Царь-гора

— Вот ему. Бернгарт чекистам ничего не сказал, а уж эти умели выпытывать. С профаном же ему вовсе скучно было разговаривать. Послал он Рериха далеко и надолго, вот и весь разговор. А тот взял и пошел далеко и надолго. Только не туда. Он из Уймонской долины отправился на Бухтарму. Там, в Бухтарме, у беглых и у кержаков было свое как бы Беловодье. Земля свободы и справедливости. Но к истинному Беловодью она, разумется, не имеет отношения. Вот сравни — тень от яблока и само яблоко. Да?

— Ну, — неопределенно произнес Федор. — А где истинное?

Толик задумался, по-умному почесывая пальцем нос.

— Это нам пока неизвестно. Но имеется предположение, частично подтвержденное. Партизанская республика Бернгарта занимала весь южный Горный Алтай, от Белухи до Чихачева. А ставка у него, с середины девятнадцатого года, была в Курае, это немного выше по тракту. И последняя его база, когда он засел в горах и конфликтовал с советами — так называемый белобандитский мятеж, — была где-то здесь, на Курайском хребте. Это самый высокий на Алтае и самый красивый. Его называют «цветные горы» — из-за альпийских лугов. Видишь, сколько тут цветов. Через три недели будет еще больше. Рай для экспрессиониста. Или импрессиониста. Черт, все время их путаю.

Действительно, вокруг, в обе стороны от тропинки, волновалось море цветов самых разных форм и оттенков. Сравнить это можно было с гигантской клумбой, где гектар-другой засажен сине-голубыми цветами, соседний участок — ярко-оранжевыми, третий пурпурными и так далее. От богатства всех цветов радуги, раскрасивших луга, у Федора захватывало дух и возникало ощущение, что они каким-то образом и, естественно, совершенно незаслуженно вдруг попали в настоящий, когда-то потерянный рай, где Адам и Ева ходили нагими, никого этим не шокируя, и запросто разговаривали с Богом, что в общем тоже никого не удивляло в те блаженные времена.

Олежек возбужденно таращил глаза и, тыча пальцем, спрашивал:

— А эти как называются?..

Толик снисходительно ухмылялся и отвечал с видом ученого Паганеля:

— Эти синие — водосбор, по-латыни аквилегиус… Оранжевые — алтайские жарки, они же — азиатские купальницы… Ну, это фиалки… Первоцветы уже отцвели, они розовые. Примулы — те красные. Белые мелкие — дикая герань, покрупнее — ветренницы… Горечавка тоже синяя, вон она, мелкая… Змееголовники…Слушай, отстань от меня, нашел тоже ботаника.

Машина поднялась еще метров на сто по извилистой дороге. Впереди растеклось обширное стадо овец. Вместо пастуха и собак его сторожили три яка-бугая, заросшие мощной шерстью до самых бровей, из-за чего казались сильно насупленными.

— Летнее пастбище, — объяснил Толик. — Мы на высоте примерно двух с половиной километров над уровнем моря.

Федор посмотрел назад и едва не ахнул от поразившей его картины. Как на ладони, открывалась Курайская степь, пересеченная белой ниткой Чуи и рядом с ней темной — Чуйского тракта. За степью, как заградотряд, стояли, сомкнув ряды, снежные пики Северо-Чуйского хребта. «Красота в своем чистом, первозданном виде всегда изумляет», — подумал Федор, но почему она еще и тревожит, заставляет нервно трепетать нежную и тонкую струну где-то глубоко в душе? Он вспомнил рисунки Аглаи — в них были покой и умиротворение. А здесь совсем наоборот, величие недоступных гор словно бередило старую рану, полученную неизвестно когда и от чего, а может, и от кого. Но все же и в рисунках, и в гордой натуре ощущалось нечто очень близкое, родственное. Может быть, как раз то, что и там и здесь отсутствующий в пейзаже человек был смыслом существования этих бесконечно совершенных природных форм.

От таких мыслей Федора посетила легкая грусть, и прогонять ее от себя продолжением нелепого разговора о взаимоотношениях советской власти с красно-белым партизаном Бернгартом ему не хотелось.

Машина рассекла надвое неповоротливое стадо овец и под хмурыми взглядами яков двинулась по бездорожью вдоль хребта. Не проходило и минуты, чтобы они не ныряли в ложбины, пологие овраги и распадки, не объезжали крупные камни и взгорки. После нескольких километров тряской езды Федор начал ощущать неприятную пустоту в голове и тоску по ровной дороге. Внезапно путь преградила широкая крупно-каменистая осыпь, под которой звенел невидимый ручей. Толик принялся уверять, что переехать ее ничего не стоит, но Евгений Петрович не захотел рисковать своим железом и повернул на подъем. Машина пошла вдоль ручья, круто в гору, а через сотню метров стало ясно, что дальше на колесах не проехать — езда начинала напоминать экстремальный вид спорта. Евгений Петрович, взопревший от напряжения и ручного управления, загнал джип в овраг, заглушил двигатель и сказал:

— Ну все, теперь пешком.

Он уткнулся в карту, Олежек с Толиком, посвистывая, бодро взвалили на себя рюкзаки из багажника с продуктами и палаткой. Федор, разминая ноги, дошел до осыпи, перепрыгнул с камня на камень и сел на корточки, чтобы увидеть под валунами ручей. Но сколько ни вглядывался в темноту между камнями, заметил лишь неясное движение внизу. Вдруг рядом, почти что из-под ног раздалось тонкое недовольное верезжание, как если бы начал гневаться домашний кролик. Федор от неожиданности не удержал равновесие и завалился набок, цепляясь за камень. Сзади раздался хохот — Толик и Олежек потешались над его испугом. Федор поднялся на ноги, огляделся, но ругающегося существа не обнаружил.

— Это пищуха, — разъяснил Толик, — размером чуть больше крысы. Их тут много.

Федор молча вытащил из машины свой рюкзак и осведомился у Попутчика:

— Камо грядеши?

Евгений Петрович дружелюбно посмотрел на него и сказал:

— Если уж вы решили перейти на старославянский, то следовало спросить «Камо грядем?» Без вас троих я, как вы понимаете, никуда не гряду. А идем мы туда.

Он показал рукой направление через ручей, параллельно горному хребту.

— За машину не боитесь?

— Здесь народу мало бывает, — сказал Толик. — Только пастухи.

— И медведи, — широко улыбнулся Олежек.

Перейдя каменный ручей, они зашагали по мелкотравью, местами сменявшемуся на ковыльный покров. Впереди и чуть внизу виднелся участок негустого кедрового леса. У самой границы его Федор приметил замершего лося, чутко и настороженно поводившего мордой. Уловив незнакомые запахи, зверь тряхнул головой с небольшими еще рогами и одним прыжком скрылся с глаз. Было жарко, несмотря на то что солнце закрывали облака, казавшиеся в горах очень близкими. Евгений Петрович со своей поклажей шел впереди, за ним трусили «беловодцы», тихо переговаривавшиеся. Федор двигался последним, рассеянно внимая окружающей красоте. Его интересовал вопрос, куда все-таки они идут и что ищут. Разумеется, не Беловодье было на уме у Попутчика. Может быть, размышлял Федор, он разыскивает ту самую базу Бернгарта, где тот скрывался от длинной руки советской власти. Возможно, Евгений Петрович надеялся найти там какие-то следы, знаки и шифры, в которых Бернгарт запечатлел свою тайну. Относительно же роли «беловодцев» в этом путешествии Федор не имел даже предположений. И сколько ни присматривался к Толику и Олежеку, вывод был один: эти недотепы тоже не догадываются, для чего они понадобились своему «достоверному источнику». Слишком уж наивной была их уверенность, что в этом походе им откроются тайные пути, ведущие в сокровенную землю белых вод, заповедную страну мудрецов.

— …Беловодье притягивает к себе имеющих духовную жажду, тех, кто неудовлетворен этим миром, профанной и пошлой реальностью.

— А? — Федор очнулся от своих мыслей. В глубокой задумчивости он не заметил, как Толик, повернувшись к нему, снова поднял излюбленную тему.

— Я говорю, человек однажды начинает осознавать себя ищущим, духовно жаждущим. Тогда он открывает свое сердце зову неведомого и стучится в двери сокрытого.

— Вот чего я не понимаю, — сказал Федор, — так это как он узнает, что стучит в двери Беловодья, а не, допустим, воображаемые двери женевского банка, где неким волшебным образом у него завелся солидный счет? — И пояснил: — Я это спрашиваю потому, что в некоторых случаях деньги, видимо, помогают унять духовную жажду.

— Ну, если ты так ставишь вопрос… — обиделся Толик. — На таком уровне я разговаривать не намерен.

— Он же не ищущий, а профан, — хмыкнул Олежек, обернувшись.

— Ладно, поставлю вопрос иначе, — уступил Федор, — на другом уровне. Откуда наш гипотетический ищущий знает, что это двери Беловодья, а не ворота, например, Асгарда? Или, уж не знаю, Царства небесного?

— Ну, это же просто, — сказал Толик. — Все религии мира имеют одну духовную сущность, это всего лишь разные пути, расходящиеся из одной точки — точки сокровенного знания. Беловодье и есть эта точка. Беловодье — не религия, это извечная мудрость, в которой содержится истинная суть мира и природа вещей. Человек должен стремиться к совершенству, отринуть все земные цепи, тяготящие его, освободить свой дух, пробудить духовное око. Вот это все и есть — путь в Беловодье. Только ищущий войдет в него, а профана оно не пустит.

Федор сейчас же ощутил себя самым невежественным и бездуховным профаном, радуясь, что Беловодье не откроет ему свои двери.

— Чего ухмыляешься? — спросил Толик.

— Да так, вспомнил одну знакомую. Вот ты тут говорил о земных цепях и так далее, а она мечтает нарожать кучу детей и всю жизнь убирать лошадиный навоз. Странная, правда?

— Да уж. — Толик вдумчиво почесал нос. — Безнадежный случай. Но вообще… кто знает. Может, и она когда-нибудь пробудится от своего темного сна.

— А вот еще, — продолжал Федор, — один мой приятель очень сильно не любит п…ров. Ну просто с цепи срывается, когда видит их. Странный, да? Настолько не думать о духовном и циклиться на такой ерунде.

— Этому бы приятелю да в морду, — громко фыркнул Олежек.

— Духовная закрепощенность, — кивнул Толик. — Но это поправимо.

До леса оставалось совсем немного, когда Евгений Петрович остановился, обнаружив в земле дыру, похожую на заброшенную штольню. В поперечнике она была метров трех, а глубину Толик определил, бросив камень.

— Метров пять-шесть.

Евгений Петрович посветил в дыру фонариком.

— Там могут быть боковые ответвления, — сказал он и сбросил со спины рюкзак, достал веревку. Посмотрев на Олежека, протянул ему конец: — Давай.

Олежек, в восторге от предстоящего, быстро обвязался веревкой и полез в дыру.

— Что вы хотите там найти? — недоумевал Федор. — Пещеры?

— Вот именно, — отозвался Попутчик, стравливая помалу веревку. — Очень меня интересуют пещеры, — промурлыкал он себе под нос.

— Значит ли это, — поинтересовался Федор, — что вам неизвестна точная цель похода?

— Цель мне совершенно точно известна. Неизвестно, где она локализуется, — ответил Попутчик, чем внес еще больше неясности во все предприятие.

— Ладно, говорите загадками сколько вам хочется, — сказал Федор и растянулся на траве, — в конце концов все равно не скроете.

— Верно. Так что любуйтесь видами, Федор Михалыч, дышите горным воздухом и не мучайте себя ненужными мыслями.

Толик смотрел на них удивленно, будто не понимал, о чем речь. На лице его было явственно написано: какие виды и какой горный воздух, когда все помыслы должны быть о сокровенном.

— Я же профан, — снизошел до объяснений Федор.

Толик, немного помрачнев, отвернулся.

Из дыры показалась голова Олежека, счастливо улыбающегося.

— Совсем ничего, — доложил он.

— Первый блин комом, — сказал Федор и первым направился к кедровнику, надеясь спрятаться там от солнца. За ним потянулись остальные.

В лесу устроили привал с обедом, говорили о разной чепухе, а Толик и Олежек устроили погоню с воплями за выбежавшим из-под корней дерева зверьком. Толик кричал, что это соболь, но в конце концов загнанный в дупло зверь оказался колонком.

— Из его хвоста делают кисточки для художников, — гордо сообщил Толик, как будто сам работал на фабрике кисточек.

Глядя на этих клоунов, Федор все сильнее убеждался в том, что Евгений Петрович личность куда более загадочная, чем сам Бернгарт, посвященный в мистические расклады мира.

Когда снова тронулись в путь, он вспомнил:

— Кстати, о пещерах. Не в этих ли горах в прошлом году нашли тайное поселение кержаков с этими… молельными черными квадратами?

— В этих, — с явным удовольствием ответил Олежек.

— Я думаю, эти кержаки — последние хранители истинного эзотерического древлеправославия, — с мрачным торжеством в голосе произнес Толик. — Неудивительно, что они скрылись в глубине гор и не желают выдавать свои тайны.

— Ну, если так, полагаю, за ними начнут охоту, — сказал Федор.

— Кто? — возмутились оба «беловодца».

— Тот, кто осознал себя духовно жаждущим, но еще не отринул земных цепей, — с такой же вдохновенной мрачностью пояснил он. — А может, просто позарятся на старообрядские иконы. Если их отмыть от копоти — на мировых аукционах с руками рвать будут.

— Отмыть?! Уничтожить тайные знаки черных квадратов! — Эта мысль до того поразила Толика, что он на своих ногах-ходулях ушел далеко вперед и долго шагал в одиночестве — переживал.

До самого вечера продвигались по верхнему краю высокогорных лесов, то выходя на цветущие луга, то опять вовлекаясь в сосново-кедровую тайгу. Евгений Петрович время от времени брался за мощный бинокль и подолгу разглядывал окрестности. Федор в эти минуты передышки созерцал снежные вершины и очень надеялся, что туда Попутчик их не потащит.

До темноты успели разбить палатку недалеко от бурной речки, вздувшейся от таяния горных снегов.

— У меня такое чувство, будто я уже неделю брожу по этим горам, как лунатик, — сказал Федор после ужина. — И завтра будет то же самое, и послезавтра. А потом мы заблудимся и умрем с голоду.

— Неужели неясно, что я ищу знак? — вскипел Евгений Петрович, тоже раздосадованный впустую прошедшим днем.

— Ну хоть скажите, как он выглядит, — попросил Федор, — может, мы тоже его поищем.

— Представления не имею.

— Ясно. Найди то, не знаю что, — проворчал Федор, заполз в палатку и закутался в одеяло.

Рано утром его растормошил напуганный Олежек.

— Чего тебе? — недовольно спросил Федор, открыв глаза. У другой стенки палатки похрапывал Попутчик.

— Толик пропал, — выдавил Олежек. — Наверно, утонул. Там реку разнесло.

Федор перекатился к выходу из палатки и выглянул. Река стала в полтора раза шире и бурлила раза в два злее. Седая от ледяной мути вода пенилась, пузырилась, точно кипела. До палатки ей оставалось не больше двух десятков метров, и расстояние на глазах сокращалось. Федор разбудил Евгения Петровича. Втроем впопыхах скомкали палатку, подхватили поклажу и перебрались подальше от разошедшегося не на шутку потока.

— Ну и где его искать? — кисло спросил Федор, сбросив на землю свой рюкзак и поклажу Толика. — Может, он в лес гулять пошел?

— Зачем? — бессмысленно таращился Олежек.

— Духовную жажду утолять, — процедил Федор.

Один Евгений Петрович проявлял хладнокровие. Не спеша повернувшись вокруг своей оси с биноклем у глаз, он сказал:

— Вещи оставим здесь, я пойду вверх по склону, Федор — спуститесь вниз вдоль реки, осмотрите берега. Ты, — он ткнул пальцем в Олежека, — походи по лесу, покричи, вдруг отзовется. Через час встречаемся здесь.

Они разошлись в стороны, но никаких следов Толика не обнаружили. Когда снова собрались, разделили между собой продукты, которые нес Толик, а вещи его взял Олежек.

— Оставь тут, — сказал ему Евгений Петрович, — твоему приятелю они уже вряд ли понадобятся.

— Я понесу, — заупрямился Олежек.

— Может, ему открылась дорога в Беловодье, — цинично хмыкнул Федор.

После унылого завтрака гуськом отправились в путь. Впрочем, унылым и квелым был только Олежек. Федор исподтишка наблюдал за Попутчиком. А тот обескураженным не выглядел, скорее наоборот. У Федора сложилось впечатление, будто Евгению Петровичу понравилось исчезновение Толика. Разумеется, он не показывал вида, и некоторую степень возбужденности можно было списать на чрезвычайное происшествие — если бы в ней не проглядывала чуточка азарта. Федор, однако, решил не придавать этому значения, чтобы не стать жертвой маниакальной идеи.

До середины дня они шагали по все тем же таежным перелескам и радужным альпийским лугам, иногда поднимались до каменистых взлобков, где царила скудная тундра с лишайниками и ползучим кустарником. Наконец забрели в кедровник, где решили передохнуть, и тут обнаружилась неприятность.

— А ведь мы были здесь вчера, — озираясь, немного нервно сказал Федор. — Я помню этот пень.

— Точно, — изумленно подхватил Олежек, — там впереди та опушка, где вчера обедали. Потом мы с Толиком колонка ловили, — с грустью добавил он и пошел проверять, на месте ли опушка.

Федор повернулся к Попутчику.

— И как это понимать?

Евгений Петрович вполне искренне пожал плечами.

— Видимо, когда искали этого болвана Толика, потеряли ориентиры. — Он задумался, теребя ощетинившийся за сутки подбородок. — Ну правильно. Как же я упустил это? Вчера мы подошли к той реке с запада, а сегодня, — он посмотрел на солнце, — идем на восток. Нам надо было идти вверх по реке искать брод, чтобы перейти ее.

Федор тоже задумался о том, почему никто из троих не сообразил этого раньше. Какое-то затмение нашло на всех из-за сгинувшего без следа «беловодца».

Вернулся Олежек еще более унылый.

— Нашел, — вздохнул он.