Темно. Всё спит. Лишь только жук ночной Жужжа в долине пролетит порой; Из-под травы блистает червячок, От наших дум, от наших бурь далек. Высоких лип стал пасмурней навес, Когда луна взошла среди небес… Нет, в первый раз прелестна так она! Он здесь. Стоит. Как мрамор, у окна. Тень от него чернеет по стене. Недвижный взор поднят, но не к луне; Он полон всем, чем только яд страстей Ужасен был и мил сердцам людей. Свеча горит, забыта на столе, И блеск ее с лучом луны в стекле Мешается, играет, как любви Огонь живой с презрением в крови! Кто ж он? кто ж он, сей нарушитель сна? Чем эта грудь мятежная полна? О если б вы умели угадать В его очах, что хочет он скрывать! О если б мог единый бедный друг Хотя смягчить души его недуг! Farewell[2]*
(Из Байрона) Прости! коль могут к небесам Взлетать молитвы о других, Моя молитва будет там, И даже улетит за них! Что пользы плакать и вздыхать, Слеза кровавая порой Не может более сказать, Чем звук прощанья роковой!.. Нет слез в очах, уста молчат, От тайных дум томится грудь, И эти думы вечный яд, — Им не пройти, им не уснуть! Не мне о счастьи бредить вновь,— Лишь знаю я (и мог снести), Что тщетно в нас жила любовь, — Лишь чувствую — прости! — прости! Элегия («Дробись, дробись, волна ночная…»)*
Дробись, дробись, волна ночная, И пеной орошай брега в туманной мгле. Я здесь, стою близ моря на скале, Стою, задумчивость питая. Один; покинув свет и чуждый для людей И никому тоски поверить не желая. Вблизи меня палатки рыбарей; Меж них блестит огонь гостеприимный; Семья беспечная сидит вкруг огонька; И, внемля повесть старика, Себе готовит ужин дымный! Но я далек от счастья их душой, Я помню блеск обманчивой столицы, Веселий пагубных невозвратимый рой. И что ж? — слеза бежит с ресницы, И сожаление мою тревожит грудь, Года погибшие являются всечасно; И этот взор, задумчивый и ясный — Твержу, твержу душе: забудь. Он всё передо мной: я всё твержу напрасно!.. О если б я в сем месте был рожден, Где не живет среди людей коварность: Как много бы я был судьбою одолжен — Теперь у ней нет прав на благодарность! Как жалок тот, чья младость принесла Морщину лишнюю для старого чела. И отобрав все милые желанья, Одно печальное раскаянье дала; Кто чувствовал как я — чтоб чувствовать страданья. Кто рано свет узнал — и с страшной пустотой Как я оставил брег земли своей родной Для добровольного изгнанья! Эпитафия («Простосердечный свободы…»)*
Простосердечный сын свободы, Для чувств он жизни не щадил; И верные черты природы Он часто списывать любил. Он верил темным предсказаньям, И талисманам, и любви, И неестественным желаньям Он отдал в жертву дни свои. И в нем душа запас хранила Блаженства, муки и страстей. Он умер. Здесь его могила. Он не был создан для людей. Sentenz[3]*
Когда бы мог весь свет узнать, Что жизнь с надеждами, мечтами Не что иное — как тетрадь С давно известными стихами. Гроб Оссиана*
Под занавесою тумана, Под небом бурь, среди степей, Стоит могила Оссиана В горах Шотландии моей. Летит к ней дух мой усыпленный Родимым ветром подышать И от могилы сей забвенной Вторично жизнь свою занять!.. Посвящение («Прими, прими мой грустный труд…»)*
Прими, прими мой грустный труд И, если можешь, плачь над ним; Я много плакал — не придут Вновь эти слезы — вечно им Не освежать моих очей. Когда катилися они, Я думал, думал всё об ней. Жалел и ждал другие дни! Уж нет ее, и слез уж нет — И нет надежд — передо мной Блестит надменный, глупый свет С своей красивой пустотой! Ужель я для него писал? Ужели важному шуту Я вдохновенье посвящал, Являя сердца полноту? Ценить он только злато мог И гордых дум не постигал; Мой гений сплел себе венок В ущелинах кавказских скал. Одним высоким увлечен Он только жертвует любви: Принесть тебе лишь может он Любимые труды свои. Кладбище*
Вчера до самой ночи просидел Я на кладбище, всё смотрел, смотрел Вокруг себя; — полстертые слова Я разбирал. Невольно голова Наполнилась мечтами; — вновь очей Я не был в силах оторвать с камней. Один ушел уж в землю, и на нем Всё стерлося; там крест к кресту челом Нагнулся, будто любит, будто сон Земных страстей узнал в сем месте он… Вкруг тихо, сладко всё, как мысль о ней; Краснеючи волнуется пырей На солнце вечера. Над головой Жужжа со днем прощаются игрой Толпящиеся мошки, как народ Существ с душой, уставших от работ!.. Стократ велик, кто создал мир! велик!.. Сих мелких тварей надмогильный крик Творца не больше ль славит иногда, Чем в пепел обращенные стада? Чем человек, сей царь над общим злом, С коварным сердцем, с ложным языком?… Посвящение («Тебе я некогда вверял…»)*
Тебе я некогда вверял Души взволнованной мечты; Я беден был — ты это знал — И бедняка не кинул ты. Ты примирил меня с судьбой, С мятежной властию страстей; Тобой, единственно тобой, Я стал, чем был с давнишних дней. И муза по моей мольбе Сошла опять с святой горы. — Но верь, принадлежат тебе Ее венок, ее дары!.. Моя мольба*
Да охранюся я от мушек, От дев, не знающих любви, От дружбы слишком нежной и — От романтических старушек. К Сушковой*
Вблизи тебя до этих пор Я не слыхал в груди огня. Встречал ли твой прелестный взор — Не билось сердце у меня. И что ж? — разлуки первый звук Меня заставил трепетать; Нет, нет, он не предвестник мук; Я не люблю-зачем скрывать! Однако же хоть день, хоть час Еще желал бы здесь пробыть, Чтоб блеском этих чудных глаз Души тревоги усмирить. Гость («Как прошлец иноплеменный…»)*
Как прошлец иноплеменный В облаках луна скользит. Колокольчик отдаленный То замолкнет, то звенит. «Что за гость в ночи морозной?» Мужу говорит жена, Сидя рядом, в вечер поздный Возле тусклого окна… Вот кибитка подъезжает… На высокое крыльцо Из кибитки вылезает Незнакомое лицо. И слуга вошел с свечою, Бедный вслед за ним монах: Ныне позднею порою Заплутался он в лесах. И ему ночлег дается — Что ж стоишь, отшельник, ты? Свечки луч печально льется На печальные черты. Чудным взор огнем светился, Он хозяйку вдруг узнал, Он дрожит — и вот забылся И к ногам ее упал. Муж ушел тогда. О! прежде Жил чернец лишь для нее, Обманулся он в надежде, Погубил он с нею всё. Но промчалось исступленье; Путник в комнате своей, Чтоб рыданья и мученье Схоронить от глаз людей. Но рыдания звучали Вплоть до белыя зари, Наконец и замолчали. Поутру к нему вошли: На полу он посинелый Как замученный лежал; И бесчувственное тело Плащ печальный покрывал!.. 1820. Маия. 16 число*
Боюсь не смерти я. О нет! Боюсь исчезнуть совершенно. Хочу, чтоб труд мой вдохновенный Когда-нибудь увидел свет; Хочу-и снова затрудненье! Зачем? что пользы будет мне? Мое свершится разрушенье В чужой, неведомой стране. Я не хочу бродить меж вами По разрушении! — Творец, На то ли я звучал струнами, На то ли создан был певец? На то ли вдохновенье, страсти Меня к могиле привели? И нет в душе довольно власти — Люблю мучения земли. И этот образ, он за мною В могилу силится бежать, Туда, где обещал мне дать Ты место к вечному покою. Но чувствую: покоя нет: И там, и там его не будет; Тех длинных, тех жестоких лет Страдалец вечно не забудет!.. К *** («Не думай, чтоб я был достоин сожаленья…»)*
Не думай, чтоб я был достоин сожаленья, Хотя теперь слова мои печальны; — нет; Нет! все мои жестокие мученья— Одно предчувствие гораздо больших бед. Я молод; но кипят на сердце звуки, И Байрона достигнуть я б хотел; У нас одна душа, одни и те же муки; О если б одинаков был удел!.. Как он, ищу забвенья и свободы, Как он, в ребячестве пылал уж я душой, Любил закат в горах, пенящиеся воды, И бурь земных и бурь небесных вой. Как он, ищу спокойствия напрасно, Гоним повсюду мыслию одной. Гляжу назад — прошедшее ужасно; Гляжу вперед — там нет души родной! Эпитафия (Утонувшему игроку)*
Кто яму для других копать трудился, Тот сам в нее упал-гласит писанье так. Ты это оправдал, бостонный мой чудак, Топил людей — и утопился. Дереву*
Давно ли с зеленью радушной Передо мной стояло ты, И я коре твоей послушной Вверял любимые мечты; Лишь год назад, два талисмана Светилися в тени твоей, И ниже замысла обмана Не скрылося в душе детей!.. Детей! — о! да, я был ребенок! — Промчался легкой страсти сон; Дремоты флёр был слишком тонок — В единый миг прорвался он. И деревцо с моей любовью Погибло, чтобы вновь не цвесть; Я жизнь его купил бы кровью, — Но как переменить, что есть? Ужели также вдохновенье Умрет невозвратимо с ним? Иль шуму светского волненья Бороться с сердцем молодым? Нет, нет, — мой дух бессмертен силой, Мой гений веки пролетит; И эти ветви над могилой Певца-страдальца освятит. Предсказание*
Настанет год, России черный год, Когда царей корона упадет; Забудет чернь к ним прежнюю любовь, И пища многих будет смерть и кровь; Когда детей, когда невинных жен Низвергнутый не защитит закон; Когда чума от смрадных, мертвых тел Начнет бродить среди печальных сел, Чтобы платком из хижин вызывать, И станет глад сей бедный край терзать; И зарево окрасит волны рек: В тот день явится мощный человек, И ты его узнаешь — и поймешь, Зачем в руке его булатный нож: И горе для тебя! — твой плач, твой стон Ему тогда покажется смешон; И будет всё ужасно, мрачно в нем, Как плащ его с возвышенным челом. «Всё тихо — полная луна…»
Всё тихо — полная луна* Блестит меж ветел над прудом, И возле берега волна С холодным резвится лучом. «Никто, никто, никто не усладил…»
Никто, никто, никто не усладил* В изгнаньи сем тоски мятежной! Любить? — три раза я любил, Любил три раза безнадежно. 1830 год. Июля 15-го (Москва)*
Зачем семьи родной безвестный круг Я покидал? Всё сердце грело там, Всё было мне наставник или друг, Всё верило младенческим мечтам. Как ужасы пленяли юный дух, Как я рвался на волю к облакам! Готов лобзать уста друзей был я, Не посмотрев, не скрыта ль в них змея. Но в общество иное я вступил, Узнал людей и дружеский обман, Стал подозрителен и погубил Беспечности душевный талисман. Чтобы никто теперь не говорил: Он будет друг мне! — боль старинных ран Из груди извлечет не речь, но стон; И не привет, упрек услышит он. Ах! я любил, когда я был счастлив, Когда лишь от любви мог слезы лить. Но эту грудь страданьем напоив, Скажите мне, возможно ли любить? Страшусь, в объятья деву заключив, Живую душу ядом отравить, И показать, что сердце у меня Есть жертвенник, сгоревший от огня. Но лучше я, чем для людей кажусь, Они в лице не могут чувств прочесть; И что молва кричит о мне… боюсь! Когда б я знал, не мог бы перенесть. Противу них во мне горит, клянусь, Не злоба, не презрение, не месть. Но… для чего старалися они Так отравить ребяческие дни?… Согбенный лук, порвавши тетиву, Гремит-но вновь не будет прям, как был. Чтоб цепь их сбросить, я, подняв главу, Последнее усилие свершил; Что ж. — Ныне жалкий, грустный я живу Без дружбы, без надежд, без дум, без сил, Бледней, чем луч бесчувственной луны, Когда в окно скользит он вдоль стены. Булевар*
С минуту лишь с бульвара прибежав, Я взял перо — и право очень рад, Что плод над ним моих привычных прав Узнает вновь бульварный маскерад; Сатиров я для помощи призвав, — Подговорю, — и всё пойдет на лад. Ругай людей, но лишь ругай остро; Не то —… ко всем чертям твое перо!.. Приди же из подземного огня, Чертенок мой, взъерошенный остряк, И попугаем сядь вблизи меня. Дурак скажу — и ты кричи дурак. Не устоит бульварная семья — Хоть морщи лоб, хотя сожми кулак, Невинная красотка в 40 лет — Пятнадцати тебе всё нет как нет! И ты, мой старец с рыжим париком, Ты, депутат столетий и могил, Дрожащий весь и схожий с жеребцом, Как кровь ему из всех пускают жил, Ты здесь бредешь и смотришь сентябрем, Хоть там княжна лепечет: как он мил! А для того и силится хвалить, Чтоб свой порок в Ч**** извинить!.. Подалее на креслах там другой; Едва сидит согбенный сын земли; Он как знаток глядит в лорнет двойной; Власы его в серебряной пыли. Он одарен восточною душой, Коль душу в нем в сто лет найти могли. Но я клянусь (пусть кончив-буду прах), Она тонка, когда в его ногах. И что ж? — он прав, он прав, друзья мои, Глупец, кто жил, чтоб на диэте быть; Умен, кто отдал дни свои любви; И этот муж копил: чтобы любить. Замен души он находил в крови. Но тот блажен, кто может говорить, Что он вкушал до капли мед земной, Что он любил и телом и душой!.. И я любил! — опять к своим страстям! Брось, брось свои безумные мечты! Пора склонить внимание на дам, На этих кандидатов красоты, На их наряд-как описать всё вам? В наряде их нет милой простоты, Всё так высоко, так взгромождено, Как бурею на них нанесено. Приметна спесь в их пошлой болтовне, Уста всегда сказать готовы: нет. И холодны они, как при луне Нам кажется прабабушки портрет; Когда гляжу, то, право, жалко мне, Что вкус такой имеет модный свет. Ведь думают тенетом лент, кисей, Как зайчиков, поймать моих друзей. Сидел я раз случайно под окном, И вдруг головка вышла из окна, Незавита, и в чепчике простом — Но как божественна была она. Уста и взор-стыжусь! в уме моем Головка та ничем не изгнана; Как некий сон младенческих ночей Или как песня матери моей. И сколько лет уже прошло с тех пор!.. О верьте мне, красавицы Москвы, Блистательный ваш головной убор Вскружить не в силах нашей головы. Все платья, шляпы, букли ваши вздор Такой же вздор, какой твердите вы, Когда идете здесь толпой комет, А маменьки бегут за вами вслед. Но для чего кометами я вас Назвал, глупец тупейший то поймет, И сам Башуцкий объяснит тотчас. Комета за собою хвост влечет; И это всеми признано у нас, Хотя-что́ в нем, никто не разберет: За вами ж хвост оставленных мужьев, Вздыхателей и бедных женихов! О женихи! о бедный Мосолов; Как не вздохнуть, когда тебя найду, Педантика, из рода петушков, Средь юных дев как будто бы в чаду; Хотя и держишься размеру слов, Но ты согласен на свою беду, Что лучше всё не думав говорить, Чем глупо думать и глупей судить. Он чванится, что точно русский он; Но если бы таков был весь народ, То я бы из Руси пустился вон. И то сказать, чудесный патриот; Лишь своему языку обучен, Он этим край родной не выдает: А то б узнали всей земли концы, Что есть у нас подобные глупцы. Песнь барда*
I Я долго был в чужой стране, Дружин Днепра седой певец, И вдруг пришло на мысли мне К ним возвратиться наконец. Пришел — с гуслями за спиной — Былую песню заиграл… Напрасно! — князь земли родной Приказу ханскому внимал… II В пустыни, где являлся враг, Понес я старую главу, И попирал мой каждый шаг Окровавленную траву. Сходились к брошенным костям Толпы зверей и птиц лесных, Затем что больше было там Число убитых, чем живых. III Кто мог бы песню спеть одну? Отчаянным движеньем рук Задев дрожащую струну, Случалось, исторгал я звук; Но умирал так скоро он! И если б слышал сын цепей, То гибнущей свободы стон Не тронул бы его ушей. IV Вдруг кто-то у меня спросил: «Зачем я часто слезы лью, Где человек так вольно жил? О ком бренчу, о ком пою?» Пронзила эта речь меня — Надежд пропал последний рой; На землю гусли бросил я И, молча, раздавил ногой. 10 июля. (1830)*
Опять вы, гордые, восстали За независимость страны, И снова перед вами пали Самодержавия сыны, И снова знамя вольности кровавой Явилося, победы мрачной знак, Оно любимо было прежде славой: Суворов был его сильнейший враг. Благодарю!*
Благодарю!.. вчера мое признанье И стих мой ты без смеха приняла; Хоть ты страстей моих не поняла, Но за твое притворное вниманье Благодарю! * * * В другом краю ты некогда пленяла, Твой чудный взор и острота речей Останутся навек в душе моей, Но не хочу, чтобы ты мне сказала: Благодарю! * * * Я б не желал умножить в цвете жизни Печальную толпу твоих рабов И от тебя услышать, вместо слов Язвительной, жестокой укоризны: Благодарю! * * * О, пусть холодность мне твой взор покажет, Пусть он убьет надежды и мечты И всё, что в сердце возродила ты; Душа моя тебе тогда лишь скажет: Благодарю! Нищий*
У врат обители святой Стоял просящий подаянья Бедняк иссохший, чуть живой От глада, жажды и страданья. Куска лишь хлеба он просил, И взор являл живую муку, И кто-то камень положил В его протянутую руку. Так я молил твоей любви С слезами горькими, с тоскою; Так чувства лучшие мои Обмануты навек тобою! К… («Не говори: я трус, глупец…»)*
Не говори: я трус, глупец!.. О! если так меня терзало Сей жизни мрачное начало, Какой же должен быть конец?… Чума в Саратове*
I Чума явилась в наш предел; Хоть страхом сердце стеснено, Из миллиона мертвых тел Мне будет дорого одно. Его земле не отдадут, И крест его не осенит; И пламень, где его сожгут, Навек мне сердце охладит. II Никто не прикоснется к ней, Чтоб облегчить последний миг; Уста, волшебницы очей, Не приманят к себе других; Лобзая их, я б был счастлив, Когда б в себя яд смерти впил, Затем что, сладкость их испив, Я деву некогда забыл. «Плачь! плачь! Израиля народ…»*
Плачь! плачь! Израиля народ, Ты потерял звезду свою; Она вторично не взойдет— И будет мрак в земном краю; По крайней мере есть один, Который всё с ней потерял; Без дум, без чувств среди долин Он тень следов ее искал!.. 30 июля — (Париж.) 1830 года*
Ты мог быть лучшим королем, Ты не хотел. — Ты полагал Народ унизить под ярмом. Но ты французов не узнал! Есть суд земной и для царей. Провозгласил он твой конец; С дрожащей головы твоей Ты в бегстве уронил венец. И загорелся страшный бой, И знамя вольности как дух Идет пред гордою толпой. И звук один наполнил слух; И брызнула в Париже кровь. О! чем заплотишь ты, тиран, За эту праведную кровь, За кровь людей, за кровь граждан. Когда последняя труба Разрежет звуком синий свод; Когда откроются гроба, И прах свой прежний вид возьмет; Когда появятся весы, И их подымет судия… Не встанут у тебя власы? Не задрожит рука твоя?… Глупец! что будешь ты в тот день, Коль ныне стыд уж над тобой? Предмет насмешек ада, тень, Призрак, обманутый судьбой! Бессмертной раною убит, Ты обернешь молящий взгляд, И строй кровавый закричит: Он виноват! он виноват! Стансы («Взгляни, как мой спокоен взор…»)*
I Взгляни, как мой спокоен взор, Хотя звезда судьбы моей Померкнула с давнишних пор И с нею думы светлых дней. Слеза, которая не раз Рвалась блеснуть перед тобой, Уж не придет, как этот час, На смех подосланный судьбой. II Смеялась надо мною ты, И я презреньем отвечал — С тех пор сердечной пустоты Я уж ничем не заменял. Ничто не сблизит больше нас, Ничто мне не отдаст покой… Хоть в сердце шепчет чудный глас: Я не могу любить другой. III Я жертвовал другим страстям, Но, если первые мечты Служить не могут снова нам — То чем же их заменишь ты?… Чем успокоишь жизнь мою, Когда уж обратила в прах Мои надежды в сем краю, А может быть и в небесах?… Чума*
(Отрывок)79 Два человека в этот страшный год, Когда всех занимала смерть одна, Хранили чувство дружбы. Жизнь их, род, Незнания хранила тишина. Толпами гиб отчаянный народ, Вкруг них валялись трупы — и страна Веселья — стала гроб — и в эти дни Без страха обнималися они!.. 80 Один был юн годами и душой, Имел блистающий и быстрый взор, Играла кровь в щеках его порой, В движениях и в мыслях он был скор, И мужествен с лица. Но он с тоской И ужасом глядел на гладный мор, Молился, плакал он, и день и ночь Отталкивал и сон и пищу прочь! 81 Другой узнал, казалось, жизни зло; И разорвал свои надежды сам. Высокое и бледное чело Являло наблюдательным очам, Что сердце много мук перенесло И было прежде отдано страстям. Но, несмотря на мрачный сей удел, И он как бы невольно жить хотел. 82 Безмолвствуя, на друга он взирал, И в жилах останавливалась кровь; Он вздрагивал, садился. Он вставал, Ходил, бледнел и вдруг садился вновь, Ломал в безумьи руки — но молчал. Он подавлял в груди своей любовь И сердца беспокойный вещий глас, Что скоро бьет неизбежимый час! 83 И час пробил! его нежнейший друг Стал медленно слабеть. — Хоть говорить Не мог уж юноша, его недуг Не отнимал еще надежду жить; Казалось, судрожным движеньем рук Старался он кончину удалить. Но вот утих… взор ясный поднял он, Закрыл — хотя б один последний стон! 84 Как сумасшедший, руки сжав крестом, Стоял его товарищ. — Он хотел Смеяться… и с открытым ртом Остался — взгляд его оцепенел. Пришли к ним люди: зацепив крючком Холодный труп, к высокой груде тел Они без сожаленья повлекли, И подложили бревен, и зажгли… «Нередко люди и бранили…»*
Нередко люди и бранили, И мучили меня за то, Что часто им прощал я то, Чего б они мне не простили. И начал рок меня томить. Карал безвинно и за дело — От сердца чувство отлетело: И я не мог ему простить. Я снова меж людей явился С холодным, сумрачным челом; Но взгляд, куда б ни обратился, Встречался с радостным лицом! Романс («В те дни, когда уж нет надежд…»)*
В те дни, когда уж нет надежд, А есть одно воспоминанье, Веселье чуждо наших вежд, И легче на груди страданье. Отрывок («Приметив юной девы грудь…»)*
