!

Это слово было произнесено так сурово и решительно, что Зоннек остановился озадаченный, но потом засмеялся.

— Ах, да, ведь ты — ненавистник брака! Ну, пока тебе придется играть только роль шафера невесты на моей свадьбе. Гельмрейх после последнего припадка не выходит из комнаты и не может ехать в церковь, следовательно, обязанность вести невесту падает на тебя.

— Если ты непременно желаешь…

— Разумеется, желаю! Ты ведь самый близкий мне человек. Однако, что это за тон, Рейнгард? Признайся, ты ревнуешь!

— Я? — резко и порывисто спросил Эрвальд. — Что ты выдумываешь!

— Конечно, ревнуешь! Ты не можешь простить мне мою женитьбу; ты хочешь быть везде единодержавным владыкой, и по отношению ко мне — тоже, да до сих пор так и было. Теперь тебе придется разделить власть; половина царства впредь принадлежит моей Эльзе. Намотай это себе на ус.

В словах всегда серьезного Зоннека слышалась почти шаловливая шутка. Рейнгард не возражал против упрека, а с каким-то странным выражением смотрел на друга и вдруг бросился ему на шею.

— Прости, Лотарь! Ты знаешь, что я от души рад твоему счастью, что я безгранично люблю тебя!

— Мой милый мальчик! — тихо сказал Лотарь, невольно называя его так, как привык в прежние годы. — Я знаю это, и тебе нечего так бурно просить прощения. Если даже между нами станет теперь этот брак, а потом разлука, мы все-таки останемся теми, кем были всегда — верными друзьями.

— Верными друзьями! — повторил Рейнгард, выпуская его из объятий. — Вот и экипаж! Едем, Лотарь… на твою свадьбу! — И, обвив рукой плечи друга, он повел его вниз.

Старинный готический храм в Кронсберге был переполнен народом. Венчание должно было совершиться безо всякого торжества и в присутствии лишь немногих свидетелей, но день и час стали известны, и почти все курортное общество оказалось в церкви. Всем хотелось видеть знаменитого путешественника в роли жениха, а особенно интересно было посмотреть на его невесту, которая до сих пор оставалась невидимкой; кроме того, было известно, что Рейнгард Эрвальд приедет на свадьбу друга; хотя он и жил здесь весной, но тогда Кронсберг был еще пуст, и из теперешнего общества никто его не видел. Словом, в церкви царило напряженное ожидание, и торжество, которое должно было совершиться в самом тесном кругу, обратилось таким образом в публичный акт.

Загремел орган, и жених вошел в церковь в сопровождении адъютанта герцога в качестве заместителя последнего. Внимание публики разделилось между ним и леди Марвуд, явившейся в ослепительном туалете. В группе, собравшейся перед алтарем, виднелась и всем знакомая фигура доктора Бертрама. Все взоры обратились на ризницу, в дверях которой показалась белая фигура невесты под руку с Эрвальдом.

Шепот удивления пробежал по церкви, когда эта пара вышла из полутемной ризницы на яркий солнечный свет, заливавший храм. Все ожидали увидеть простенькую девушку, робкую и застенчивую, олицетворенное смирение и преданность будущему супругу, и вдруг такая неожиданность!

Эльза фон Бернрид в подвенечном наряде была совсем иной, чем в монашески простом одеянии, на которое до сих пор обрекала ее воля деда. В ее высокой, стройной фигуре в белом атласном платье с длинным шуршащим шлейфом, при всей ее девичьей грации, было что-то царственное. Лицо, обрамленное воздушными волнами вуали, было, правда, слишком серьезно для молодой невесты, но поражало красотой только что распустившегося цветка; белокурые косы, на которых лежал венок, имели легкий красноватый отлив и блестели, как золото, когда на них падал луч солнца; чудесные темно-голубые глаза, большие, широко раскрытые, смотрели безо всякой робости и смущения. Да, выбор Зоннека был понятен!

Если внешность невесты оказалась для присутствующих сюрпризом, то ее шафер, напротив, совершенно соответствовал составившемуся о нем представлению. Именно таким и должен был оказаться человек, об энергии и смелости которого ходили невероятные слухи. Высокая, сильная фигура, покрытое коричневым загаром лицо с блестящими темными глазами, гордое сознание собственной силы, выражавшееся в его манере держаться и придававшее ему нечто повелительное — все соответствовало образу, который рисовало возбужденное рассказами воображение.

И его лицо было серьезным, почти мрачным; его черты казались вылитыми из бронзы. Ни один мускул не дрогнул в них, в то время как он галантно вел невесту к алтарю. Всем невольно пришло в голову, что эти двое людей как нельзя более подходят друг к другу по силе и красоте; эту мысль ясно выражали взгляды дам и их перешептыванья, и в первый раз публика критически взглянула на мужчину с седыми волосами, ожидавшего у алтаря молоденькую невесту.

Эльза ничего не видела и не слышала; ее глаза и уши лишь машинально воспринимали впечатления, она не отдавала себе в них отчета. Переполненная церковь, высокие, готические своды, широкие золотые полосы солнечного света, лившегося в окна, — все это мелькало перед ней, как в тумане, и звуки органа, мощно гремевшего под сводами, доносились до нее как будто издалека. Точно какая-то вуаль опустилась на ее душу, и все окружающее казалось ей сквозь нее нереальным. Она чувствовала только одно: темную, таинственную силу, исходившую от человека, шедшего рядом с ней, непонятный страх, который внушала ей его близость, и короткий путь от ризницы до алтаря показался ей бесконечным.

Зоннек двинулся ей навстречу, снял ее руку с руки друга и повел ее вверх по ступеням к алтарю; они опустились на колени. Эльза, как во сне, слышала слова священника, почувствовала, как ее руку вложили в руку Лотаря, потом прозвучало связывающее их «да», и они были соединены навеки.

— Моя жена! — тихо, с глубоким чувством прошептал Лотарь.

Зинаида обняла Эльзу, адъютант и другие мужчины подошли с поздравлениями. Потом раздался голос Эрвальда, подошедшего к ней последним:

— Позвольте мне поздравить вас и пожелать вам счастья.

Голос был спокоен и сдержан, как и лицо говорящего. Он наклонился и коснулся губами перчатки молодой женщины; но когда он поднимал голову, их глаза встретились, и Эльзе показалось, будто перед ней вспыхнул яркий, резкий свет, от которого ей стало больно. Это длилось одно мгновение; потом свет погас, осталось только ощущение глухой боли. Муж подал ей руку и вывел из церкви; экипаж повез новобрачных в Бурггейм.

27

Вечером вилла леди Марвуд сияла огнями, потому что это был ее приемный день. После венчания в Бурггейме гостям был предложен только завтрак, и Зинаида, которой необходимо было чем-нибудь «заполнить» время до вечера, отправилась с большой компанией на экскурсию; по ее приглашению и Эрвальд принял в ней участие. Окруженная толпой верных рыцарей, она поскакала в горы и вернулась домой лишь незадолго до начала приема; у нее едва хватило времени, чтобы переменить амазонку на вечернее платье.

Сегодня гостей миледи ожидало удовольствие познакомиться с «героем пустыни», которого они видели в церкви. Вокруг Эрвальда теснились приглашенные, его осыпали комплиментами, он был центром общества наравне с прекрасной хозяйкой дома.

Его находили очень приятным человеком, и, действительно, Рейнгард был в прекрасном расположении духа. Обычно он был сдержан в незнакомом обществе и не удостаивал разговором первых встречных; сегодня же он был доступен для всех. Во время экскурсии в горы он был бурно весел, а теперь соперничал с леди Марвуд в красноречии.

В одной из боковых комнат стоял Бертрам, беседуя с двумя молодыми людьми, принадлежавшими к штату Зинаиды, — элегантными аристократами-шалопаями, приехавшими в Кронсберг потому, что ездить сюда было в моде, и усердно убивавшими время. Разумеется, и они были сегодня в церкви и теперь старались выведать от доктора какие-либо подробности о новобрачных, чтобы утром заняться их распространением у источника.

— Мы все были поражены, — сказал один, самодовольно крутя усики. — Невеста — совершеннейшая красавица и произведет фурор в обществе. Кто бы мог подумать, что старый чудак прячет в своем Бурггейме такое сокровище! Вы-то знали это, доктор, и ни слова не сказали нам, злодей!

— Не было повода говорить об этом, господин фон Верден, — спокойно возразил Бертрам. — Профессор, действительно, ревниво оберегал внучку от посторонних глаз, и Бурггейм недоступен для посетителей.

— Это мы знаем из опыта, — заметил другой. — На днях мы совершенно случайно попали туда и только хотели заглянуть сквозь решетку, как тут же появился, бешено лая, огромный пес и встал в такую угрожающую позицию, что мы поскорее обратились в бегство. Но надо надеяться, что Зоннек введет жену в общество и не станет прятать ее от света, как неразумный дедушка.

— Едва ли; он недолюбливает так называемый большой свет, а нынешним летом ради полного выздоровления я предписал ему уединенную жизнь.

Это известие, казалось, очень разочаровало барона; чтобы утешить товарища, Верден сказал:

— Во всяком случае с женой его можно будет видеть у леди Марвуд; они, кажется, большие друзья. Миледи, как магнит, притягивает к себе все, что есть в обществе интересного. Вот и этот африканец, Эрвальд, нигде не показывался, но, разумеется, и он здесь. Какой это был сюрприз, когда герой пустыни вдруг оказался уроженцем Кронсберга!

— А вы уже знаете это? — спросил Бертрам. — Я сам только сегодня узнал об этом, когда ему пришлось подписываться в качестве свидетеля при заключении гражданского брака.

— Мы все знаем! — самодовольно объявил барон. — Кронсберг должен гордиться своим знаменитым сыном. Я сказал это Эрвальду, но он засмеялся и ответил, что кронсбергцы оказались недостойными этой чести, потому что предали его анафеме за его необузданность.

— Сегодня мы видели образчик его необузданности во время прогулки, — заметил Верден. — Можно было заранее предполагать, что такой человек как Эрвальд должен хорошо ездить, но отчаянно смелая штука, которую он проделал, превзошла всякие ожидания. Когда он помчался в пропасть по крутому склону, все вскрикнули от ужаса. Да и в самом деле казалось, будто он намеренно хочет сломать себе шею. Но он только смеялся и подшучивал над нашим испугом.

Бертрам промолчал. Он тоже заметил возбужденное настроение Эрвальда в течение всего этого дня.

Разговор оборвался, потому что в комнату вошел тот, о ком говорили. Он, очевидно, искал доктора. Молодые франты тотчас пристали к нему, желая втянуть «смелого пионера культуры Африки» в разговор о его культурной миссии, но Эрвальд не чувствовал к этому расположения; его губы насмешливо вздрагивали, когда он проговорил:

— Вы очень любезны, господа, но я вынужден на этот раз отказаться от интересной беседы; леди Марвуд просит вас в салон. Там затевают заняться музыкой и рассчитывают на вас.

Это было другое дело: приказание миледи! Франты буквально бросились из комнаты.

Рейнгард поглядел им вслед и, презрительно пожав плечами, произнес вполголоса:

— И с таким народцем тратить время! Они даже не замечают, что над ними смеются. Я не понимаю леди Марвуд, как она терпит около себя таких пошлых фатов? Прежде такие ей не нравились.

— И теперь не нравятся, — ответил Бертрам, — но она чувствует потребность окружать себя по возможности многочисленным обществом, а при этом не приходится быть особенно разборчивой; нельзя же иметь вокруг себя одних знаменитостей вроде «смелого пионера культуры Африки».

— Не злите меня! — вспылил Эрвальд. — Эти проклятые хлесткие слова я слышал сегодня, по меньшей мере, дюжину раз. Все, кажется, выучили их наизусть! Исследование Африки теперь в моде, и мы страдаем от модной глупости, куда бы ни показали нос.

— Чего же так гневаться? Прежде вы, самое большее, смеялись над такими вещами, а теперь они вас бесят. Сегодня вы вообще в каком-то странном настроении. Верден рассказывал мне, как вы напугали все общество на прогулке.

— Эти господа воображают, что умеют ездить верхом, если франтовски держатся в седле да галопируют по ровной дороге, — насмешливо сказал Рейнгард. — Я дал им несколько иное понятие об этом искусстве.

— И чуть не свернули себе шеи. Мчаться во весь дух вниз по крутому склону это — сумасшествие. Если бы ваше всегдашнее неслыханное счастье не предохранило вас от падения…

— То не велика была бы беда, — договорил Эрвальд, бросаясь в кресло и откидывая волосы с влажного лба. — Я был бы очень рад.

Озадаченный Бертрам молча и пытливо посмотрел на него. Комната за последние несколько минут опустела, потому что в салоне вдруг раздался тенор Вердена, певшего дуэтом с какой-то дамой; это привлекло всех туда, и доктор с Эрвальдом остались одни.

— Кажется, леди Марвуд заразила вас своим нервным расстройством, — заговорил Бертрам садясь, — а между тем у вас, слава Богу, еще нет «нервов».

— По крайней мере, в вашем смысле. Впрочем, леди Марвуд, по-видимому, в превосходнейшем настроении; она блещет весельем и любезностью.

— Да, морфий делает свое дело. Она продолжает прибегать к нему, несмотря на мое запрещение; она знает, что это — яд, но с открытыми глазами стремится в пропасть.

— Вы так серьезно смотрите на это? — спросил Рейнгард, становясь внимательнее. — Когда я уезжал, вы надеялись на полный успех лечения.

— Потому что рассчитывал, что она будет следовать моим советам, которые сводятся главным образом к спокойствию и уединению. Сначала она, действительно, слушалась, но с тех пор, как начался сезон, бросилась в водоворот всевозможных развлечений. Возьмите, например, сегодняшний день. Утром — прогулка у источника, когда миледи принимает поклонение всех своих почитателей; потом она несколько часов разъезжала с визитами; в полдень — свадьба Зоннека; не успели мы вернуться из Бурггейма, как она бросается на лошадь и летит с целой свитой кавалеров в горы; наконец, этот вечер, а ночью, конечно, сна и в помине нет; тут в дело пускаются самые сильные наркотические средства, чтобы заснуть хотя бы часа на два. Если так будет продолжаться еще с полгода, то ей конец, и какой конец!

Эрвальд слушал ошеломленный. И его ввели в заблуждение сияющая внешность этой красивой женщины, ее заразительная веселость и жизнерадостность.

— Неужели вы не можете заставить ее слушаться? — торопливо спросил он. — Ваш авторитет…

— В данном случае бессилен. Я прямо сказал ей, куда ведет такая жизнь, был откровенен до жестокости, но тут ничто не помогает — ни увещания, ни угрозы; я получаю от нее такие ответы, как сейчас от вас: «Что за беда? Чем скорее, тем лучше!». Но то, что у вас представляет только минутный упадок духа, с которым ваша энергичная натура справится через какой-нибудь час, у нее совершенно серьезно. Только умереть-то не так легко, как она думает, и ее нервное расстройство грозит самым худшим, что только может быть, — сумасшествием или самоубийством.

— Господи, доктор! — воскликнул Рейнгард бледнея. — Ведь это — ужасное пророчество!

— Которое исполнится, если только леди Марвуд не спасет кто-нибудь в последнюю минуту. Я просил Зоннека употребить свое влияние, и он пробовал, но безуспешно; она уже не слушает и его. Тут я вспомнил о вас.

— Обо мне? — спросил Рейнгард смущенно, почти с недовольством. — Как это вам пришло в голову?

— Я был вашим секундантом на дуэли с Марвудом, и для меня не тайна, что послужило для нее поводом; он видел в вас серьезное препятствие для своего сватовства и имел на это основание. В Каире говорили о предпочтении, которое оказывает вам Зинаида фон Осмар. Что встало между вами потом, вам лучше знать, но я придерживаюсь мнения, что вы — единственный человек, который может еще оказать влияние на леди Марвуд.

Эрвальд, скрестив руки, мрачно смотрел в пол. Наконец он проговорил вполголоса:

— Вы ошибаетесь, Бертрам. Это прошло… давно уже прошло.

— А все-таки можно было бы попытаться. Ах, если бы вы хоть раз увидели эту женщину такой, какой я часто вижу ее, когда маска спадает с ее лица и она, совершенно разбитая, борется со страданиями, которые представляют уже начало конца! Больно видеть, как такая прекрасная, богато одаренная женщина неуклонно стремится к гибели. Прежде чем разувериться в ее выздоровлении, я хотел, по крайней мере, попробовать последнее средство, то есть призвать на помощь вас. Теперь поступайте как знаете.

Рейнгард ничего не ответил.

Тогда доктор оставил этот разговор и сказал уже обыкновенным веселым тоном:

— Сущая благодать, если человек обладает талантом легко относиться к жизни! У меня он всегда был, и я постараюсь так же воспитать и своих мальчиков. Однако, что это за шум в салоне? А! Миледи сама идет к роялю. Пойдемте, Эрвальд! Вы не должны пропускать это. Она очень редко снисходит на просьбы, но Зоннек говорит, что она играет удивительно.

Действительно, в салоне все пришло в движение. Зинаида, уступая бурным просьбам, подошла к роялю; его тотчас обступили тесным кругом. В комнате воцарилась глубокая тишина.

Леди Марвуд в самом деле играла хорошо, не как салонная пианистка, а как артистка, причем никогда не играла чего-нибудь заученного, а тут же фантазировала. Это было опьяняющее море звуков, море неспокойное, бушующее; оно билось и металось, вечно изменяясь, то всплескивая в радостном восторге, то издавая стоны в мрачной тоске.

В толпе у рояля послышалось легкое движение; Верден и барон вежливо посторонились, пропуская Эрвальда. Зинаида мельком бросила взгляд в его сторону, но продолжала играть.

Из-под ее пальцев лились звуки, полные знойной страсти, но среди них начало выделяться что-то такое, что, собственно говоря, нельзя было назвать даже мелодией, а именно странный, чуждый напев, бесконечно однообразный и бесконечно тоскливый, состоящий все из одних и тех же звуков. Сначала он выплывал отдельными, разрозненными нотами и снова тонул в море других звуков, но потом стал выступать все яснее, определеннее и, наконец, восторжествовал надо всем и зазвучал перед изумленными слушателями, как голос из другого мира.

Только двое из присутствующих понимали его язык; им была знакома эта мелодия, и когда она раздалась теперь, спустя много времени, для этих двух людей исчез ярко освещенный, наполненный людьми салон, и перед их глазами всплыла другая картина. Поверхность широкой реки сверкала в лучах догорающего дня; на противоположном берегу высились пальмы и медленно двигалась длинная вереница верблюдов, рисовавшихся резкими черными силуэтами на светлом вечернем небе; над пустыней спускались мягкие, серые сумерки; с барки, бесшумно плывшей по мерцающим волнам, неслась древняя мелодия, однообразная и тоскливая, звучавшая здесь уже тысячи лет тому назад. Песня доносилась до сада, где счастливая молодая девушка с темными, жаждущими глазами опустила голову на грудь любимого человека, а этот человек, нагнувшись к ней, собирался произнести слово, которое должно было соединить их на всю жизнь. Песня тихо замирала вдали, а в мягких, мечтательных сумерках реяло то, о чем они мечтали, — безграничное счастье, приближавшееся к ним на своих сверкающих крыльях.

Песня внезапно оборвалась режущим ухо диссонансом; ее заглушили такие резкие, дикие звуки, что слушатели вздрогнули от испуга; фантазия закончилась шумным фортиссимо.

Леди Марвуд встала. Ее окружили, осыпая выражениями восторга; ее игру находили оригинальной, ослепительной, гениальной, у ценителей не хватало слов для выражения чувств. Зинаида улыбалась, но в улыбке проскальзывала горькая насмешка. Неужели эти люди воображали, что она играла для них? Человек, к которому относилась ее игра, ни словом не выразил восторга и не подошел к ней; он стоял на прежнем месте и точно очнулся ото сна, когда Бертрам, стоявший сзади, проговорил вполголоса:

— Ее игра — это она сама: нервная, болезненно возбужденная. Что за резкие переходы и какой дикий финал! Ничего не поймешь!

— Да, вы не поймете, — серьезно возразил Рейнгард. — Но вы правы… — Он остановился, встретив предостерегающий взгляд доктора, и тихо прибавил: — Я попробую.

28

Было уже поздно, и гости леди Марвуд начали расходиться; блестящие приемные комнаты постепенно пустели и замолкали. Зинаида шла через салон, когда Рейнгард подошел к ней, чтобы проститься.

— Могу ли я прийти к вам завтра около полудня, миледи? — спросил он, понижая голос.

Она посмотрела на него с удивлением.

— К чему такие церемонии? Никакого предупреждения нe нужно; я всегда вам рада.

— Но едва ли я могу рассчитывать застать вас одну, а я прошу именно об этой милости.

— Одну? Разве у нас с вами есть еще что сказать друг другу? — спросила Зинаида с горькой насмешкой.

— Может быть, и есть. Вы позволите мне надеяться, что исполните мою просьбу?

— Если вы так торжественно требуете этого, то я, так и быть, дам вам аудиенцию. Но ведь это можно сделать и сегодня; через четверть часа все уйдут, и я буду одна.

Рейнгард взглянул на часы — они показывали двенадцать.

— Не лучше ли было бы завтра, миледи?

— Нет; кто знает, буду ли я завтра одна. Сегодня же нам никто не помешает. Оставайтесь!

Она опять говорила шаловливым, повелительным тоном, который выработался у леди Марвуд в общении с окружающими, хотя Рейнгард слышал его впервые. Он с поклоном отошел, но его глаза продолжали следить за красивой женщиной, снова обратившейся к другим гостям.