Тяжелые звезды

Узнав, что это произошло, я сказал сыну: «Тебе не кажется, Сережка, что новый министр лучше старого?» И мы засмеялись, понимая, что наш давнишний разговор о его переходе во внутренние войска был и правильным, и своевременным. Теперь у Сергея опыт командования отрядом специального назначения (Далее — ОСН. — Авт.) «Скиф», отличный боевой опыт. За плечами оконченная с золотой медалью Военная академия имени Фрунзе.

И сегодня он на войне. Приходится опять за него волноваться, особенно когда получаешь вот такие фронтовые сводки: «9 января 2000 года в районе населенного пункта Джалка на территории Чеченской Республики военнослужащими внутренних войск из состава ОСН «Скиф» Северо-Кавказского округа ВВ МВД России были предприняты действия по прикрытию попавшей в засаду тыловой колонны внутренних войск. Несмотря на то, что в ходе боя подбит и полностью сгорел один БТР отряда, военнослужащие ОСН «Скиф» под огнем противника смогли обеспечить прорыв нескольких автомашин колонны. Причем наводчик подбитого БТР вел огонь по бандитам и покинул боевую машину только после четвертого попадания из вражеского гранатомета. Командир отряда подполковник С.А. Куликов умело руководил действиями подчиненных и лично из гранатомета уничтожил огневую точку противника…»

Позже, после отставки, когда никто бы не стал меня упрекать в протекции собственному сыну, я предложил Сергею переехать на службу в Москву. «Давай, — сказал я ему. — Мне не откажут. Будем вместе». Но он наотрез отказался. А в поддержку собственных слов привел очень достойный аргумент: «Я — человек военный. Куда пошлют, туда и поеду. Но сегодня Северо-Кавказский округ для нормального офицера является весьма перспективным местом. В том плане, чтобы воинские звания получать, как и полагается в окопах, а не в тылу». И я с ним легко согласился.

Сейчас Сергей продолжает службу в округе. Недавно стал полковником. Виктор пошел по стопам брата: тоже поступил в Минское Суворовское училище. Причем перед поступлением выяснилось, что он может туда и не попасть, так как возникли некоторые проблемы со зрением. Все, что касается ума и здоровья — я просто не сомневался в успехе. И учился он хорошо, и спортивный разряд имел по плаванию. А тут возникла такая ситуация, что ему запросто могли дать от ворот поворот.

Когда Виктор вернулся после прохождения медкомиссии с этим известием, совершенно случайно дома оказался Сергей, в то время уже офицер, служивший в Германии. Он сопровождал в Союз уволенных в запас солдат и на обратном пути на сутки заскочил домой.

Разумеется, Сергей тут же взялся хлопотать за брата. Повел его в военкомат, быстро отыскал офицера, ответственного за набор абитуриентов. Выяснилось, что и он, подобно Сергею, также бывший минский суворовец. Слово за слово, нашли они общий язык, и военкоматовец подписал необходимое заключение о годности Виктора к учебе в Суворовском училище. Поступление туда прошло успешно, как, впрочем, и дальнейшая учеба сына, к которой он всегда относился с прилежанием и охотой. Когда же пришло время выбирать высшее военное училище, Виктор со мной посоветовался: «Я в пехотное не хочу. Пап, я бы хотел в инженерное…»

Поразмышляв, я согласился с его доводами. Виктор хорошо знает математику, имеет склонность к логическому мышлению и хорошие технические навыки. В то же время было ясно, что ему не по душе административная работа. Но в разговоре с ним я поднял планку повыше: «А что ты думаешь по поводу поступления в Академию ракетных войск стратегического назначения им. Дзержинского в Москве?» У Виктора загорелись глаза: «Было бы здорово! Но ведь туда и попасть непросто».

Я легко его обезоружил: «Какая разница, куда сдавать экзамены. Представь себе, что есть некий государственный университет в областном или республиканском центре и есть Московский государственный университет имени Ломоносова. Названия у всех одинаковое — «университет». И программы обучения, скорей всего, несильно друг от друга отличаются. Однако есть одно существенное отличие, какой диплом у тебя в кармане. Я имею в виду не престижность университета, а качество тамошнего преподавания». «Конечно, есть!» — согласился сын.

Знаменитая Академия РВСН им. Ф.Э. Дзержинского, ныне Академия Петра Великого, одно из старейших военных учебных заведений России, конечно, была тем местом, где следовало проявить и ум, и настойчивость. Виктору это вполне удалось: экзамены он сдал хорошо и был зачислен на первый курс инженерного факультета.

Поначалу пришлось нелегко, но вскоре он втянулся. Да так, что уже после третьего курса сумел совместить учебу в военной академии с учебой на экономическом факультете в Московском государственном социальном университете. И подросшую сестру Наташу убедил пойти туда же. И я подозреваю, что, добиваясь этого, он там действовал не менее активно, как в свое время Сергей в белорусском военкомате…

Конечно, я имею в виду не протежирование, а силу убеждения. Тем более, что Наташа училась в школе хорошо, и у нас с Валей никогда не возникали сомнения в том, что она продолжит учебу. Другое дело, что с помощью Виктора она выбрала будущую профессию, которая в полной мере отвечает складу ее ума и ее характеру. Сегодня Наташа успешно учится сразу на двух факультетах одновременно — на экономическом и на юридическом.

«Дети — зеркало семьи, — часто повторяю я. — Надеюсь, нам с женой не придется заканчивать жизнь в доме для престарелых».

Единственная проблема, которая возникла у Виктора в конце его учебы в академии, была связана с тем, что сокращающиеся Вооруженные Силы уже не нуждались в таком количестве новоиспеченных офицеров. Иные лейтенанты, едва получив погоны, были вынуждены увольняться.

Виктор был в академии на хорошем счету. Долгое время никто и не догадывался, что он — сын командующего внутренними войсками, а позже министра внутренних дел. Об этом, конечно, знал начальник академии генерал Юрий Плотников. Он не раз высказывал мне благодарность за сына, отмечая, что его учебные дела заслуживают похвалы, а среди товарищей сержант Куликов пользуется авторитетом. Тем не менее проблема дальнейшего выбора пути стояла остро. По моему совету Виктор перешел на службу в МВД. Однако тогда, когда меня самого в МВД уже не было. Сегодня у него там ответственная работа, в которой пригодились его аналитические способности, технические и экономические знания.

Рассказывая о детях, я несколько забежал вперед в своем повествовании. Но лишь оттого, чтобы подчеркнуть, как много значит для меня моя семья. Чтобы высказать, как я горжусь своими сыновьями и дочерью. Как особенно благодарен своей жене Валентине, положившей столько труда и любви, чтобы выросли они настоящими людьми. Служба отнимала у меня почти все время. В иные годы, особенно когда обострялись вооруженные конфликты, я проводил в командировках более двухсот суток, то есть две трети года. Что тоже в нашем семейном кругу становилось поводом для шутки: дескать, мое отцовское воспитание заключается в том, чтобы к 31 декабря вернуться из командировки, пересчитать детей и вывести остаток на 1 января.

* * *

Любовь и доверие — вот то, что лежит в основании моих взаимоотношений с детьми. Я рад, что они платят мне тем же и всегда делят со мной мои радости и огорчения. Несмотря на то, что у сыновей уже подрастают свои дети, мы продолжаем оставаться очень сплоченной семьей. Точную формулу этой простой человеческой зависимости неожиданно вывел Сергей в те дни, когда я командовал Объединенной группировкой федеральных войск в Чечне, а наши войска выбивали из города Грозного остатки бандформирований.

Это было тяжелое время. В Чечню мы входили порознь и, конечно, видеться не могли, так как фронтовые пути капитана и генерал-полковника по понятным причинам пересекаются нечасто, даже если они и приходятся друг другу отцом и сыном. У каждого своя работа на войне, а на картах, которые лежат в наших полевых сумках — разный масштаб.

Тут уж ничего не поделаешь…

Конечно, Сережа очень беспокоился за меня и за наших оставшихся дома родных. Я хотя бы имел генеральскую привилегию время от времени разговаривать с ними по телефону, о чем капитан Куликов в окопах мог только мечтать. Поэтому, зная мой позывной — «Пион» — он, как только представилась возможность, попытался связаться со мной. Дозвонился до штабного коммутатора, представился и попросил, чтобы его соединили со мной.

Оператор, сидевший на коммутаторе, как это обычно бывает, не придал значения произнесенной фамилии, зато отчетливо услышал воинское звание «капитан».

И оно не произвело на него никакого впечатления.

Переспросил недоверчиво: «С кем, с кем, говоришь, тебя соединить?» «С «Пионом»! — простодушно подтвердил Сергей.

Связист на другом конце провода только удивился: «Да кто ты такой, чтобы разговаривать с самим «Пионом»?!»

Мой Серега не растерялся. «Ну хорошо, — говорит, — тогда доложите, что это звонит «Лепесток «Пиона»!..»

Так мне и отрекомендовали человека, вышедшего на связь, и я, честно говоря, не сразу сообразил, кто это. Только когда услышал Сережин голос, рассмеялся: надо же, какой находчивый!.. Лучше и не скажешь! Ведь каждый из этих лепестков мне одинаково дорог и в каждом — сокрыта большая надежда, что мой род продолжат честные, смелые, талантливые и трудолюбивые потомки.

* * *

Забота о детях, о семейном уюте всегда лежала на плечах Вали. Конечно, дети видели, что наши отношения основаны прежде всего на любви и взаимном уважении. Этому они исподволь учились каждый день, и я надеюсь, что в их собственной семейной жизни наш пример обязательно пригодится. Кажется, не стоит повторять, как много переездов с места на место требует профессия офицера. Но где бы мы ни находились, в каких бы условиях ни жили, на новом месте я первым делом мастерил деревянную полку, а Валя обязательно ставила на нее цветы. И сразу же в комнате или в квартире появлялся уют.

Все наши разнообразные коробки и ящики, в которые при переездах мы упаковывали вещи, до поры до времени Валентиной сохранялись в неприкосновенности. И лишь когда мы переехали в девятнадцатый раз, она без совета со мной выбросила их из дома. Как считает она сама: «Это был знак, что с меня хватит…»

После назначения меня министром она не раз шутила, что я не столько ее собственный муж, сколько «муж государственный». Рабочее напряжение было столь велико, что телефон стал занимать в нашей семье ключевое место. Во-первых, даже в так называемые минуты отдыха он звонил беспрестанно. Во-вторых, общались мы тоже в основном по телефону. В-третьих, телефонный звонок был тем единственным звуком, который мог разбудить меня после многочисленных бессонных ночей. На будильник и уговоры я не реагировал. Тогда Валя, чтобы поднять меня на работу, шла к соседям и набирала наш домашний номер. Вот тогда я моментально вскакивал с постели.

После того, как родилась Наташа, мы решили, что Валя уйдет с работы и полностью посвятит себя семье. Скорее всего, это было мое волевое решение, правильность которого подтвердила жизнь. Подросли дети — умные, талантливые и честные. И очень здорово, что именно благодаря Вале их развитие не было односторонним. То есть элемент полкового воспитания, конечно же, присутствовал, но он умело компенсировался гуманитарными дисциплинами — книгами, музыкой, эстетикой. Вот тут педагогические и музыкальные способности жены сыграли свою роль. Тот же Сергей пишет отличные песни, сочиняя и музыку, и стихи.

* * *

Наша жизнь в Калмыкии шла своим чередом, однако мечты об учебе в Военной академии им. Фрунзе пришлось на время оставить. За год, пока я обживался в должности командира отдельного взвода, кардинально изменились правила приема: теперь ее слушателем мог стать офицер, имеющий опыт командования ротой.

Это означало, что моя учеба в академии откладывалась года на три или четыре как минимум. Командование ротой — это очень серьезный рубеж в офицерской карьере. Далеко не каждому его доверят. Из нескольких командиров взводов — только лучшему. И то если должность ротного командира окажется вакантной.

В то время движение по службе шло куда медленнее, чем сегодня. Хотя с точки зрения офицеров послевоенной поры, которые «сидели на взводах» по восемь-десять лет, мы «росли» чересчур быстро.

Я очень хотел учиться. И чтобы не потерять несколько лет впустую, решился на довольно рискованное мероприятие — тайное от всех, кроме семьи, поступление в Калмыцкий государственный университет на заочное отделение филологического факультета.

Существовавшие тогда правила запрещали военнослужащим учебу в гражданских вузах, если специальность, которую они там собирались получить, по мнению командования, не способствовала профессиональному росту офицера. То есть военный строитель мог учиться заочно в строительном институте, а политработник, например, в педагогическом. Ну а что я мог сказать командованию в свое оправдание? Как объяснить, зачем филологический факультет университета нужен мне, командиру мотострелкового взвода?

Я не зря остановил свой выбор на этом факультете: люблю литературу и русский язык, историю и философию. Не загадывал наперед, сколько лет или месяцев мне придется поучиться в университете, но был уверен — это пойдет на пользу и мне, и моей службе. Не всякий хороший офицер бывает умницей, но образованному офицеру легче преуспеть в своей профессии. Ведь для своих солдат он не только командир, но и учитель, и законодатель, и даже судья.

Отпуск удачно совпал со временем сдачи экзаменов в университет. Так как гражданский диплом после училища был у меня на руках и в нем были только отличные оценки, мне предстояло сдать лишь один экзамен — сочинение. Я легко написал его на пятерку и от дальнейших экзаменов был освобожден.

Однако, как только прошла установочная сессия, дома раздался звонок: меня вызывали в часть. Я уже было подумал, что открылось мое тайное студенчество, но особо переживать не стал. Время, потраченное мной на преодоление этого барьера, было личным — отпускным. К тому же никакой вины я за собой не чувствовал.

Каково же было мое удивление, когда выяснилась причина этого срочного вызова: меня назначили командиром роты.

Следующая шифровка, появившаяся всего через полгода, уведомляла, что в соответствии с дополнительной разнарядкой мне, старшему лейтенанту А.С. Куликову, предлагается поступление в Военную академию им. Фрунзе. В текущем 1971 году…

Удивительно было и то, что сам я никак не инициировал эти события. Их можно было считать удачным поворотом судьбы. Какому-то неизвестному мне кадровику в Ростове-на-Дону просто попалась на глаза моя служебная карточка.

Ведь что значит «включить в дополнительную разнарядку»? Кто-то вовремя не смог подобрать кандидатуры из офицеров нашей дивизии, которые бы по возрасту, образованию и должности соответствовали критериям. Подобрали, скажем, четырех, а наверху строго спросили: «Почему только четыре? У вас пять мест по разнарядке. Ищите недостающего!» Этим недостающим всего лишь через полгода командования ротой почему-то оказался именно я.

* * *

Конечно, была радость: ведь я приблизился к своей заветной мечте. Вот только в том, что я являюсь студентом университета (я продолжал учиться и даже сдал зимнюю сессию) — все же решил до поры до времени никому не признаваться. Рассудил так: поступлю — хорошо, не поступлю — продолжу учебу на филфаке.

Потом, когда я уже был зачислен в академию, пришлось рубить эти непростые узлы. Поначалу написал в университет заявление с просьбой предоставить мне академический отпуск, а чуть позже — заявление с просьбой отчислить в связи с убытием в длительную служебную командировку. Совмещать учебу в академии с учебой в университете, находящемся далеко от Москвы, да еще при этом соблюдать конспирацию — я бы не смог при всем желании.

За право поступить в академию шла серьезная борьба. Никаких скидок тут не было. Считалось, что каждый сам кузнец своей судьбы. Тем более, что желающих попасть в эту прославленную военную школу было хоть отбавляй. В то время перечень высших военных заведений был куда менее разнообразным и поступление в Академию им. Фрунзе означало для счастливца переход в иное качественное состояние. Диплом академии значительно расширял командирские горизонты и открывал возможности для блестящей военной карьеры.

Но если ты проваливался на вступительных экзаменах, запросто можно было на всю жизнь заслужить клеймо неудачника. Уже на следующий год при отборе кандидатов тебя могли отодвинуть в сторону. Все барьеры надо было брать с первой попытки.

Отношения между абитуриентами были, как правило, товарищеские, но все понимали: далеко не все выдержат конкуренцию. Нужны подлинные знания. Нужны крепкие нервы. Нужна, как это всегда бывает на экзаменах, и студенческая удача.

До сих пор с улыбкой вспоминаю историю, приключившуюся с казахом, капитаном из внутренних войск Женызом Маминым, поступавшим вместе со мной. Для него эта попытка была второй по счету. И в некотором смысле судьбоносной. В полку его предупредили: «Если не поступишь сейчас, больше у тебя такой возможности не будет». Самым серьезным препятствием для Женыза являлось сочинение по русскому языку. Выйти из положения он предполагал проверенным в таких случаях способом. Зная, что среди тем сочинения обязательно будет и свободная, на экзамен он прихватил вырезку из вышедшей накануне газеты «Красная Звезда», где шла речь о Боевом Знамени полка. Он только одного не смог предугадать, что еще четверо абитуриентов, не сговариваясь, прихватят с собой на экзамен и перепишут слово в слово эту статью.

Когда комиссия, проверявшая сочинения, обнаружила на столе пять совершенно одинаковых текстов, уже ничто не могло спасти эту пятерку от короткого и справедливого возмездия. Четверых отыскали быстро и без лишних проволочек отчислили. Такая же судьба ожидала и Мамина, но его просто не нашел дежурный по штабу: обложившись учебниками на берегу реки Нары, Женыз готовился к следующему экзамену. Когда пришло время собираться на обед, его все-таки обнаружили. Спросили: «Это ты сочинение про знамя писал?» «Я», — признался Мамин. — «Ну все, готовься к отчислению. Четверо уже уехали. А тебя вызывает начальник факультета генерал Петрусь…»

По счастью, кабинет генерала оказался закрытым: начальник факультета сам ушел на обед. Все, что оставалось Женызу, совершенно расстроенному, так это под деревом дожидаться грозного генерала, который должен был решить его судьбу. Но — бывает же такое счастье! — рука вдруг нащупала в кителе скомканный листок бумаги. Это была та самая газетная вырезка!

И еще оставалось тридцать минут до окончания обеда!

Этого времени Мамину хватило, чтобы весь текст статьи выучить наизусть.

Когда же вернувшийся с обеда генерал Петрусь сурово спросил Женыза, не он ли, такой-сякой, является тем капитаном, который написал сочинение «про знамя», Мамин мог открыто посмотреть ему в глаза: «Я, товарищ генерал! Но передовица так понравилась мне, что я выучил ее наизусть и решил использовать при написании сочинения на свободную тему».

Петрусь посмотрел на капитана заинтересованно и не поверил: «Что действительно выучил наизусть?» То есть его больше всего волновало, не передрал ли Женыз, как и все остальные, этот текст по шпаргалке. «Так точно!» — ответил Мамин.

Но и генерал был непрост: перед ним на столе уже лежал злополучный номер «Красной Звезды», и он потребовал, чтобы капитан вслух воспроизвел написанный текст. Мамин к этому был готов и не сделал ни одной ошибки. К тому же, окончив рассказ, он бодро посмотрел на генерала и буквально обезоружил его, предложив точно также, наизусть, расставить все знаки препинания.

Петрусь рассмеялся и сказал: «Ставлю тебе тройку за хорошую память. Иди, сдавай экзамены дальше!»

Его действительно допустили к сдаче остальных экзаменов и впоследствии Женыз Жапарович Мамин достойно окончил Академию им. Фрунзе. Стал полковником. Успешно служил в Приволжском округе внутренних войск, а после распада СССР был откомандирован во внутренние войска Республики Казахстан.

Так как предыдущий диплом с отличием, полученный в Орджоникидзевском училище, давал мне право поступать по малому кругу, два своих вступительных экзамена я сдал без всяких проблем. Первый год наша семья снимала комнату в доме на Волхонке, а на втором курсе мы получили восьмиметровую комнату в общежитии академии на проезде Девичьего поля в районе Зубовской площади. Она была настолько маленькой, что, встав посередине, я легко обеими руками упирался в противоположные стены. Но и там мы сумели втиснуть две раскладушки. Одну — для нас с Валей. Другую — для маленького Сергея. Дополняли картину нашего тогдашнего житья в Москве общие на 28 человек кухня, туалет и умывальник. Валя работала воспитателем в детском саду при нашей академии. Ее зарплата была неплохим подспорьем для нашего семейного бюджета.

В соседней комнате жил с семьей Павел Козловский, в котором тогда еще никак нельзя было угадать будущего министра обороны независимой Республики Беларусь. Еще неподалеку — Владимир Шлег, которого я встретил уже через много лет, во Франции. Он служил там военным атташе при российском посольстве.

Обитатели этого необыкновенного и теперь, к сожалению, уже снесенного дома никогда не жаловались на трудности быта. Все с оптимизмом смотрели в будущее, все трудолюбиво учились, и каждый старался извлечь как можно больше пользы от своего пребывания в Москве. Каким бы жестким ни было расписание, предполагавшее двенадцатичасовой учебный день только в стенах академии, каждый свободный вечер мы с Валей уходили в культпоход. И даже график составили, чтобы не пропустить ни одного музея, галереи или театра. К концу обучения эта программа была в основном выполнена. По вечерам нам больше доставались театры, а вот в выходной день мы обязательно брали с собой сына.

Если мы оставляли Сергея одного, то, уходя, заводили будильник на девять часов вечера. До этого времени он мог играть, но, как только раздавался звонок, сразу же убирал игрушки в шкаф и дисциплинированно ложился спать. Все родительские предписания выполнялись так четко, что соседи, которых мы, конечно же, просили приглядеть за сыном, со временем к нашим просьбам стали относиться как бы формально. Было ясно, что Сергей нас не подведет.

* * *

Военная академия им. Фрунзе — эта легендарная военная школа, позволяющая каждому неленивому человеку получить прочные знания и серьезно расширить свой кругозор. Многие из нас поняли это очень быстро и старались каждый час посвятить учебе. Были и строгие правила, которые просто обязывали человека заниматься буквально на пределе своих физических возможностей. Самоподготовка, например, оканчивалась не раньше восьми часов вечера. Прогулять ее было сложно: ведь мы работали с документами, имевшими грифы секретности — их нельзя было выносить из стен академии, чтобы в спокойной домашней обстановке, допустим, еще раз пробежать глазами.

Очень скоро я обнаружил, что у меня неважно обстоит дело с иностранным языком. Моей особой вины в том не было: в десятом классе у нас не было учителя немецкого языка. Этот предмет преподавала наша ровесница — девушка, окончившая школу на год раньше нас. Конечно, всерьез ее никто не воспринимал и как следствие — немецкий язык я знал откровенно плохо, хотя и удостоился пятерки в аттестате зрелости. Цену этой отметке я знал: когда сдавал выпускной экзамен в школе, настоящий преподаватель иностранного языка просто не успел подъехать из районного центра, а члены экзаменационной комиссии, включавшей директора, завуча и вот эту девочку-учительницу, купились на то, что я бойко ответил на свой билет. В последующие три года я о немецком языке не вспоминал вообще: в училище его не преподавали. Так что база у меня была откровенно слабенькая и не шла ни в какое сравнение с теми знаниями и навыками, которыми обладали многие другие соискатели академического диплома. Например, бывшие суворовцы, которые, как правило, блестяще владели иностранными языками.

Мне просто повезло, что такой вот бывший суворовец оказался со мной рядом на контрольном собеседовании. Его короткая консультация позволила мне достойно ответить на вопросы преподавателя и сносно перевести текст. Более того, меня даже записали в группу тех слушателей академии, которую на сегодняшнем языке называют «продвинутыми». Преподаватель немецкого языка, которая вела эту группу, очень быстро оценила мои настоящие знания, вкатила подряд две двойки и дала понять, что с такой подготовкой я очень запросто могу попасть на собеседование к начальнику курса или даже к начальнику факультета. Было ясно: или я серьезно сажусь за немецкий язык, или со мной будут разговаривать в другом месте.

Надо отдать должное самой системе лингвистической подготовки в академии, которую внедряли в жизнь под руководством начальника кафедры иностранного языка полковника Вахмистрова. Этот интеллигентный, образованный офицер не только сам владел несколькими языками, но и неустанно внедрял самые современные методики. Чего стоило одно только «ночное обучение», непременным атрибутом которого были динамики, установленные в каждой комнате общежития. В семь утра, в половине одиннадцатого вечера, а также в определенный час ночью по радиосети читался текст на немецком языке, оригинал которого в напечатанном виде должен был лежать перед глазами. Что бы ни произошло, в урочный час ты должен был сидеть перед динамиком и повторять вслух каждое произнесенное слово. Многократное заучивание, по замыслу преподавателей, должно было предельно обострить нашу зрительную и слуховую память.

Эта система оказалась настолько эффективной, что даже наши дети вскоре запоминали эти языковые уроки. Однажды четырехлетний Сергей заявил Вале: «Мама, я хочу жениться!» — «На ком?» — «На Даше». — «А чем же вы будете заниматься?» — «Ну как чем? Она будет обед готовить, а я буду учить немецкий язык…»

В такой обстановке очень скоро мое учение пошло на лад. Уже на втором курсе я сдал экзамены по немецкому языку на «отлично».

Впоследствии эти знания очень пригодились мне в Академии Генерального штаба при сдаче кандидатского минимума. И сегодня я довольно сносно говорю на немецком языке и чувствую себя уверенно в немецкой военной терминологии.

Что касается других дисциплин, то никаких особых трудностей у меня просто не возникало. Мое среднее училище дало мне хорошую общевойсковую подготовку, отчего я никогда не испытывал дискомфорта, даже общаясь с теми своими однокашниками, которые пришли в академию, имея в запасе дипломы высших военных училищ. На первых порах, конечно, сказывалось отсутствие опыта участия в крупных общевойсковых учениях, но такова была специфика самих внутренних войск. Различия, правда, со временем становились незаметными. Хотя бы потому, что мы напряженно учились, а в Академии им. Фрунзе наши офицеры из внутренних войск всегда были на хорошем счету. Объяснялось это тем, что на должность командира отдельной роты в ВВ никогда не ставили человека, который бы не умел принимать самостоятельные решения. Его подразделение часто находилось довольно далеко от штаба батальона. Не станет же ротный каждый день названивать комбату и советоваться, как ему поступить в том или ином случае.

Очень часто наши офицеры совмещали военную службу в своих городах и поселках с общественной работой: были депутатами и членами разнообразных советов, партийных комитетов — этакими администраторами и специалистами в области охраны общественного порядка. Так что их социальная зрелость наступала несколько раньше, чем у армейских командиров.

Эта разница чувствовалась и позже. Даже в Академии Генштаба. Сравнить хотя бы командира мотострелковой дивизии, проводившего на полигоне две трети своей службы, и меня, который, будучи командиром 43-й Минской дивизии ВВ МВД СССР, входил в состав коллегии Министерства внутренних дел Белоруссии. Что касается самостоятельности, то мы могли дать фору многим армейским офицерам. А вот когда заходила речь об управлении общевойсковым боем, о методике принятия решения, тогда свои войсковые амбиции нужно было спрятать куда подальше. До сих пор искренне благодарен я за науку многим своим преподавателям, из которых особенно хотел бы отметить Героя Советского Союза, полковника Ивана Ивановича Загряцкого, специалиста по тактике Сергея Васильевича Рамжаева и начальника курса Александра Федоровича Ларина. Это те, кто в свою педагогическую работу вкладывал без остатка и силы, и душу.

Не менее важной считалась в академии и строевая выучка офицера. Причем один раз в год, 7 ноября, следовало блеснуть по-настоящему. На параде. На Красной площади, когда, печатая шаг, мимо Мавзолея проходили четкие шеренги курсантов училищ и слушателей академий, сводные полки армейцев и моряков.

Подготовка к параду начиналась задолго — еще в начале сентября. А заканчивалась накануне праздника. Каждый год два этих предпарадных месяца были насыщены упорными тренировками на большой спортивной арене в Лужниках, на аэродроме в Тушино. Завершались они генеральной репетицией на ночной Красной площади.

Именно с подготовкой к военному параду связана одна из историй, которая чуть было не закончилась для меня печально и стала хорошим уроком на всю оставшуюся жизнь.

Этим тренировкам в академии придавалось такое серьезное значение, а подготовка к параду была поставлена на такую строгую, жесткую основу, что даже те, кто заболел и нуждался в лечении, могли быть освобождены только лично начальником курса и только на месте тренировки. У тебя ангина и высокая температура, но, пожалуйста, будь обязан придти и доложить. Было такое правило, которое никому даже в голову не приходило оспаривать. Хотя и знали, что Ларин особо свирепствовать не станет: если болен — непременно отпустит.

Один из таких заболевших — офицер внутренних войск Николай Кузнецов, впоследствии ставший командиром дивизии в Челябинске-70, на одну из таких тренировок пришел только для того, чтобы доложить о болезни. В отличие от нас, собиравшихся маршировать и по этому поводу явившихся в форме для строя (брюки в сапоги и портупея), он пришел в ботинках и брюках навыпуск. И не было в этом ничего необычного, если бы его «нестроевой» вид не напомнил мне совершенно другого персонажа нашей академической жизни — заместителя начальника факультета по политической части. На тренировку он приходил всегда только в ботинках и в «параллельных» брюках, демонстрируя тем самым свое отличное от нас положение «политического» офицера. Это особенно бросалось в глаза, когда все на площадке, включая начальника академии, имели образцовый строевой вид и, конечно, вынуждены были ходить только в сапогах.

Мое место было на левом фланге в последней шеренге. Мы еще только становились в строй, когда я увидел нашего больного Николая и остроумно, как мне тогда казалось, его спросил: «Ты что сегодня вместо замполита?» Николай сделал мне глазами какие-то знаки, но я их не понял и еще громче начал его подначивать: «Ты сегодня в брюках навыпуск как замполит?» И сразу же почувствовал сзади хлопок ладони по плечу: в то время, как я обидно шутил над замполитом, сам он стоял прямо за моей спиной и слышал каждое слово.

«Капитан, тебе еще рано подкалывать полковников…» — сказал он зло и отошел в сторону.

С этого времени его как подменили. На каждой тренировке замполит в сапогах, в портупее. Каждый день на трибуне и участвует в контроле за тренировками. Стоит только нашему батальону пройти мимо, как он сразу же объявляет в мегафон: «Левофланговый последней шеренги 1-го батальона плохо поднимает ногу!..» А это как раз я и есть. И так несколько раз. Я уж соседа своего, Леонтия Кузнецова, ставшего впоследствии генералом, командующим войсками Московского военного округа, попросил поменяться местами: «Давай, Леонтий, выручай!» Да только и это не помогло. Опять замполит кричит с трибуны: «Второй на левом фланге первого батальона в последней шеренге плохо поднимает ногу!»

Уже и начальник курса стал со мной рядом ходить да присматриваться, что же со мной случилось. Я рассказал ему, в чем причина, и он как-то в тот раз уладил дело миром.

Но история на этом не закончилась. Через несколько месяцев, в марте, накануне выпуска, грозная тень замполита опять появилась на горизонте. Выясняется, что он настоял на том, чтобы быть проверяющим на зачете по общевоинским уставам именно в той группе, где сдавал я. У меня по всем предметам только «отлично». Но появление этого полковника могло поставить крест на мечте о дипломе с отличием.

Кажется, никакой другой предмет я не учил с таким усердием, как общевоинские уставы. Знал, что самая незначительная ошибка станет поводом для того, чтобы снизить оценку. Пропустив всю группу, полковник основное внимание сосредоточил на мне. Минут сорок я отвечал ему без запинки, чем снискал сочувственный взгляд начальника курса, который вынужден был придти мне на выручку. Свою пятерку я получил, но сделал для себя полезный вывод: уж если припекло тебе сказать что-либо, следует прежде повернуться на 360 градусов и убедиться в отсутствии объекта твоих шуток. Слепая человеческая обида иногда появляется на пустом месте. Но и родившись на пустом месте, живет, как правило, долго. Может, и судьбу поломать. И уж точно — отношения между людьми.

* * *

После окончания академии с отличием я опять получил право выбора дальнейшего места службы. И снова попросился в 54-ю Ростовскую дивизию внутренних войск. Части этой дивизии были разбросаны по всему Северному Кавказу. В ее состав входил и тот отдельный батальон в Калмыкии, где я служил раньше. У меня были самые лучшие воспоминания об этом соединении.

Моя просьба была удовлетворена: я поехал служить комбатом в поселок Южный, находящийся под Волгодонском.

Это была хорошая школа для молодого энергичного офицера, полного честолюбивых надежд. Те знания, которые были получены в академии, хотелось побыстрее применить в реальной войсковой жизни, и многое из того, что было усвоено мной в Москве, сразу же пригодилось.

Трудно сказать, появилась ли со временем или попросту изначально была во мне одна особая черта характера, которая, как кажется мне сегодня, оказалась самой важной. Я выстраиваю свои служебные и человеческие отношения так, чтобы людям, работающим рядом со мной, было легко трудиться и раскрывать свои способности.

Это не означает, что у них появляется возможность пренебрегать службой. Наоборот, служба, какой бы трудной она ни была, становится настоящим удовольствием для офицера, если нет в ней намека на самодурство начальника или подхалимство подчиненного. От командира ведь очень многое зависит. Его человеческие качества, его методы работы в конце концов выстраивают всю систему взаимоотношений в подразделении, в части, в соединении. Если никто не станет интересоваться мнением младших по званию, со временем они перестанут его высказывать. Если рубить инициативу, то рано или поздно ты, командир, окажешься в кругу безвольных людей, опасающихся принимать самостоятельные решения. Они будут реагировать только на окрик. А если капризный, заносчивый командир считает, что власть над людьми, которая дана ему государством, имеет божественное происхождение — это и вовсе не имеет ничего общего с армейской службой.

Хоть и редко, но бывало и так, что человек для меня просто переставал существовать. Каждый такой случай я очень тщательно взвешивал внутри себя. Советовался с собственной совестью. Одно дело, если у человека что-то не получается при всем его старании. И другое, если его поступки наносят ущерб авторитету воинского коллектива. В последнем случае я всегда такому офицеру честно и бескомпромиссно говорил: «Извини, но мы должны расстаться…»

Но повторяю, это случалось лишь тогда, когда действия людей шли вразрез с интересами государственной службы. Впоследствии многие из них поняли обоснованность моих решений и признали их справедливость. Настоящие товарищи и друзья переступили через обиду, и мы продолжаем общаться.

Наверное, любая служба или работа не будут в тягость, если отношения между людьми строятся на принципах правды. Если, в свою очередь, что-то не смогу сделать я сам, обязательно предупрежу: «Извини, мне это не по силам…» Но это тогда, когда просьбы выходят за рамки службы или касаются чего-то такого, что я не умею или не знаю. Но и взамен я требую от собеседника, от товарища такой же искренней прямоты. Вовремя не сделал, что-то прошляпил — так и скажи… Это, конечно, не означает, что изо дня в день я буду принимать к сведению доклады о его профессиональной или человеческой несостоятельности, но во всяком случае так честнее. Становится ясно: с этим человеком надо либо прощаться, либо приучать к порядку. В любом случае мое мнение о себе он знать должен. Считаю так: если я не высказался напрямик, это означает, что я обманываю этого человека.

Учиться разумной и обоснованной жесткости пришлось сразу же, как только я начал приобретать командирский опыт. Например, я объявил выговор своему замполиту, лейтенанту Николаю Николаеву за неоднократный срыв запланированных мероприятий. И хотя заместитель командира роты по политической части — лицо подчиненное, многие офицеры знают, что не всякий командир роты отважился бы строго спросить со своего политрука, особенно в то время. У политработников были в руках свои властные рычаги — и обида могла дорого мне обойтись.

В поселке Южном под Волгодонском, где располагался штаб отдельного батальона 54-й Ростовской дивизии внутренних войск МВД СССР, в качестве командира мне пришлось утверждаться без всяких раскачек. По меркам военной службы некоторым своим сослуживцам я мог бы показаться счастливчиком: ведь я был назначен «на батальон» в неполные 28 лет, к тому же без опыта службы на должности заместителя командира батальона или начальника штаба батальона. Случай, действительно, неординарный, но вполне объяснимый, если учесть мой «красный» диплом и обстоятельства времени, когда на смену опытным комбатам-фронтовикам уже спешила обученная офицерская молодежь с академическими значками на мундирах. Свою роль в этом назначении сыграло и то, что я вернулся в свою дивизию, где меня хорошо знали. Хотя без труда мог бы вместо отдаленного поселка Южный запроситься на «паркетную» службу в столичные и большие города.

Южный был не самым уютным для жизни и службы местом. Штаб батальона от штаба полка отделяли 230 километров, а это само по себе предопределяет весьма высокую самостоятельность комбата. В его ведении находится абсолютно все, включая заготовку овощей для солдатского котла и взаимоотношения с местной властью. И самое главное — боевая служба своих солдат и офицеров. Подчеркиваю — боевая. Подчеркиваю — каждый день с оружием в руках.

Почти сразу же после того, как я принял батальон, мне пришлось познакомиться с весьма странной жизненной позицией своего заместителя по политической части, в то время заочно учившегося в Военно-политической академии имени В.И. Ленина.

Не стану называть его фамилию. Он и сегодня жив-здоров, хотя уже и не служит.