Голем. Пленник реторты

Дипольд замолчал, хрипло и жадно дыша. Воздух, слова, запал кончились…

ГЛАВА 4

Остландский курфюрст Карл Осторожный долго и испытующе взирал на сына. Былая невозмутимость не ушла полностью с его лица, но словно бы отступила на время, приоткрыв что-то простое, искреннее, человеческое…

Во взгляде Карла неодобрение и осуждение мешались сейчас с отцовской тревогой, жалостью и сочувствием. Было как-то неловко, не по себе было от такого взгляда. Дипольд вдруг увидел себя со стороны — глазами родителя. Вот он стоит посреди необъятной залы, перед могущественным отцом, как перед неправедным судией, — раскрасневшийся, дрожащий от ярости, со сжатыми и воздетыми к потолку кулаками, с искаженным лицом, с глазами, горящими безумным блеском. Смешной и страшный одновременно. Та еще картина…

А неподвижная статуя за высокой спинкой курфюрстового кресла-трона, оказывается, уже сменила позу. Верный трабант стоит теперь чуть ближе — у правого подлокотника. И ладонь телохранителя не просто лежит на рукояти меча, но — крепко сжимает оружие.

Значит, Фридриху-Фердинанду пфальцграф смешным не казался.

Пауза затягивалась. Сверх всякой меры. Шли секунды. Одна, вторая, третья…

Карл Осторожный наконец нарушил молчание:

— Ты всегда был непозволительно горяч, сын, но сейчас…

Курфюрст наморщил лоб, подбирая подходящее определение, и никак не мог найти то самое слово, которое верно выразило бы его чувства. И — нехорошие предчувствия.

— Сейчас ты стал каким-то…

Снова тянулась пауза.

— Каким, отец? — прохрипел-поторопил Дипольд.

Каким он стал?!

В горле у пфальцграфа пересохло. И першило, и саднило в горле так, будто стальная хватка оберландского голема, о которой он только что пророчествовал… будто она уже…

Говорить было трудно.

— Другим, — вздохнул Карл. — Другим ты стал.

И добавил — мягко, осторожно:

— Я не знаю, что именно в тебе изменилось, сын, я не знаю, что с тобой сделали там, в Оберландмарке, но…

— Что изменилось?! Что сделали?! — Дипольд аж скрежетнул зубами. Лютая злоба вновь переполняла его и рвалась наружу. — А как ты сам думаешь, отец, что может сделать со свободным человеком благородного происхождения заточение в клетке? Как может изменить рыцаря, привыкшего к мечу в руке, позорная цепь на ногах?

И опять Карл смотрел на Дипольда. Внимательно, не отрываясь, долго… Томительно долго. Потом произнес — негромко и задумчиво:

— В Остланде говорят: тот, кто попадает к Альфреду Чернокнижнику, назад не возвращается, а если такое все же произойдет, то вернувшийся ступит на порог своего дома иным человеком. До сих пор я не особо верил в эти сказки, но теперь…

Курфюрст вдруг сбился, судорожно сглотнул. Невозмутимый Карл Осторожный более не считал нужным скрывать своей боли и печали. В глазах курфюрста блестела влага.

Невиданное, немыслимое доселе зрелище!

— Что теперь, отец? — спросил пфальцграф, уже не столько взбешенный, сколько растерянный и вовсе сбитый с толку.

— Сдается мне, все так и есть, Дипольд… Я вижу перед собой сына. И я не узнаю его. Нет, не так… Не узнаю до конца, прежнего — не узнаю. Или, быть может, узнаю с той стороны, которой не видел и не знал в тебе прежде. Понять не могу, в чем тут дело и как такое возможно, но сердцем чую. Все ли с тобой в порядке, мой мальчик?

«Мой мальчик?!» Что за телячьи нежности?! Поведение отца начинало не просто озадачивать — пугать. Стареет курфюрст? Или замыслил какой-то подвох? Или все же дело в другом? В отцовской любви, которую прежде Карл не особенно-то и выказывал?

— Со мной все будет в полном порядке, когда сдохнет Альфред Чернокнижник, — фыркнул Дипольд. — И вместе с маркграфом — его магиер. А заодно — все прочие оберландские свиньи…

— Когда сдохнет, говоришь? — переспросил Вассершлосский герцог. — Маркграф. И магиер…

Отчего-то Карл выделил именно магиера.

Курфюрст хмурился. Блеска влажной пелены в его глазах Дипольд больше не видел. Вместо нее в очах отца теперь посверкивала непреклонная решимость. Тоже, в общем-то, редкое явление для осторожного остландца, привыкшего укрывать от чужих взоров свои истинные чувства и помыслы.

— А знаешь, возможно, ты прав, сын, — задумчиво произнес Карл. — Сдается мне, все дело в этом магиере. Наверняка, именно проклятый прагсбуржец опутал тебя своими колдовскими тенетами, коих сам ты не замечаешь. И я надеюсь, смерть Лебиуса действительно развеет темные чары и принесет успокоение в твою смятенную душу, а мне вернет прежнего сына. Я очень на это надеюсь, Дипольд…

Пфальцграф промолчал. Дипольд ни в коей мере не разделял нелепого предположения отца. Он не верил в возможность околдовать человека исподволь, тайком — так, чтобы тот ничего не заметил и не догадался о свершенном над ним магическом действе. Но сейчас-то важно было другое: Карл проникся наконец нужным настроем!

Дипольд видел, как крепко пальцы отца сжимают широкие подлокотники. Вон как фаланги побелели! Прежде ничего подобного он за своим сдержанным родителем тоже не замечал. Можно было только догадываться, какая буря бушует в сердце курфюрста, если несокрушимая броня напускного спокойствия Карла Осторожного дает такие трещины.

— Война с Верхней Маркой будет, — откинувшись на спинку кресла-трона, остландский курфюрст объявил об этом как о деле решенном. — Но, поскольку нам придется иметь дело с опаснейшим противником, к войне этой мы станем готовиться так, как я сочту нужным.

Лицо пфальцграфа дернулось. Губы искривились. Глаза полыхнули недобрым блеском. Карл всего этого не заметил. Не счел нужным замечать:

— К кайзеру я отправлюсь сегодня же. Мои гвардейцы поедут со мной. С верной гвардией при императорском дворе я чувствую себя спокойнее. Сам понимаешь, двор — это настолько м-м-м… непредсказуемое место.

Дипольд понимал. Двор Его Императорского Величества — такое место… А курфюрст Карл Осторожный всегда должен блюсти осторожность. В особенности, находясь… «Так близко к трону» находясь.

— В Вассершлосе я оставляю…

Карл повернулся к неподвижной, закованной в латы статуе-телохранителю. Сказал-приказал-позвал:

— Фридрих!

«Ага, значит, все-таки Фридрих, — отметил про себя Дипольд. — Не Фердинанд».

Статуя ожила. Выступила из тени кресла.

— Да, ваше сиятельство, — Фридрих склонил голову. Голос старого вояки прозвучал негромко, придавленно-хрипло, бесцветно. Зато отчетливо звякнул гибкий доспех трабанта. Чешуйчатая броня на кожаной основе, открытый шлем с чешуйчатыми же наушниками и назатыльником. Бесстрастное обветренное лицо, усеянное шрамами и трещинами морщин, тоже казалось продолжением защитной чешуи. Словно… М-да…

«У каждого правителя, мечтающего о большем, нежели ему дано, имеются свои верные големы», — невольно подумалось Дипольду.

— В мое отсутствие Фридрих побудет с тобой, сын, — сообщил Карл. — Он хороший и преданный слуга…

«Преданный тебе, отец, но не мне», — мысленно уточнил Дипольд.

— …непревзойденный воин и умудренный жизненным опытом муж.

— Но зачем? — насупился пфальцграф. — Зачем мне твой Фридрих? Если потребуется, я смогу защитить себя сам.

— Не всегда, — покачал головой Карл. — Не от всякого врага.

— Я смогу… — упрямо заявил Дипольд.

— И все же тебе может понадобиться совет Фридриха и…

— И?

— И его присмотр.

Ах, вот оно что! Пфальцграф выдохнул сквозь плотно сжатые зубы:

— А я полагал, что не сегодня-завтра отправлюсь к себе — в Гейн.

— Нет, Дипольд, до моего возвращения ты останешься здесь. Твой гейнский замок подождет.

Понятно…

Все ему теперь было понятно. После одного заключения — другое. Мягкое, ненавязчивое, почетное, без подземелий, клеток и цепей, но от того не менее горькое. Кажется, отец всерьез опасался предоставлять вернувшегося из плена «иного» (так ведь его охарактеризовали?) сына самому себе.

— Мы еще не обсудили план предстоящей кампании против Оберландмарки, — заметил курфюрст. — Когда я вернусь от императора…

Дипольд только скривил губы. Не в том причина. Ох, не в том!

Карл вздохнул, сокрушенно покачал головой.

— Ты сильно изменился, сын, — будто оправдываясь перед капризным ребенком, проговорил он. — Очень сильно. Сейчас ты как никогда склонен к совершению необдуманных поступков.

Дипольд усмехнулся:

— И, следовательно, мне нужна опека? Нянька?

«Или нет, скорее уж достаточно крепкая рука, чтобы схватить при необходимости мою руку, покуда я не натворил чего-нибудь „необдуманного“, — злые, невысказанные мысли текли бурным неудержимым потоком. — Схватить, а, быть может, даже отсечь — все зависит от приказа, который получит (или уже получил?) остландский человек-голем по имени Фридрих. И все, разумеется, мне же во благо. Во имя великой цели. Во спасение меня, такого изменившегося и неразумного… Что ж, спасибо за доверие, отец».

— Не нужно дуться, Дипольд, — негромко произнес курфюрст. — Нежелательных пересудов не возникнет. О том, что к тебе приставлен Фридрих, в замке не знает и не узнает никто.

Как будто это что-то меняло!

Говорить им было больше не о чем. Прощаться, соблюдая все необходимые формальности, не хотелось. Крутанувшись на каблуках, Дипольд направился к двери. Шагал быстро, шумно, с мстительным злорадством царапая шпорами плиты пола.

Карл кивнул гвардейцу.

Фридрих последовал за пфальцграфом.

Он не был уже ни недвижимой статуей, ни неслышной тенью. Дипольд отчетливо различал за спиной позвякивание чужого доспеха.

Шаг — звяк. Шаг — звяк…

«Проклятый голем во плоти! Пес цепной! Безродный выско…»

И вдруг — часто, сильно, громко. Хлоп… Хлоп… хлопанье за узким высоким окном-бойницей.

«…чка!»

Странный шум сбил и прервал яростный ток мыслей. Дипольд повернулся к окну.

Он видел стремительное движение Фридриха, разворачивающегося в прыжке, собственным телом пытающегося прикрыть одновременно и пфальцграфа, и курфюрста. От бойницы прикрыть, от арбалетного болта, который мог влететь снаружи.

Видел Дипольд и меч гвардейца — молнией высверкнувший из ножен клинок, готовый срубить любого, кто сунется в залу.

А еще пфальцграф заметил черное крыло. Кончик крыла, точнее. Едва успел заметить…

И после — услышал… Где-то вверху, над окном, над крышей — пронзительный, похожий на смешок, вороний «к-карк-х!».

«Воронье уже кружит в небе Остланда, — с горечью подумал Дипольд. — Чует поживу воронье. Даже неразумные птицы понимают то, чего никак невозможно втолковать отцу!»

Гейнский пфальцграф скорым шагом покинул приемную залу Карла Вассершлосского.

Фридрих, удостоверившись, что опасности нет, быстро догнал Дипольда.

И снова, как ни в чем не бывало: шаг — звяк за спиной.

Шаг — звяк…

ГЛАВА 5

Дипольд наблюдал за отъездом отца из закрытой верхней галереи, опоясывающей могучий донжон и нависающей над внутренним замковым двором. Наблюдал через хорошо защищенную и безопасную, по мнению Фридриха, бойницу. По мнению Фридриха!.. Ненавистная опека начиналась. Карл Осторожный уезжал, но гвардеец отца стоял рядом, дабы исполнять волю курфюрста. Стоял, следил, наблюдал…

Больше поблизости — никого. Ни души. И сама галерея, и примыкающие к ней покои Дипольда были отделены от остальной цитадели запертыми дверями. Страже, расположившейся у входов снаружи, Фридрих строго-настрого наказал никого не впускать наверх. Ну да, безопасность и покой курфюрстова сына, вернувшегося из плена, превыше всего.

Дипольд хмуро созерцал знакомый пейзаж. Водной крепостью, замком на воде твердыня герцога Вассершлосского [7] названа не случайно. Еще бы! Вокруг — только водная гладь да редкие пятна небольших рыбацких лодчонок. Обширное озеро, питаемое бесчисленными родниками и притоками, представляло собой преграду куда более надежную, нежели обычный крепостной ров. В центре огромного водоема располагался каменистый остров, на котором и высился замок Карла Осторожного. Омываемая со всех сторон водой цитадель Вассершлосского герцога была столь же неприступна, как горное логово Альфреда Оберландского, слившееся со скальной породой.

Из островной крепости хорошо просматривалась береговая линия. Темная полоса вырубленного леса. Куцые огородики и наделы. Небольшие клинышки отвоеванных у густой чащобы, малопригодных для земледелия, но все же засеянных полей — делянок. Рыбацкие поселения в пять-шесть домов, обнесенные глухими частоколами со стороны суши, а с озером, словно пуповиной, связанные хлипкими дощатыми мостками и причальчиками. Казармы дальнего — берегового — гарнизона. Сторожевые вышки… Берег находился на расстоянии выстрела из крупной бомбарды, каковые были установлены на четырех угловых башнях вассершлосской крепости и на стенах меж ними.

Озерный замок Карла Осторожного соединял с сушей единственный мост — установленный на сваях и тянувшийся от самых ворот. Длинный — не в одну и не в две дюжины пролетов, прочный, надежный. До поры до времени надежный, ибо при малейшей опасности мост разбирался в считаные минуты, после чего над водой оставались сиротливо торчать лишь выморенные, почерневшие концы крепких дубовых кряжей, вбитых глубоко в илистое дно. В случае же крайней нужды и при недостатке времени единственную дорогу к замку нетрудно было взорвать. Причем пороха для этого потребовалось бы совсем немного.

Вот по этому-то мосту и покидал сейчас свою крепость остландский курфюрст. Овеянный славой фамильный златокрылый грифон — герб, который Дипольду приходилось делить с отцом, — трепетал на ветру. Курфюрста сопровождала многочисленная свита. Гвардейцы, оруженосцы, слуги… Процессия, растянувшаяся от начала до конца моста, двигалась неторопливо, сторожко. Как всегда, впрочем. Большому конному отряду выехать из замка по тесному дощатому настилу не так-то просто. Случалось уже, что, ломая низенькие перильца, в воду падали неумелые всадники на боязливых лошадях.

Зато и ворваться в Вассершлос с наскока практически невозможно. Вероятно, потому твердыню Карла Остландского не штурмовали еще ни разу. Нет дураков! Длинные, узкие мостки находятся под неусыпным наблюдением стражи — как на самом острове, так и на береговых подступах. И команда расторопных плотников, готовых на раз-два раскидать по бревнышку пролет-другой, несет дежурство круглые сутки. И пороховые бочонки для подрыва дощатой тропки к замку всегда припасены. Так что дорожка эта неприятелю заказана. А другого пути на остров-крепость нет.

Зимой, когда встает лед и мороз более чем на локоть сковывает водяную гладь вокруг острова-крепости, никакому ворогу сюда все равно не пробраться. Конницу через окрестные леса — по непролазным сугробам, засекам да буреломам — не провести. Бомбарды и обозы не протащить.

По воде штурмовать Вассершлос — опять-таки — гиблое дело. На рыбачьих лодках большой отряд к крепостным стенам не перебросить. Разве что десяток-другой стрелков. Да ведь и тех потопят прежде, чем утлые челны ткнутся носами в островную твердь. А большим кораблям тут взяться неоткуда. Хоть и питают Вассершлосское озеро множество безымянных ручейков и речушек, все они мелкие, бурные, порожистые, извилистые и к судоходству непригодные. Мало того, в верхнем и в нижнем течении речушки те часто и густо перекрыты плотинами. Если вражеский флот и способен добраться до вотчины Карла Осторожного, то исключительно волоком. Что, в общем-то, непосильная задача даже для опытного магиера.