— Наверное, этот волшебник, который сидел у моря, теперь повернул Реку вспять, — предположила я.

— Если этот волшебник вообще существует, — сказал Хэрн. — Вспомни, кто нам о нем сказал.

Хэрн смотрел туда, где вода шла легкой рябью, как будто настоящее течение Реки пробивало себе дорогу через этот противоестественный поток.

— Душа Гулла — это одно, — продолжал Хэрн. — Она не может быть такой уж тяжелой. Но чтобы развернуть всю эту прорву воды, нужна такая сильная магия, что я просто не могу в нее поверить. Этому должно быть какое-то другое объяснение.

К нашему изумлению и облегчению, к середине дня ветки и листья развернулись и двинулись в правильном направлении.

Мы плыли целый день. Из-за этих полос воды, протянувшихся за деревьями, нам негде было высадиться. Но к вечеру нам всем уже осточертело есть всухомятку. Когда спустились сумерки, мы увидели, что наша лодка подплывает не то к невысокому острову, не то к небольшой горе. Мы поставили киль и осторожно направились туда. Оказалось, что это крыши какого-то огромного дома, — не особенно высокого, но зато на его месте вполне поместилось бы несколько амбаров. Некоторые крыши были старые и соломенные, некоторые же, новые и крутые, были крыты скользкой черепицей; гребни их украшали раскрашенные резные фигуры, а скаты покрывало множество высоких труб.

— Спорим, что тут когда-то жил король! — воскликнул Утенок.

Мы подумали и согласились с Утенком. Но все обитатели этого дома ушли на войну и не вернулись оттуда. Мы привязали лодку к оконной решетке и выбрались на плоскую черепичную крышу, прихватив с собой наших Бессмертных. Хэрн решил, что мы должны развести для Одного его костер в любой момент, как получится — главное это все-таки сделать. Я еще долго не могла заставить себя прикоснуться к Гуллу, потому взяла Младшего. А когда я поставила его, меня поразило, насколько они с Гуллом похожи. Казалось, будто Гулл сделан из точно такого же зернистого розоватого камня. Но я точно знала, что изваяние Младшего было вырезано много поколений назад.

Единственным источником света было мерцание углей в горшках. Мы содрали с крыши позолоченные фигуры и красно-синие перила, и притащили для растопки охапку соломы. Наш костер, разведенный на черепице, дымил и вонял, и дым стелился над водой.

После ужина мы оставили Робин у костра — она сидела, обхватив колени руками, и на ней была все та же кошмарная синяя юбка, — а сами, хотя уже почти стемнело, полезли по крышам. Мне очень хотелось взглянуть, что там, под этими крышами. Но мне оставалось лишь воображать себе это великолепие. Мы с Хэрном столкнулись нос к носу, когда бродили среди высоких каминных труб, почти прямо над нашей лодкой. Пока мы смеялись, послышался всплеск и поскрипывание нашей лодки, разворачивающейся по течению.

— Опять! — воскликнул Хэрн.

Мы съехали по крутому скату и, конечно же, увидели, что лодка развернулась, а мусор, оставшийся после нашего ужина, плыет в неправильную сторону. Мы опустились на колени и перегнулись через край крыши, пытаясь сообразить, насколько же быстрое это течение. Хэрн взял палку и опустил ее так, чтобы его пальцы оказались над самой водой.

— Это не может быть конец половодья, — сказал Хэрн. — Пальцы у меня намокли.

Тут сзади нас, на крыше, раздался чей-то смех. Я подумала, что это Утенок, и обернулась, чтобы сказать ему про течение. Но это оказалась девушка-варварка. Несмотря на сумерки, я разглядела, что у нее светлые волосы, и что это не Робин. Я ткнула Хэрна локтем в бок, и он тоже обернулся.

— Э-э… добрый вечер, — сказали мы. Не знаю, что в этот момент чувствовал Хэрн, но я от всей души надеялась, что эта девушка подумает, что мы тоже варвары.

— Привет, — сказала она. — А чего вы устроили такую суматоху из-за прилива?

— Прилива? — переспросили мы, моргая, словно сова на свету.

— Ну, вы же должны знать, — сказала девушка. — Море дважды в день поднимается, и его вода идет в Реку.

— А, это! Конечно, мы это знаем, — соврал Хэрн. — Мы… мы просто хотели посмотреть, насколько высоко поднимется вода.

— А, ясно, — сказала девушка.

— Мы знаем, что у моря оно все по-другому, — соврала я.

— Ясно, — повторила девушка и скользнула куда-то за трубы. Я уверена, что она смеялась над нами.

Мы чувствовали себя на редкость по-дурацки. И нам было страшно. Когда Робин и Утенок узнали, что у нас обнаружились соседи-варвары, они захотели отплыть прямо сейчас, невзирая на ночь. Но мы подавили эту идею, потому что в темноте невозможно было разглядеть деревья. Мы долго не спали, но так и не услышали никого из варваров.

@GLAVA = 7

Мы не слышали, как уходили варвары, но наутро кроме нас на крышах никого не оказалось. Мы с Хэрном взобрались на башню, высившуюся в центре, и окончательно в этом убедились.

— Пожалуйста, давайте наконец решим, где мы остановимся, — сказала Робин, когда мы забрались в лодку. — Где мы хотим жить?

— Ну, мы сперва спустимся к морю, — сказал Утенок.

— Ни за что! — возразила Робин. Она указала на розовую глиняную фигурку нашего брата, стоящую на носу лодки. — Подумай о Гулле!

Но тут стало ясно, что Утенок, Хэрн и я — все мы стремимся к морю.

— Я думаю о Гулле, — сказал Хэрн. — Я хочу взглянуть на этого волшебника — если он, конечно, существует. Я собираюсь его изничтожить при помощи реальных вещей. И не слушать ни одного его слова. Только так и можно иметь дело с магией.

— А мне кажется, что тут больше бы пригодилась более сильная магия, — заметил Утенок. — Но я тоже хочу добраться туда.

Я же думала, что мы найдем волшебника у моря, и что это окажется Танамил. Я зарычала, словно собака. И злая я была, как собака — на Танамила и на себя, что я вообще ему поверила.

— Я собираюсь посмотреть на этого волшебника, — сказала я. — И я собираюсь спасти Гулла.

Я знала, что у меня не хватит для этого сил. Я схватила Одного и встряхнула его — вот какая я была злая.

— Он поможет нам! — воскликнула я. — Он лучше!

— Танакви! — возмутилась Робин. — Не смей так обращаться с Бессмертным! Вы все сошли с ума или… или свихнулись!

— Ой, вот только не надо тут нам рассказывать, что ты старшая, и ты лучше знаешь, как надо! — отрезал Хэрн. — Мы вместе приняли решение!

— Ничего я и не рассказываю! — возразила Робин. — Я не знаю, как лучше. Я вообще больше ничего не знаю. Я только знаю, что все это опасно. Если бы я не знала, что в Шеллинге так же опасно, я бы просила вас вернуться домой.

Она опустила голову, и из глаз ее закапали слезы. Хэрн вздохнул.

— Робин, мы найдем себе у моря очень хороший дом, — сказала я.

Чтобы добраться до моря, нам потребовалось четыре дня. А могло бы потребоваться и больше, если бы ветер не подул с юго-востока; он несся над водными просторами, и вода покрывалась мелкой рябью. Благодаря этому ветру мы сохраняли неплохую скорость даже во время прилива, когда его вал поднимался вверх по Реке. С каждым днем он становился все сильнее, и постепенно мы привыкли к нему, и уже ожидали, как ожидают восхода солнца. Он даже оказался полезен — он показывал нам, где на самом деле течет Река. После первого дня деревья, отмечающие ее берега, исчезли. Вокруг теперь раскинулись очень странные края.

Наверное, в этом краю раньше проживало столько людей, сколько я не видела за всю жизнь, и даже подумать не могла, что их бывает столько. Вокруг поднимались какие-то холмики и пригорки. Разлившаяся Река образовывала озерца, цепочки луж и множество небольших речушек. Зачастую мы понимали, что свернули с главного русла, лишь потому, что обнаруживали, что плывем мимо столбов какого-нибудь забора. Дома торчали почти на каждом пригорке, и еще большее их количество скрывалось под водой. Здесь далеко не все дома были сожжены, но людей тут все равно не осталось. Однажды мы рискнули заночевать в пустом доме, но всем нам было там как-то неуютно. Даже когда мы поставили наших Бессмертных в пустые ниши над очагом, все равно чувствовалось, что это чужой дом.

На многих пригорках сидели животные. У нас теперь три кота, Рыжик, Трещотка и Лапушка — мы их забрали с того острова с чайками. Мне нравятся кошки. Робин дала им имена. На одном пригорке было полно собак, но они были дикие и голодные, и они так на нас лаяли и рычали, что мы даже не стали к ним подплывать. Большая часть пригорков была занята овцами. У овец были ягнята — ведь стояла весна. Мы подумывали — может, поймать ли кого-нибудь из них и съесть? — но мы были еще не настолько голодные. У нас оставалось еще много сушеных фруктов и соленой рыбы, а по склонам холмов бродили коровы. Как только мы привыкли к этому краю, так сразу приладились доить этих коров.

На четвертый день плаванья по этим странным краям, к вечеру, горы, которые до этого высились где-то вдали, вдруг встали вокруг нас — в облике невысоких, пустынных холмов. Они были темные, каменистые и бесплодные. Но остров, к которому мы пристали, порос травой и кустарником. Нам навстречу выбежала Лапушка, маленькая и черная, и стала мяукать и мурлыкать. Я никогда еще не видела, чтобы кошка так радовалась людям.

Наутро я проснулась от печальных криков. Я встала и обнаружила, что на воде покачиваются множество птиц, и еще больше этих птиц носятся в воздухе, — я даже заморгала.

— Что это за птицы, такие большие и печальные? — спросила я.

Хэрн рассмеялся.

— Ты что, никогда не видела морских чаек?

— Могла и не видеть, — вмешалась Робин. — Они давным-давно перестали долетать до Шеллинга. А раньше, Танакви, они прилетали к нам и сидели на вспаханных полях. Папа говорил, что они спасаются у нас от весенних штормов.

— Но я-то их помню! — возразил Хэрн. — А Танкви всего на год младше меня.

— Хэрн, уймись, пожалуйста, — попросила Робин. — Я слишком устала, чтобы ссориться еще и из-за морских чаек.

— Они обычно прилетали после половодья, — сказал Хэрн. — Может, это означает, что Река начинает возвращаться в прежние берега?

И он полез проверять глубину. Он почти каждый день пытался измерять ее, чтобы понять, заканчивается ли половодье, но чем ближе мы подплывали к морю, тем сильнее становился прилив, и он сводил все расчеты Хэрна на нет. Вот в тот день Хэрн привязал к кусту бечевку с завязанными на ней узлами. Но бечевка, вместо того, чтобы погрузиться в воду, упорно плавала на поверхности, и Лапушка стала ей играть. Хэрн рявкнул на нее. Даже странно — изо всех из нас Хэрн упорнее всех стремился положить Одного в костер в нужный день.

Утенок подхватил Лапушку на руки.

— И незачем так суетиться, Хэрн, — сказал он. — Когда половодье пойдет на спад, это и так будет видно.

— Но у нас нет берега, по которому это можно проследить! — огрызнулся Хэрн.

— Ну, значит, мы выясним это как-нибудь иначе, — сказал Утенок.

— Перестань меня злить! — сказал Хэрн. — И отпусти кошку.

Тем утром, когда мы отплыли, Робин была какой-то особенно тихой. Конечно, я должна была заметить, что ей нехорошо, но у меня голова была занята другим. Чайки летели за нами и издавали горестные вопли. Я их боялась. Они смотрели на нас своими голодными глазами-бусинками. Когда они плыли по Реке, то казались какими-то неестественно легкими. Мне не верилось, что это и вправду просто птицы. В воздухе чувствовался какой-то свет, блеклый, меловый, как взгляд разъяренного Хэрна, и чайки кружили в нем. Холмы на обоих берегах были невысокими, каменистыми и безлесными; они вставали перед нами, словно стена тумана. Над ними свистел ветер. Все пространство между ними занимала Река. Теперь она стала серой, и ее покрывала сердитая рябь. Там, где вода встречалась с землей, вставали высокие волны с белыми гребнями. Волны накатывались на берег, становясь все выше, а потом делались чересчур высокими, и их белые гребни падали и разбивались об землю. Повсюду слышался лишь грохот этих волн да крик чаек. Я то и дело смотрела на Гулла, чтобы убедиться, что ему ничего не грозит. Мне было страшно.

Хэрн с Утенком тоже начали бояться, когда обнаружилось, что мы больше не в состоянии править нашей лодкой. Здесь, среди стремящихся к морю вод, было столько пересекающихся течений, что никто из нас не мог с ними совладать. Иногда мы стрелой мчались вперед, а иногда еле ползли. А потом, около полудня, нас подхватил прилив и понес обратно к острову Лапушки. Мы поставили парус и принялись бороться с приливом, но нас все сильнее и сильнее сносило влево. За все утро мы проделали от силы две мили.

— Думаю, нам лучше будет взять влево, — в конце концов сказал Хэрн, — и попытаться причалить где-нибудь там.

— Да, давайте пристанем к берегу! — обрадовалась Робин. В ее восклицании прозвучал такой пыл, что мы все посмотрели на нее — и увидели, что она больна. Робин била дрожь, а лицо приобрело странный оттенок — совсем как у лилий в саду у тети Зары. Наверное, зря мы привезли Робин к морю.

— Я причалю в первом же подходящем месте, — пообещал Хэрн.

Утенок схватил одеяло и закутал Робин.

— Робин, может, ты хочешь подержать Леди? — спросил он. Честно признаюсь: мне стало завидно, что они оба так заботятся о Робин. Я обнаружила, что мне трудно быть ласковой с ней — до сих пор трудно. Робин казалась такой уродливой, и дрожала неизвестно из-за чего. Надеюсь, я все-таки не выдала своих чувств. Я дала Робин Леди, но Робин словно забыла про нее, и Леди упала на дно лодки.

— Возьми Младшего, — предложил Утенок.

— Нет! — неожиданно твердо отрезала Робин.

После бесконечного плавания по волнующейся серой воде мы наконец-то приблизились к берегу. Было уже хорошо за полдень. Все вокруг было белесым, преобладали коричневые и светло-желтые оттенки, а в воздухе появился новый запах, напоминающий запах свежепойманной рыбы. Это пахло море. А земля была не сплошной полосой, как мы привыкли, а состояла из цепочки песчаных островков. А настоящая земля — тоже покрытая песком — находилась где-то вдали. Между берегом и островками плескалась вода цвета песка, а об внешний край островков без устали бились волны. Я до сих пор не понимаю, как Хэрну удалось высадить нас на последний островок. Должно быть, он управляется с лодкой намного лучше меня.

Это и был наш последний остров. Он весь состоял из взявшегося коркой песка и порос осокой и колючими кустами, скрюченными из-за постоянного ветра. Ветер выдувал углубления в песке. Мы отыскали самое большое углубление, обращенное спиной к тем местам, откуда мы пришли — отсюда они выглядели как синие горы, — и устроили там лагерь, и даже лодку подтащили поближе, чтобы соорудить для Робин хоть какое-то укрытие. Внизу обнаружилось место, куда течением прибивало всякие штуки.

Утенок только охнул, когда все это увидел.

Там плавали дохлые курицы, утонувшие крысы, головки капусты и прочие кошмарные останки. Но кроме этого там были бревна, и ветки, и водоросли. Из них получился неплохой костер. Мы закутали Робин в накидки и одеяла, но она по-прежнему продолжала дрожать. Мы предложили ей поесть, но она отказалась.

— Я не могу! Лучше дайте мне воды.

— Вода! — воскликнула я.

Мы с Хэрном переглянулись. В кувшине еще оставалось чуть-чуть воды, но здесь, на острове, ее не было. Я спустилась к серому потоку и попробовала воду. Здесь Река уже смешивалась с морем, а море — оно соленое. Не знаю, откуда эта соль берется, но морскую воду пить нельзя.

— И что же нам теперь делать? — шепотом спросила я.

— Мы не можем забрать лодку, — так же шепотом ответил Хэрн. — Робин без нее замерзнет. А течение здесь кошмарное. И я не вижу тут ни одного ручья.

Мы беспомощно посмотрели на невысокий песчаный берег. И, конечно же, Утенок не нашел ничего лучшего, как именно в этот момент громко заявить:

— Пить хочу — просто помираю!

— Заткнись! — хором рявкнули мы на него.

Но Робин уже приподнялась, опираясь на руку. Одеяла свалились с нее. Робин стучала зубами, а губы у нее сделались серо-синие.

— А что, вода закончилась? Я сейчас схожу и наберу…

— Ляжь сейчас же! — потребовала я, сердито зыркнув на Утенка. — Я сама наберу.

Я взяла кувшин и заковыляла вверх по склону песчаного холма. Я понятия не имела, что же мне делать. Я просто впала в глубокое уныние. Я уже потом поняла, что большие открытые пространства всегда нагоняют на меня тоску. Вот и на озере было примерно то же самое. Я ведь выросла среди холмов, где полно было уютных закутков. Здесь же земля была какая-то неправильная. Плоская равнина, серый песок, серая Река и какая-то странная фиолетово-серая дымка. Эта дымка ограничивала обзор. Впрочем, тут все равно не на что было смотреть. Единственное, за что мог зацепиться взгляд, так это за широкую полосу стремительно несущейся серой воды, отделяющей меня от берега. Мне ни в какую не верилось, что я смогу через нее перебраться.

И все же я двинулась вниз, к этому проливу. Я лелеяла робкую надежду — вдруг там вода окажется не соленой? И тут я услышала со стороны пролива крики Утенка. Он вопит так, только когда на самом деле перепуган.

— Помогите! — орал он.

Я помню, что бросила кувшин и помчалась к проливу, вспахивая серый песок и оставляя за собой борозду. Но это был не Утенок. Этот мальчишка был намного младше Утенка. Его несло течением, а он молотил руками по серой воде и орал не умолкая. На какой-то кошмарный момент я застыла, словно вкопанная, глядя на него. Но, видимо, я не просто так стояла и смотрела — когда-то же я успела сбросить башмаки и накидку.

— Плыви! — крикнула я мальчишке. — Плыви, если хочешь жить!

Он меня услышал. Он с новой силой замолотил руками и ногами, поднимая фонтаны брызг, но я увидела, что он совершенно не умеет плавать. Я с разбегу влетела в воду. Я помню, что я завизжала. Здешняя вода была куда холоднее, чем в Реке у Шеллинга, а вместо дна здесь была какая-то топкая дрянь. Тут можно было либо плыть — либо тонуть в грязи. И я поплыла изо всех сил. Я никогда прежде не плавала во время половодья — папа это запрещал. Но мне кажется, что возле нас течение никогда не бывало таким сильным, как здесь — даже в первую ночь половодья. Мои ноги понесло в сторону прежде, чем я оказалась на плаву. Неудивительно, что этот мальчишка так вопил. Я плыла изо всех сил, и все никак не могла переплыть этот узкий пролив.

Наверное, меня вынесло на этого тонущего мальчишку просто потому, что я была тяжелее. Поскольку я пыталась плыть вперед, меня несло наискосок. В общем, я старалась выгребать туда, где я видела его в последний раз. А он опять ушел под воду. Я уже подумала, что он утонул, и что пора думать о собственном спасении, но тут светловолосая голова вынырнула из воды — просто-таки мне в руку. Я вцепилась мальчишке в волосы и потащила его за собой.

Тут начался сущий кошмар. Паника мальчишки передалась и мне. Мы оба молотили по воде, орали и то и дело погружались с головой. Я рявкнула на него, чтобы он умолк, а он завизжал, чтобы я проваливала и оставила его в покое, и принялся обзываться. Я же обозвала его крабомордым недоумком и стукнула. В общем, вода вокруг нас так и кипела. Пока мы дрались, течение протащило нас мимо этого участка берега, и я увидела, что нас несет в море. Я попыталась ухватиться за берег — а рука ушла в него по самый локоть. Я до сих пор иногда вижу это во сне. Берег был мягким, словно творог. Но все-таки мне как-то удалось выбраться на него из засасывающей воды, и теперь нас принялся засасывать уже этот творожный берег. Я барахталась на нем и волокла беднягу за волосы. В общем, я как-то выползла на твердый песок и разревелась от облегчения.

Мальчишка тоже разревелся. Он стоял на четвереньках, и вода текла у него с волос и изо рта. Лицо у него все было в синих и красных пятнах, а голые ноги вообще сделались фиолетовыми. Он был одет в какую-то дурацкую тунику и штаны — в них, небось, было холодно, даже пока он не промок. Мальчишка дрожал. Я тоже.

— Заткнись, — сказала я ему. — Все уже в порядке.

Мальчишка посмотрел на меня так, словно это я была во всем виновата.

— Все, ты спасен, — сказала я. — Мной. Перед тобой человек, который вытащил тебя оттуда. Кстати, а как ты туда свалился?

Кажется, мальчишка сам этого толком не понимал. Во всяком случае, пробормотал он нечно невнятное.

— Ага, ясно, — сказала я. — Ты валял дурака и поскользнулся. Где ты живешь?

Мальчишка посмотрел на меня искоса. Кажется, он сказал: «Не скажу», — но я не уверена. Он все еще не мог говорить нормально.

— А что ты скажешь? — поинтересовалась я.

— Я сказал, что меня туда столкнули какие-то местные.

Он произнес это очень громко и отчетливо, и вызывающе посмотрел на меня. Обычно так смотрят, когда нагло врут.