Кости мертвецов

— Наверное, это был Реи, — предположила Сильвия.

— Я спрашивал его, он говорит, что не приходил. И вообще, ты что, думаешь, я бы не узнал Реи?

— Ну, может быть, он солгал, а? Может, ему показалось, что ты хочешь его в чем-то обвинить. Может, он искал там сигарету или что-то еще.

— Это был не Реи! — Он почти кричал. — Это мог быть кто-нибудь из проклятых керемов, но хрен редьки не слаще. — Он не верил в то, что это мог быть кто-нибудь из керемов, но ничего больше сказать не осмелился. Он даже был убежден, что это не туземец. Был ли это человек? Или просто полоса лунного света? И только размышляя об этом, Филипп укрепился в своих подозрениях. И запах был не таким, как его запах. Он почуял его так же явственно, как и полчаса назад в коридоре. Этот запах запомнился ему навсегда. Этот запах он носил с собой повсюду. Казалось, что он будет преследовать его до конца жизни.

— Зачем им это могло понадобиться? — спокойно спросила Сильвия.

Филипп нервно рассмеялся.

— Хотят вернуть свое, ведь я вышвырнул их на улицу. Наверное, захотелось пурри-пурри или чего-то еще.

— Колдовство! — Она вскинула брови и улыбнулась. — Чепуха. Сдается мне, ты все это выдумал. — Предвидя еще один взрыв, она потянулась за единственным известным ей лекарством и налила ему еще джина.

— Вот, выпей, милый. Ты нервничаешь. Ты не высыпаешься.

— Как я могу выспаться, — жалобно проговорил он, — если всю ночь вокруг дома ошиваются эти туземцы.

Но джин оказал свое действие, и Филипп начал успокаиваться. Его рука принялась ласкать бедра Сильвии. Она любит его, милая, глупая Сильвия. И сестра его любит. И даже Реи был предан ему, хотя он плохо готовил и не умел отгонять собак. Скоро он купит землю и построит собственный дом, и пусть они катятся ко всем чертям. Плевать на Тревора Найала, потому что у него будет свой дом, и люди будут уважать его и приходить к нему на обед, и дивиться его гостеприимству. Он знал, как по-особому подать пау-пау. Он выпишет сюда китайского повара — иммиграционная служба, если не скупиться, не будет препятствовать. Он уже составлял меню для первого званого обеда и список гостей. Тревора Найала, решил он, среди приглашенных не будет.

Когда он ушел от Сильвии, часы показывали 11.30. Джип стоял у обочины дороги, но Реи нигде не было видно. Вашингтон немного неуверенно держался на ногах, но голова была ясная. Он посмотрел по сторонам и свистнул. В домах на холме все еще горел свет, откуда-то сверху доносились голоса папуасов, но на дороге никого не было.

Ветер стих, и только легкий бриз шелестел в листве казуарий. До него доносился аромат франгипани. Он остановился, наслаждаясь прохладой ночи. Потом вспомнил о Реи и нетерпеливо посигналил.

Тьма впереди расступилась, и на дороге появилась расплывчатая фигура, нерешительно движущаяся к нему. Это был полицейский. Вашингтон разглядел блеснувшую в темноте пряжку на ремне.

— Уходите! — с раздражением проговорил он, снова посигналил, сел на переднее сиденье и закурил. По склону холма к нему спускалась маленькая белая точка. Это был Реи в развевающемся белом рами. Он задыхался. Видно было, что он хорошо покутил. Он жевал арек, в волосах его торчал цветок гибискуса, а на шее красовалось одно из новых кухонных полотенец Вашингтона. Под мышкой он сжимал гитару, украшенную полосками цветной бумаги.

— Где ты был?

— Дом прислуги, — ответил Реи, широко улыбаясь.

— Какой прислуги?

Реи неопределенно махнул рукой в сторону холма.

— Прислуги какого таубады? — снова спросил Вашингтон. Ощущение благополучия, передавшееся ему от Сильвии, уже улетучивалось. Он вдруг начал подозревать Реи, хотя и сам не знал в чем. Чем он занимался? С кем он говорил? Он боялся… сам не знал чего…

Реи не ответил. Улыбка померкла. На лице застыло глупое и равнодушное выражение, но глаза, казалось, округлились, и в них появился блеск. Вашингтон, умевший читать по его лицу, понял, что слуга волнуется и сейчас что-нибудь скажет.

— Там были какие-нибудь странные люди, плохие люди? — спросил он более мягко.

— Нет, таубада. — Не поймешь, что прячется в этих сверкающих глазах, глядевших прямо в глаза хозяина.

— Хорошо. Садись и поехали домой. — Наверняка они играли в карты. Ясно, что им не нравится, когда их об этом расспрашивают. Когда Реи завел мотор и джип поехал в гору, Вашингтон, надеясь успокоить взвинченного слугу, попросил:

— Спой мне, Реи. Что за песню ты играл там?

— Я не петь, таубада.

— Почему?

— Голова болеть, — сказал Реи, продолжая жевать.

Вашингтон отвернулся. Они ехали вдоль пристани. У причала было пришвартовано грузовое судно. На палубе все еще горели огни, расплывающиеся и сливающиеся на воде. Сегодня на пристани было пусто. Только одинокий туземец сидел на корточках на краю причала, его черная лохматая голова темным, похожим на цветок силуэтом выделялась на фоне неба.

Даже Реи изменился, подумал Вашингтон. Он всегда был дураком, но хотя бы веселым. Всегда был всем доволен. Приводил к себе в домик друзей, играл на гитаре и пел до хрипоты — местные песни, колыбельные самоанские пляски, которым выучился я у первых полинезийских миссионеров.

Но теперь он пел лишь для своих земляков, заставляя Вашингтона чувствовать себя здесь чужим. Он стал тихим и угрюмым, что было совсем не в его характере. В нем появилось что-то детское и загадочное. Иногда Вашингтону казалось, что Реи таится от него.

Все они, думал Вашингтон, и Реи в том числе, против него. А ведь он был им другом. Они приходили к нему со своими бедами, просили кусок старого одеяла для паруса, железа, чтобы залатать крышу, ржавый нож, просили написать письмо другу. Он произносил речи на их свадьбах. А теперь к нему больше никто не приходил, и некому теперь было спеть для него. Остался один Реи, напускавший на себя таинственный вид и, против обыкновения, исправно исполнявший свою работу. У него было такое чувство, будто вся их темнокожая раса что-то разнюхала про него и теперь не доверяла ему, остерегалась его, что ли, а может, дело в чем-то другом. Он подавил нервную дрожь.

Дорога вилась у кромки воды. Отлив оголил несколько метров покрытого галькой пляжа; на отмели при свете фонарей полдюжины туземцев удили рыбу. Дорога пошла мимо длинного ряда домов к холмам. Впереди виднелся незаселенный склон холма, через гребень которого пролегала единственная дорога. Снова поворот, и они остановились у полуразвалившихся железных сараев, где раньше находился армейский склад.

— Света нет, — заметил Вашингтон, выходя из машины и вглядываясь сквозь кроны кокосовых пальм. — Я же сказал тебе не тушить свет.

— Света нет, — повторил Реи, и они вместе стали всматриваться в черное размытое пятно на холме, где стоял дом Вашингтона.

— Ну, иди туда, зажжешь свет, и возвращайся с моим фонарем.

Реи, который любил темноту не больше чем Вашингтон, закатил глаза.

— Ступай! Поторопись! Я не собираюсь стоять здесь всю ночь!

Реи выбрался из джипа и медленно пошел по тропинке. Темнота поглотила его голову, плечи, руки, ноги, только белое рами порхало во мраке, словно ночная бабочка. Он запел.

Почему он запел? — подумал Филипп. Чтобы отогнать злых духов? Какого духа он боится? Или он почему-то чувствовал, что в этой ветхой маленькой хижине неспокойно?

Белая бабочка исчезла, но все еще слышался голос Реи. Вашингтон закурил. Среди сараев что-то двигалось. Скрипнула дверь, и на землю с лязгом свалился кусок жести.

— Черт бы его побрал! — громко выругался Филипп. Ему снова стало не по себе, в ветвях пау-пау зашевелилась летучая лисица, и он резко вздрогнул. Листья шуршали, словно бумага, из листвы выпорхнула летучая мышь, тяжелыми крыльями рассекая воздух. Кожа Филиппа начала покрываться мурашками. Он посмотрел на тропинку. Что делает этот паршивец? Он громко засигналил, и тут же в окне вспыхнул свет. В дверях мелькнула фигура Реи, и вниз по холму пополз огонек фонаря. Длинный, узкий луч вырвал из темноты участок тропинки. Филипп услышал крик Реи:

— Ой! Ой!

В луче света пробежала тощая черная собака. Вашингтон ахнул и в гневе сжал кулаки. Минуту он сидел неподвижно, потом распахнул дверцу джипа и выбрался на дорогу.

— Держи собаку! — закричал он. — Свети на нее!

Луч фонаря метался вверх-вниз, но собака уже почти скрылась за сараями. Вашингтон нагнулся, набрал пригоршню камней и злобно швырнул их в собаку. Послышался стук камней о жесть и приглушенный визг. Собака, обезумев, бросилась к нему. Он пнул ногой пустоту, но это был, скорее, жест злобы, потому что собака пробежала в нескольких метрах от него. Он грубо выругался и бросил в нее еще один камень, на этот раз хорошо прицелившись. В голове его мелькали жестокие картины. Вот он давит ногой череп собаки, или острый камень впивается ей в глаз. Он услышал визг. И собака убежала.

К нему медленно шел Реи.

— Где она была? — спросил Филипп. Он не кричал, говорил спокойно и мягко, чтобы не испугать Реи.

— Под дом, таубада.

— Под домом! — Несмотря на все усилия, голос его возвысился. — Что она там делала?

— Ничего, таубада. Каикаи.

— Ела? И что же она ела?

— Кость, таубада.

— Кость! Какую кость?

Реи отвел глаза.

— Ничего, таубада. Каикаи таубады. Большой, длинный каикаи таубады. Она взять он длинный сковородки.

Страх покинул Вашингтона, оставив ощущение тошноты и слабости.

— А-а! — Он вспомнил, что за задней дверью на сковороде лежала кость, и начал подниматься на холм.

Он проснулся в три утра. Было тихо и зябко. Рассвет еще не наступил, но небо за окном посветлело в ожидании солнца. К небу, словно руки, протянулись ветви пау-пау. На потолке над головой бледно мигали, будто в такт стуку крошечных сердечек, три светлячка. Какое-то время он лежал спокойно, посматривая на светлячков и листья деревьев, как в те далекие времена, когда ему нечего было бояться. Потом вспомнил, где он, и почувствовал, как голое тело под одеялом напряглось. Он откинул сетку. Тревожные, широко раскрытые глаза тщательно осмотрели комнату. В эти предрассветные часы многое выглядело странным и необычным. На плаще, висевшем на гвозде у двери, не было заметно ни одной складки, и он напоминал сгорбившегося человека. Но этот призрак уже не пугал его так, как вчера, когда Филипп заговорил с ним и навел на него фонарик. На этот раз взгляд его скользнул дальше по стене. Вот клыки кабана, сверкающие бесплотной ухмылкой. Три выбеленные известью бутыли на полке, словно голые человеческие черепа. В шелесте занавески ему слышалось сухое шушуканье скопища крыс. Если бы не это шуршание да тихий перестук бамбуковых варганов, связкой висевших на стене напротив, было бы совсем тихо.

Он увидел это, когда перевел взгляд на дверь. Оно стояло в проеме, заслоняя собой склон холма, банановые пальмы, угол домика прислуга. Над головой существа виднелись несколько бледных звезд. Это был человек. Маленький человек, туземец. Это был не Реи и не слуга, потому что на нем не было рами. Едва Вашингтон увидел его, как тут же почувствовал запах, который наполнил комнату. Запах немытого, неухоженного тела туземца. Не терпкий сладковатый запах людей с побережья, мывшихся и купавшихся в море, но удушливое зловоние жителей джунглей, втиравших в кожу свиное сало.

Его охватила паника. Протянув руку, он сжал пальцами первый попавшийся под руку предмет, которым оказалась полупустая бутылка рома, стоявшая на столике у кровати, и швырнул его в открытую дверь. Бутылка ударилась о косяк и скатилась по ступеням на землю. Тень исчезла. Казалось, человек просто растворился в воздухе, и там, где он стоял, появились усеянное звездами небо, склон холма, длинные плоские листья банановых пальм. Было тихо, слышался только звук капель, это из бутылки сочился ром. Да еще стук варганов и сухое, хриплое шуршание занавески.

Всхлипывая от страха, Вашингтон лежал на кровати, словно прикованный к ней.

V

Наутро, в половине девятого, на столе Вашингтона зазвонил телефон. Он подождал немного, потом поднял трубку и сердито проговорил:

— Ты что-то поздно.

— Извини, милый, — сказала Сильвия, которая каждое утро звонила ему ровно в 8.15. — Я только что пришла. Ходила в управление присмотреть за бедным ягненочком. К вам сейчас никто не заглядывал?

Наступила пауза, Филипп огляделся по сторонам.

— Только одна девушка.

— Худенькая такая, с короткими волосами, вид испуганный?

— Я бы не сказал, что испуганный. Она разговаривает с Финчем.

— Это с ней ты столкнулся вчера ночью, — сказала Сильвия. — Необыкновенное создание. Она только что прибыла, и сегодня утром ей нужно было доложиться начальству. Но она боялась идти одна, и мне пришлось сопровождать ее. — Потом, не без удовольствия в голосе, добавила: — Она не дочь Уорвика, она его жена.

Вашингтон не ответил, и она продолжала:

— Как ты думаешь, что она здесь делает? Странно все это, правда? Она такая молоденькая. Мне ее жаль, но все же лучше бы ее здесь не было. Она такая неуравновешенная, от нее меня бросает в дрожь. У меня такое странное чувство, что она…

— Откуда ты знаешь, кто она? — спросил Вашингтон. Он отвернулся от телефона, и его голос звучал словно издалека.

— Знаю. С ее слов. И она будет работать в вашем управлении. Она хотела устроиться в управление культурного развития, где работал ее муж, но секретарь Найала в отъезде, и ее направили к вам в помощь. Она расстроилась, что ее не взяли в КР, но услышала о Найале… Алло! Алло! Ты слушаешь?

— Да, слушаю. Мне нужно идти.

— Ты даже не сказал, как ты. С тобой все в порядке?

— Дело дрянь. Сдается мне, у меня начинается лихорадка. Прошлой ночью совсем не спал.

— Милый, тебе нужно быть дома, в постели.

— Может быть, и пойду домой. Я уже думал об этом.

— Я забегу к тебе, приготовлю поесть. Бедный мой… Филипп!

Но он повесил трубку.

Тревор Найал появился в управлении в десять. Стелла, сидевшая в его кабинете в дальнем крыле здания, услышала за дверью приветствия.

— Доброе утро, мистер Найал. — Доброе утро, доброе утро.

Она ждала, глядя на стоявшую перед ней пишущую машинку. Но он все не появлялся. С большого, пустого стола в углу слетел в воздух листок бумаги и опустился на пол. Она не подняла его, но осталась сидеть, взволнованно комкая подол платья.

Дверь распахнулась, и по всему зданию пронеслась волна ветра. Бумага вспорхнула и исчезла за окном. На стол шлепнулся скоросшиватель, опрокинулась банка из-под повидла, на пол полилась вода и посыпались цветы.

Вошедший прикрыл за собой дверь и нагнулся, чтобы поднять с пола банку. Ему это далось нелегко: он был высок, плотного сложения, и, когда выпрямился, на лице его блестели капельки пота. У него было миловидное лицо. Густые седые волосы стального оттенка, темная желтоватая кожа, но глаза — блестящие и молодые. Вокруг него распространялась аура не то чтобы доброжелательности, а, скорее, удовлетворения. Глядя на него, можно было подумать, что он доволен жизнью, что его никогда не била судьба и ему удавалось прокладывать себе дорогу, не поступаясь ни нравственными принципами, ни чувствами.

Стелла никогда не видела его фотографий, но лицо показалось ей знакомым. Возможно, потому, что именно таким она его себе и представляла. Он взглянул на нее, улыбнулся и сказал:

— Доброе утро.

У него была обаятельная улыбка. Не всякий, подумала Стелла, тотчас же чувствуя расположение, станет улыбаться секретарше. Ей вспомнился человек в доме на холме, который не улыбался.

— Я подниму, — сказала она.

— Спасибо, а то мне это в тягость. — У него был звучный и приятный голос. Стелла нагнулась, чтобы собрать рассыпавшиеся цветы, и заволновалась. Ее уже заразили исходящие от него энергия и оптимизм. Он поможет ей.

— Должно быть, вы мой новый секретарь, — проговорил он.

Она выпрямилась.

— Я Стелла Уорвик.

Он поднял на нее глаза, прикрытые тяжелыми темными веками. Сплетенные руки его разжались и легли на стол ладонями вверх.

— Нет, — мягко произнес он и покачал головой. — Бедная девочка. Что вы здесь делаете? — Он встал и взял ее за руки.

На глаза Стеллы навернулись слезы. Она была счастлива. У нее появился друг. Он будет заботиться о ней, советовать, что и как делать.