Двухгадюшник. Рассказы

— Петрович, Петрович, подъем, старый черт! У нас гости! — во весь голос заорал Женька.

— Кто?! Где?! Проверка что ли?!

Здоровенный небритый детина лет тридцати подскочил на соседней койке и, тараща в окно осовелые от сна глаза попытался натянуть на себя куртку с капитанскими погонами. Получалось плохо.

— Ха! Проверка! Кто же это попрется сюда за сотню километров проверять двух придурков? Зеньки-то разлепи!

— Ну ни хрена себе, — глубокомысленно изрек Петрович внимательно оглядев двор. — Эй, животное, ты откуда свалилось на нашу голову?

Как и следовало ожидать, животное промолчало, продолжая пощипывать травку.

Однако, похоже, настало время несколько прояснить возникшую ситуацию. Двое офицеров, утренний подъем которых мы только что наблюдали, не просто так дрыхли посреди степи, а выполняли ответственную боевую задачу. Оба они проходили службу в рядах славной испытательной части одного из российских полигонов в Казахстане и как раз сейчас дежурили на выносном измерительном пункте, расположенном за сотню километров от гарнизона.

Измерительные пункты, сокращенно ВИПы, как грибы натыканы на разном расстоянии от директрисы, по которой полигон запускает ракеты. Специально обученные воины-измерители несут на них службу, дабы засечь и измерить параметры движения пролетающей мимо ракеты. В благословенные советские времена гарнизон такого пункта состоял из нескольких десятков солдат и десятка офицеров, а на самом ВИПе было все, что душе угодно: военторговский ларек, библиотека, лен. комната с замполитом и прочие чудеса армейской цивилизации.

С приходом перестройки, неожиданно превратившейся сперва в перестрелку, а потом в дикий капитализм и развал всего и вся, изменилась и жизнь на ВИПах. Сначала исчезли лен. комнаты и замполиты, вслед за ними пропали изведенные полудикими солдатами нерусских национальностей на туалетную бумагу библиотеки, потом и сами нерусские солдаты подались на свои независимые родины, а с их уходом перестал приезжать военторговский ларек — не окупался бензин. На ВИПах остались одни офицеры — тем бежать было некуда.

Вскоре на полигоне начались проблемы с соляркой, и гонять машину за офицерами на ВИПы стало невозможно. Правда, в нашей Великой и Могучей, Краснознаменной и так далее, такие вопросы решаются просто, даже очень просто.

— Нет солярки каждый день возить этих раздолбаев на ВИПы? — удивленно спросил начальник полигона у командира испытательной части. — А вы что вчера из детского сада выпустились? Не делайте удивленное жизнью лицо! Поделите своих эфиопов на две части, и пусть дежурят там посменно, скажем по две недели! Раз в две недели съездить у вас солярки хватит?

— Хватит, — промямлил командир испытательной части, преданно глядя в глаза начальства. И вопрос был решен. Правда, время показало, что начальники были чересчур оптимистичны, оценивая количество солярки, которое не успевали разворовать в службе ГСМ. А может ребята из службы, со временем накопили больше опыта и стали воровать проворнее. В общем, смена раз в две недели получалась не часто, гораздо чаще она получалась раз в месяц.

С тех пор в жизни офицеров испытательной части, с легкой руки командира прозванных випингами, началась новая эра. Они уезжали на свои ВИПы, как моряки Колумба в трудное и опасное плавание, никогда заранее не знали когда доведется вернуться обратно в городок, хватит ли выданной на смену пищи, не заметет ли буран дороги, не устроят ли налет на ВИП дикие казахи — охотники за металлом. И провожали их так же как моряков Колумба: в голос рыдали жены, у кого они были, боевые друзья, сурово сдвинув брови, поднимали стопки за удачу, а командир ласково называл их то «сынками», то «засранцами». А вечером дня отъезда прибывали сменившиеся с ВИПов и городок дрожал от дикого загула ошалевших после степного сидения офицеров. Так и жили: две недели отрывались на полную катушку в городке, выползая, если получалось после ночного буйства, только на утренние построения, потом уезжали в степь, где от скуки и безделья литрами глушили выделенный для протирки оптики спирт, отгоняли кочующих, где придется, диких казахов и палили из автоматов по стадам сайги. Вскоре в ряды випингов командование начало ссылать неугодных офицеров, слишком много пьющих или слишком много говорящих. Испытательную часть народная молва метко переименовала в исправительную.

Ну вот теперь мы с полным правом можем вернуться к нашим героям. В описываемое время как раз подходила к концу третья неделя их степной отсидки. Спирт был полностью выпит, продукты почти съедены, а смены пока не предвиделось. Появление невесть откуда зашедшей в гости лошади офицеров весьма обрадовало. Конечно, лошадь животное полезное во всех отношениях и ей можно найти массу различных применений. Можно ездить на ней верхом, можно вспахать поле, или перевозить грузы. Но, к глубокому сожалению, подходящих грузов на ВИПе не нашлось, к верховой езде оба наших героя испытывали отвращение, а насчет вспаханного поля — понятно, что в таких условиях службы у кого угодно крыша может съехать, но ведь не настолько же…

Петрович, нежно похлопывая лошадь по упругому крупу, повернулся к Женьке.

— Сытая, жирная…

Тот понимающе кивнул в ответ.

— А вы, поручик, когда-нибудь конину пробовали? — осторожно перешел к делу Петрович.

— Ну, мне кажется, что лошадь, это вполне благородное животное, не то что, к примеру, лягушка, а ведь французы их едят.

С этого момента участь лошади была решена. Офицерские желудки, измученные консервированной перловкой, настойчиво требовали самого быстрого и радикального решения гастрономической проблемы.

После недолгого размышления было принято решение лошадь застрелить, причем сделать это, заманив животное в умывальник. Как утверждал более опытный в таких делах Петрович, там легче будет убрать следы кровавой расправы. Оба офицера прекрасно понимали, что хоть вокруг и дикая степь, но коняга вряд ли является вольным мустангом и рано или поздно может пожаловать хозяин, которому вряд ли придутся по вкусу гастрономические планы в отношении его собственности. Ввиду вышеизложенного действовать решили немедленно, ибо, по выражению Петровича, «промедление смерти подобно», а также «вчера было рано, завтра будет поздно». Петрович был старым воином и успел хлебнуть в училище полной ложкой марксистско-ленинской философии и идейного наследия великого вождя и теперь любил к месту и не к месту цитировать Ильича.

Сказано-сделано Петрович, коварно приманив лошадь куском хлеба с солью, завел ее в довольно просторный умывальник, построенный в расчете на два десятка солдат. Женька как младший, тем временем был отправлен на второй этаж в канцелярию за ружьем, «патроны в ящике стола, сам зарядишь и мухой обратно». К его возвращению лошадь мирно пережевывала хлеб посреди умывальника, втиснувшись между рядами раковин и с довольным видом осматривая себя в больших настенных зеркалах, а Петрович нетерпеливо пританцовывал вокруг. Отобрав у Женьки ружье, Петрович задумчиво осмотрел свою жертву, прикидывая, куда же послать роковую пулю. После бурной, но непродолжительной дискуссии приняли решение стрелять в ухо. «Так надежнее», — с видом бывалого киллера авторитетно заявил Женька.

— Держи ее за хвост, — приказал Петрович. — А то будет падать — снесет нам раковину. Стреляю на счет три!

— Раз! — ствол ткнулся в лошадиное ухо.

— Два! — Петрович затаил дыхание и положил палец на спусковой крючок.

— Три!

Одновременно с грохотом выстрела лошадь мощно лягнула Женьку в грудь, так что он влип в стену умывальника и сполз по ней на пол, прихватив изрядное количество кафеля. Петрович (старый опытный воин) успел отскочить. Лошадь словно взбесилась — на губах ее выступила белая пена, крепкие копыта молотили во все стороны, круша раковины и зеркала, сшибая со стен кафельную плитку метрами. Умирать она явно не собиралась.

Петрович, сжавшись в углу в маленький комочек, дрожащими пальцами пытался перезарядить ружье.

— Ничего, это агония, — бормотал он про себя. — Сейчас сдохнет, сейчас.

Наконец из ствола вылетела красная гильза. Секунду, долгую как вечность Петрович ошарашено смотрел на нее, а потом заорал в голос.

— Женька, сукин кот, ты чего в ружье запихал это же утиная дробь!!!

В столе Петровича лежали патроны двух видов — с красной гильзой мелкая дробь на птицу, а с зеленой картечь для крупного зверя. Посланный «мухой» туда и назад Женька, не вдаваясь в подробности, притащил вместо картечи дробь, которой завалить лошадь, конечно, не реально.

Тем временем несчастное животное продолжало крушить умывальник.

— Держи, держи эту сволочь, а то она нам тут все перебьет. Я сейчас! — проорал Петрович, оглушенному ударом Женьке и бросился на второй этаж.

Вернулся он минут через пять и пальнул прямо от порога. Во все стороны брызнули осколки зеркал, лошадь не задело.

— На еще, зараза! — в боевом безумии выл Петрович, делая выстрел за выстрелом.

Картечь вещь серьезная — вторым зарядом вышибло оконную раму вместе со стеклами. Третьим все же накрыло лошадь, продырявив ее в нескольких местах, и разнесло водопроводную трубу. В потолок ударил фонтан воды.

Некоторое время победители молча созерцали поле боя. Картина, надо сказать, была довольно жуткая — ни одного целого зеркала, ни одной целой раковины, выбитое окно, все забрызгано кровью и фонтан воды, бьющий с таким напором, какого никогда не дождешься из крана.

— Ну ни хрена себе, апрельские тезисы, — растеряно изрек Петрович осознав всю тяжесть потерь от учиненного погрома.

— Да, хрен вам, а не жопу на барабан, — поддержал его Женька, рассматривая продырявленную в пяти местах тушу.

— Ладно, делать нечего, перекрывай воду, и будем ее потрошить, — распорядился Петрович.

Вот тут опять начались непредвиденные проблемы, на всем ВИПе из режущих инструментов нашелся только тупой перочинный ножик. А ободрать лошадь, впервые в жизни, да еще таким инструментом это, я вам скажу, НЕЧТО. Через час каторжной работы руки у обоих убийц были сбиты и изрезаны в кровь, а результат оставлял желать лучшего. Петрович вспомнил что, когда-то давно на пожарном щите перед зданием висел топор. Топор действительно там был, но полностью проржавевший и еще более тупой, чем нож. Однако с ним дело пошло быстрее. Не буду утомлять читателя подробностями работы этого мясного цеха, но к четырем часам по полудни оба наших героя с ног до головы перемазались кровью и лошадиными внутренностями, а зверюга была аккуратно разделена на куски и упакована в полиэтиленовых пакетах в холодильники. Оставалось только закопать шкуру, внутренности и голову с копытами, причем подальше в степи и навести хотя бы минимальный порядок.

Когда и эта работа была выполнена, на ВИП уже опускались сумерки, а офицеры еле держались на ногах. Плюнув на ужин, на обед они уже плюнули раньше, оба завалились спать.

Петрович спал беспокойно, во сне к нему приходила убитая лошадь и все манила копытом за собой, он пугался и вскидывался на постели в жарком поту — даже ночью температура была за тридцать, а что вы хотели — Казахстан. Уже под утро лошадь вновь явилась к Петровичу, на этот раз вся в трупных пятнах, разлагающаяся и воняющая. Петрович снова подскочил на койке, потряс головой, послушал заливистый храп напарника. Но, вот странность — запах не проходил, устойчивый запах тления и гнили буквально обволакивал, сбивая дыхание и вызывая рвотные позывы. Охваченный страшным подозрением Петрович бросился к холодильникам. Догадка была верна. Пока они без сил валялись на койках, на ВИПе вырубился свет. И килограмм двести конины кое-как утрамбованных в холодильники, элементарно протухли.

Половину следующего дня напарники, натянув противогазы, хлюпая в них потом от жары, таскали мясо в степь и там зарывали.

Вот так бесславно закончилась эта история.

А Петровича еще долго на дружеских посиделках спрашивали, как ему понравилась конина, после чего он сразу мрачнел и начинал шепотом ругаться, что весьма веселило шутников.

Особенности заботы о личном составе в зимний период

Нигде больше кроме наших любимых Вооруженных Сил о человеке не заботятся так трогательно и тщательно. Редкий день обходится без какого-либо инструктажа или занятия. Все от министра обороны до последнего занюханного ротного старшины только и делают, что пекутся о безопасности и здоровье младших по званию.

Чего стоит, например, ежедневная забота командира части о подчиненных зимой. С утра, пока еще солнышко толком не прогрело застывший за ночь воздух, отдает командир приказ построить всю часть на плацу, это чтоб еще и ветерком обдувало, а морозец и так с ночи градусов десять-пятнадцать. «И чтоб все, сто процентов, и чтоб ни одна б… никуда не делась!» — раздается бас командира. Видите, какой заботливый, интеллигентный опять же — знает, сколько это «сто процентов», а на счет б…, это не от грубости, это широта командирской души так проявляется.

Так вот примерно с полчаса происходит построение на плацу, обычно столько времени уходит на то, чтобы согласно приказа найти и поставить в строй последнюю из тех самых б… Как правило, это кто-нибудь из тыловиков. И вот, наконец, этого заслуженного работника тыла выволакивают из теплого кабинета на мороз, а он сучит ножками и цепляется ручками за дверные косяки, ошарашено моргая свинячьими глазками в полном удивлении от сложившейся ситуации. Теперь можно смело доложить командиру о том, что приказание выполнено. Начальник штаба, потея от напряжения, выдвигается к командирскому кабинету.

Доклад НШ командира несколько озадачивает, за это время он уже успел забыть, что с утра приказывал кого-то построить. Но, не подавая вида, что удивлен, командир натягивает на лысеющую голову шапку, окидывает начальника штаба уничтожающим взглядом и цедит сквозь зубы: «Долго телитесь, так ведь людей поморозить можно!» НШ виновато моргает и подобострастно пытается открыть перед командиром дверь. Командир, не замечая этого, уже сам схватился за дверную ручку, возникает секундная заминка, когда оба тянут дверь в разные стороны. И тут звонит телефон. Командир чертыхается и поднимает трубку. «Ответьте Проливу,» — развратно мурлыкает в трубке телефонистка. «Пролив» — позывной Москвы, видно в Главном Штабе решили получить от командира какой-то доклад. «Исчезни с глаз моих, чудовище! — рыкает командир на начальника штаба. — Ой, товарищ генерал, это я не вам!»

Начальник штаба возвращается на плац, часть упорно стоит там, где он ее оставил. Лица заметно побелели, губы шевелятся плохо, но из строя никто ни на шаг, как и положено по Уставу «с достоинством и честью преодолевают». НШ несколько раз с важным видом прошелся перед строем, для порядка сделал кому-то какие-то мелкие замечания, все время косясь на двери штаба: «Где же этот лысый хрен?!!», командира все не было. Минут через десять не выдержав вопрошающих взглядов строя, НШ решил спасать положение. В подобной ситуации есть несколько путей для этого. Нормальный человек дал бы команду «Разойдись», и сам пошел бы заниматься своими делами. Но нормальный человек начальником штаба быть не может, по крайней мере, в наших славных Вооруженных Силах. Поэтому решение было найдено другое.

— Ну что, замерзли?!! — громко обратился НШ к строю.

В ответ жалкое поскуливание откуда-то из задних рядов.

— Плохо, совсем разучились отвечать командиру, — в притворном горе НШ развел руками. — Придется тренироваться, заодно и погреетесь. Тренируем воинское приветствие! Здравствуйте, товарищи!

— Здра…, жла…, тва…, пол… — вяло бубнит строй.

— … ковник! — неожиданно громко заканчивает левый фланг, в то время когда остальные уже молчат.

— Это что? — вновь ужасается НШ, — Пьяные папуасы с верховьев Нила лучше здороваются! А ну, еще! Здравствуйте, товарищи!

Где НШ сумел в верховьях Нила отыскать папуасов и как заставил их с ним здороваться остается тайной, хотя этот мог еще и не такое отмочить, так что строй ему верит.

— Здра…, жла…, тва…, пол… — на этот раз гораздо громче, и даже левый фланг не тормозит.

— Плохо! Здравствуйте, товарищи!

— Здра…, жла…, тва…, пол…

— Здравствуйте, товарищи!

— Здра…, жла…, тва…, пол…

— Плохо! Здравствуйте, товарищи!

— Здра…, жла…, тва…, пол…

Приветствие набирает обороты, вот уже из замороженных глоток несется надрывный рев боевых слонов. Эти, с верховьев Нила, уже явно не пляшут. Крик отражается от казарм, бьется в тесном ущелье плаца и эхом влетает в командирский кабинет, заставляя командира вздрогнуть и прикусить сигарету, закуренную после телефонной выволочки. «Черт, еще эти придурки там стоят. Надо идти» — устало думает командир, направляясь к двери. Когда он появился на плацу, первые ставшие в строй находились там уже полтора часа. Бодрости это не прибавляло.

— Буду краток, — начал командир свою речь. — Природные условия тяжелые, приказываю сделать все для предотвращения обморожения личного состава! Всем одеваться тепло, кого увижу раздетым — накажу за членовредительство! Медик! Где это Гиппократово отродье?! Что ты там сипишь из строя, чудо ясноглазое?! Замерз?! Вот я тебя сейчас погрею, клизмой на полведра скипидара. Лично заливать буду!!! Бегом сюда, чума белохалатная!

Ошалевший от командирской ласки, промерзший до костей лейтенант-медик неловко выбирается из середины строя.

— Так, Айболит, — уже милостиво похлопывая по плечу, продолжает командир. — Проведешь часовое занятие с личным составом по предупреждению обморожений и первой помощи, ну и так далее. Что? Конечно, сейчас! А что, ты хотел летом провести?! Где?!! На полосе препятствий, блин! Ты, что таблеток наглотался? Я сказал здесь и сейчас! Что? Хрен они сдохнут, не дождешься, военные так просто не умирают! Начальник штаба проследить, и чтоб сто процентов, и чтоб ни одна б…

Медик, выстукивая зубами лезгинку и танец с саблями попеременно, ровно час проводил занятия там же на плацу. Начальник штаба бдительно присматривал, чтоб ни одна б… и так далее. Командир бодро доложил из теплого кабинета в Главный Штаб, что согласно их указаниям все возможные меры по недопущению обморожений приняты и как раз сейчас идут занятия с личным составом, а проводит их не кто-нибудь, а дипломированный врач. В конце доклада командир был назван молодцом. А медик, закончивший через час теоретическую часть занятий, плавно перешел к практической — половина части обморозилась. Но к чести военнослужащих надо добавить, что выяснилось это только после долгожданной команды «Разойдись».

Финский след

Майор Фундуков был обижен жизнью и людьми.

На испытательном полигоне Министерства Обороны за пять лет офицерской службы, он прошел тернистый путь от младшего научного сотрудника испытательного отдела до просто научного сотрудника. При этом, как и многие другие офицеры Фундуков мечтал вырваться с затерянного в степях Казахстана маленького кусочка арендованной Россией земли, причем вырваться не куда-нибудь, а как минимум в областной центр где-нибудь в середине страны, желательно поближе к Москве. А поскольку Фундуков был далеко не дурак и обладал деятельной кипучей натурой, то едва заняв майорскую клетку научного сотрудника, дающую право на поступление в академию, он тут же подал рапорт по команде сообщив начальству о своем желании учиться военному делу настоящим образом, дабы принести возможно большую пользу Родине и так далее.

Начальство удивленно обозрело вначале рапорт Фундукова, затем его самого стоящего перед начальством на вытяжку и произнесло, хмуря брови:

— Ты чего это, капитан, совсем оборзел, а здесь служить, кто вместо тебя будет? Пушкин?!

Понимая, что давно умерший русский классик вряд ли сможет выполнять его служебные обязанности, Фундуков все же робко пискнул:

— Вы же сами говорили, что на должности старшего научного сотрудника и начальника лаборатории будете назначать только после академии.

Крыть было не чем, действительно несколько месяцев назад такая установка пришла из центра, и начальник полигона лично озвучил ее на офицерском собрании. Почувствовав некоторое замешательство оппонента, Фундуков ринулся в атаку:

— Ну вот, я как услышал тогда, сразу начал готовится. Желаю служить Родине с полной отдачей! Хочу расти в профессиональном плане!!! Готов вернуться на полигон после академии и приложить все силы…

— Тихо, тихо… Не ори так, — скривился генерал. — Хрен с тобой, езжай куда хочешь, а отучишься, мы тебе должность подыщем.

Счастливый Фундуков в тот же вечер засел за учебники. Не будучи обременен семьей, он был легок на подъем, все нажитое за пять лет имущество умещалось в двух чемоданах, а академия в славном городе Питере представлялась ему просто райским местом по сравнению с прокаленным солнцем полигоном, который в среде офицеров именовался несколько иначе — дуркогон.

В начале этого повествования уже отмечалось, что Фундуков был далеко не дурак, именно благодаря этому обстоятельству ему все же удалось одолеть и значительный академический конкурс, и конкуренцию блатных кандидатов, и три года напряженной учебы. Казалось, судьба наконец повернулась лицом к Фундукову, и дальнейшая жизнь представлялась ему сплошным праздником. В академии он получил звание майора, а средний бал не самый лучший, но весьма приличный гарантировал ему теплое местечко, если не в Москве и Питере, то, во всяком случае, в центре России. Никогда больше не увидит он Богом забытых казахских степей, пыльных бурь и свирепых снежных буранов. Фундуков уверенно смотрел в будущее и готовился к выпускным экзаменам. Самый большой сюрприз в жизни ждал майора после них.

В радужном настроении духа прибыл Фундуков в отдел кадров академии, где измученный бумажным засильем и нажитой от нервной работы с обильными возлияниями язвой желудка, кадровик, не глядя в глаза, сунул ему в руку предписание к новому месту службы. При ближайшем рассмотрении новое место оказалось не таким уж и новым — Фундуков возвращался обратно на тот же полигон, откуда с таким трудом бежал три года назад, причем даже без указания конкретной должности, а просто в распоряжение начальника полигона. Это был удар! Оглушенный Фундуков очнулся только в какой-то грязной забегаловке недалеко от академии, заглотив залпом стакан водки. Бороться было бесполезно, после академии формально офицер может быть распределен куда угодно и высокий средний балл тут значения не имеет. На теплых и престижных местах как обычно оказались тупые, но обладающие связями, а Фундуков связями не обладал.

На полигоне его ждала новая пощечина, от судьбы-злодейки. Его однокашники без всяких академий за эти три года заняли все руководящие должности в научном управлении, а про академика Фундукова давно забыли и теперь не желали уступать ему трудом и потом добытые кресла. Нашлась всего одна вакантная подполковничья должность — помощника начальника штаба по режиму. Не самая престижная, хлопотливая, но все же лучше чем ничего. Однако и на нее Фундукова могли поставить только временно исполняющим. Виновато улыбаясь, кадровик полигона сообщил академику, что за время его учебы все установки центра изменились и на высокие должности теперь разрешено назначать только тех, кто предварительно покомандовал личным составом в соответствующем качестве. Так что для полноправного вступления в подполковничью должность Фундуков сначала минимум год должен прокомандовать батальоном. На испытательном полигоне солдаты в таком количестве просто не водились, а временно исполняющий должность не имел права на подполковничьи погоны. Это был классический заколдованный круг.

И вот тогда Фундуков запил. Пил он тяжело и много, удивляя своими загулами даже всякое повидавший персонал единственного на полигоне военторговского кафе.

— Ну где мне взять этот батальон! — орал он размазывая по лицу злые пьяные слезы. — Может объявление в газету дать: «Покомандую батальоном. Дешево!»

— Нет, лучше так: «Молодой перспективный майор ищет батальон солдат без вредных привычек для серьезных отношений», — советовали ему собутыльники.

А отлаженный годами механизм испытательного полигона тем временем продолжал жить своей бурной и напряженной жизнью, совершенно не обращая внимания на личную драму одного из своих маленьких винтиков, как потом оказалось зря.

Однажды начальник полигона собрал всех свободных от нарядов офицеров в клубе и торжественно объявил:

— Товарищи, через две недели на наш полигон прибывает делегация вооруженных сил Финляндии. Наша задача не ударить в грязь лицом. И если какой-нибудь эфиоп что-нибудь учудит в момент приезда иностранцев, я лично гарантирую ему ужасающие последствия. Накажу так, что и внуки его будут удивляться!

Начальник полигона когда-то давно был военным советником в одной из воюющих африканских стран и, видимо, оттуда вывез стойкое отвращение к эфиопам.

— Ты что, эфиоп? — спрашивал он у офицера, и тот сразу понимал, что в чем-то виноват.

Финны приезжали не просто так погостить, а с конкретной задачей. Наш военно-промышленный комплекс умудрился продать им партию устаревших зенитных ракет, и теперь они хотели научиться ими стрелять, а лучшего места для подобной учебы, чем испытательный полигон, понятно, не найти.

И вот теперь полигон лихорадило. Все готовились к встрече. Солдаты, матеря Финскую республику, наш ВПК и весь мировой империализм, белили бордюры, мели дорожки и окапывали деревья. Прапорщики носились как блуждающие электроны в атоме между складами, изыскивая возможность за счет белящих и метущих солдат кормить финскую делегацию. Офицеры готовили технику и писали кучу планов проведения мероприятий, рисовали красивые карты и схемы. А отдел военной контрразведки совал свой нос везде и всем мешал.

Финны прибывали на поезде в двенадцать часов ночи. Как говорится, «часы остановились в полночь». Без пяти двенадцать полигон замер в нервном ожидании, специально выделенные машины с встречающими убыли на вокзал и все руководящие и ответственные лица застыли, затаив дыхание, на своих постах.

Готовился к приезду иностранцев и Фундуков, но, будучи твердо убежден, что в таком деле главное это готовность внутренняя, так сказать психологическая, а вовсе не внешняя показная, он за три часа до прибытия финнов убыл в офицерское кафе и подготовился изнутри, залив в свой организм примерно литр казахского арака. Кто пробовал, знает — гадость страшная, но забирает быстро и отпускает не скоро. Выполнив эту нехитрую процедуру исполняющий должность помощника по режиму напрочь забыл о каких-то там иностранцах, зато вспомнил, что в солдатской столовой сегодня в ночь дежурит повариха Тоня — разбитная разведенка лет тридцати веселого нрава и устрашающих габаритов, прозванная солдатами Мама Жопа. Проснувшийся после выпитого основной инстинкт, властно повлек Фундукова в направлении казарменной зоны, знойные объятия поварихи представлялись ему вполне достойным завершением столь удачно начатого вечера.

Тем временем долгожданные финны наконец прибыли. Было их человек двадцать, и оказались они вполне нормальными парнями средних лет в футболках и камуфляжных штанах, удивленно и опасливо лупавшими глазами на наших бравых офицеров затянутых в парадную форму со всеми значками и регалиями и немилосердно потеющих от жары и волнения. Надо сказать, что с вещевым снабжением на полигоне в то время была напряженка, поэтому форму для встречающих собирали с миру по нитке и экипированный таким образом офицер, являл собой довольно жуткое сочетание разных размеров и расцветок обмундирования. Ну тут уж чем богаты.

Финнов доставили к Главному Штабу, и тут случилась небольшая заминка, все же полигон являлся режимным объектом, и законность пребывания на нем иностранных граждан требовалось документально оформить. А оформитель — помощник начальника штаба по режиму почему-то отсутствовал на рабочем месте, он в это время с крейсерской скоростью, что-то около двух километров в час, больше не позволяли заплетающиеся ноги, двигался в направлении казарменной зоны. Начальник штаба, периодически вздрагивая от убийственных взглядов начальника полигона, увлек Главного Финна в свой кабинет, старательно занимая его разговором на ломанном английском из серии: «May name is Sasha. I have a little cat». Сопровождавшие делегацию клерки разбежались во все концы городка в поисках канувшего в неизвестность Фундукова, и два десятка финских парней остались без присмотра стоять перед штабом, сиротливо озираясь по сторонам.