Чосер

И все же в позднейшем варианте фигурирует образ лилии – fleur de lis – как символическое восхваление нового брака короля с принцессой Изабеллой Французской. Дата создания позднейшего варианта заставляет предположить, что Чосер вновь вернулся к поэме гораздо позже начала работы над “Кентерберийскими рассказами”; факт, что поэма так и осталась неоконченной, указывает на то, что она долгие годы продолжала лежать на его рабочем столе. Текст поэмы содержит обещание писать по легенде в год, таким образом, поэме надлежало оставаться незаконченной, до самой смерти поэта.

Пролог поэмы примечателен и тем, что является непосредственной завязкой сюжета. Поэт выступает в нем как один из протагонистов, обязанный предстать перед судом бога любви. Вновь Чосер изображает себя несколько придурковатым и малодушным увальнем, не умеющим держать ответ за свои слова. Но за него вступается Альцеста, богиня любви:

Он лишь поэт, а смысл и темаНе так важны ему,По этой-то причине он пишет то“Троила с Хризеидою”,А то “Роман о Розе”, он наивенИ невиновен, ибо онНе ведает того, что совершает.Ему заказ дают, его он выполняет.

Последние строки указывают на то, что перевод “Романа о Розе”, как и создание “Троила и Хризеиды” были Чосеру заказаны. Подтверждений такому предположению мы не имеем и можем расценить подобные слова как шутку, но тем не менее они дают ключ к пониманию обстановки, в которой творил Чосер, – тему и сюжет он не всегда выбирал по собственной воле; как и прочие придворные, он и здесь обязан был повиноваться приказу, работая над тем, что было признано значимым не им, а другими. Нелишне отметить и то, что, всячески расписываясь в прологе в собственной несостоятельности, он ухитряется приковать всеобщее внимание и к произведениям своим, и ко всей своей поэтической деятельности без малейшего оттенка саморекламирования. Здесь также проявилось его искусство дипломата. Летом 1387 года проявить это искусство ему пришлось более непосредственным образом. По велению короля он был отправлен в Кале, где перемещался в сопровождении командующего. Цель этой миссии нам неизвестна, но оставаться там продолжительное время Чосер не мог, так как уже в следующем месяце он находился в Дарт-форде, где выступал в качестве судьи на расследовании дела Изабеллы Холл, похищенной ее мужем Джоном Лордингом из Чизилхерста, от ее опекуна Томаса Карсхилла. Однако похищение это явилось актом спасения ее от предыдущего похитителя, которым был ее опекун. Разбирательство это весьма занимало тогда умы, а бесконечно повторяющаяся на слушании фраза “rapuerunt et abduxerunt”[19] могла пробуждать у Чосера память о другом расследовании, касавшемся его лично.

В это время скончалась Филиппа Чосер. Неудивительно, что смерть женщины, о которой нам известно столь мало, можно вывести лишь по отсутствию записей о выдаче ей годовых выплат после 18 июня 1387 года. Вероятно, смерть настигла ее в доме сестры в Линкольншире, но обстоятельства смерти выяснить так и не удалось. О смерти жены Чосер никак и нигде не упоминает, если не считать двух стихотворений, где выражено его намерение не жениться вторично – “не попадать в капкан семейных уз”. По всей видимости, о брачной жизни он был невысокого мнения. Однако своим присутствием в жизни Чосера Филиппа оказала на него влияние достаточно долговременное и прочное. Некоторые из эпизодов “Кентерберийских рассказов” отныне классифицируются как “брачные истории”; в частности, в рассказах Франклина и Купца речь идет о борьбе супругов за главенство в семье, так называемом “maistrie”. Тема эта постоянно тревожила Чосера, и, несмотря на частое, если не постоянное, проживание четы Чосеров врозь, исходной точкой этой тревоги явились отношения с Филиппой.

Имя самого Чосера иногда мелькает в официальных документах лишь тенью. Так в 1388 году он дважды привлекался к суду за долги – в конце XIV века ситуация для человека средних лет не столь уж редкая, но в данном случае указывающая на то, что Чосер уж никак не принадлежал к людям богатым и равным по достатку тем купцам и придворным, с которыми общался и имел дело. Весной в казначейство был подан иск против него неким галантерейщиком Джоном Черчменом, которому поэт задолжал сумму в 3 фунта 6 шиллингов и 8 пенсов; в ту же осень долг в 7 фунтов 13 шиллингов 4 пенса требовал с него через казначейство Генри Атвуд, содержатель гостиницы. Судя по всему, Чосер останавливался в этой гостинице, когда ездил в Лондон по делам. Как удовлетворили иск, неизвестно, но скорее всего Чосеру удалось достичь полюбовного соглашения с Атвудом. Документы об этом молчат. Говорят же они о запутанности тогдашней судебной системы, ибо в то же самое время, когда Чосера вызывали в суд за долг владельцу гостиницы, он же должен был гарантировать явку в суд некой Матильды Нимег, потерпевшей в деле о похищении, что, судя по доступным нам документальным свидетельствам, было самым распространенным из уголовных преступлений того времени.

Тогда же имело место и еще одно судебное решение. Весной 1388 года Чосер перевел свое право на казенное годовое содержание Джону Скалби: все, что причиталось ему от имени короля, впредь переходило к Скалби, за что Чосер, несомненно, получил от последнего немалую сумму. Причины подобной сделки совершенно недвусмысленны. Заседавший в то время парламент, за свои жестокие нападки на королевских советников прозванный “Беспощадным”, предложил аннулировать годовое содержание тем, кому впоследствии король пожаловал дополнительные суммы. К несчастью, к этой категории относился и Чосер, и угроза больших убытков заставила его поторопиться со сделкой. В который раз он проявил быстроту реакции и деловую сметку, показав, что крепко стоит на ногах в этом мире, но миру его предстояло претерпеть вскоре большие изменения.

Против Ричарда II выступили мятежные лорды и палата общин. Короля всячески унижали и подвергали репрессиям, возможно, даже вплоть до временного отрешения от власти. Многие из главнейших и ближайших его советников были скоропалительно осуждены и казнены. Среди осужденных были и друзья Чосера: так тесно связанным с поэтом многообразными узами Саймону Берли и Николасу Брембру отрубили голову. Чосер, безусловно, мог заподозрить, что пребывание в Гринвиче для него безопаснее и потому предпочтительнее жизни в Лондоне.

Глава одиннадцатая

“Кентерберийские рассказы”

Чосер теперь обрел некоторый простор и свободу для размышлений о собственной жизни и направлении своего творческого пути. Отказавшись от должности инспектора и годового казенного содержания, он потерял в средствах, но в награду получил в свое распоряжение больше свободы и досуга. Повседневность стала не так угнетать его. Он не ушел на покой, но количество постоянных дел и забот уменьшилось. И потому не случайно, что именно тогда он задумался о рамочном сюжете, с помощью которого мог бы объединить ряд разнородных повествований. Позднее он назовет свой замысел “Кентерберийскими рассказами”, но уже на раннем этапе ему пришла мысль о паломничестве как удобном поводе к рассказыванию историй и перекличке и взаимодействию различных характеров.

От жизни двора он отошел, и “Кентерберийские рассказы” стали первым произведением Чосера, лишенным придворного антуража. Можно назвать их даже его первым современным эпическим полотном. Разумеется, произведение это нереалистично в современном понимании этого слова, но это первая написанная по-английски книга, предметом которой явились превратности обыденной жизни. Единственной возможной соперницей ей в этом смысле является “Видение о Питере Пахаре” Уильяма Ленгленда, но в последнем произведении важное место занимает религиозная составляющая, в то время как в “Кентерберийских рассказах” действуют обычные люди в узнаваемых обстоятельствах.

К тому времени как Чосер обосновался в Гринвиче, им уже были написаны два рассказа – несомненно, как независимые произведения; им надлежало стать “Рассказом Рыцаря” о Паламоне и Арсите и “Рассказом Второй монахини” о жизни святой Цецилии. Однако вполне возможно, что уже на этой ранней стадии Чосер в воображении своем рисовал обширную вступительную поэму, которая позволила бы ему свободно ввести в произведение новый материал. В первых же стихах “Пролога” звучат слова, в которых можно усмотреть и обращение к читателям:

И мы условились пораньше встать,Чтоб в путь отправиться, который описатьСейчас попробую[20].

Произведение окончательно так и не было завершено и существует лишь в разрозненных списках и рукописных сводах, собранных в разном порядке позднейшими комментаторами. Скорее всего, Чосер не прекращал работы над книгой, считая ее чем-то вроде неотъемлемой части своего поэтического творчества. Книга многообразна и непредсказуема, как сама жизнь.

Однако период, когда все свое время и все силы Чосер мог посвящать этому труду, оказался сравнительно коротким. Весной 1389 года Ричард II сокрушил своих противников. Он объявил, что стал взрослым и чувствует в себе достаточно сил для единоличного правления.

Не может являться простым совпадением, что всего два месяца спустя, 12 июля 1389 года, Чосера назначают на должность смотрителя королевских работ – должность крайне почетную, но трудоемкую (впоследствии ее занимали такие важные сановники, как сэр Кристофер Рен), не оставлявшую Чосеру достаточно времени для литературной работы. Это не было ни наградой верному и испытанному служителю короны, ни синекурой, а скорее важным и неотложным делом, обязанностью, порученной умному и умелому администратору. Предположительно ранее ему уже поручали хозяйство замков в Эльтеме и Шине, что могло считаться важным этапом на пути к новому посту. На этот пост он был назначен по повелению самого короля, который был теперь настроен воинственно и нуждался в служащем, который мог бы способствовать сохранению в буквальном смысле фундамента его королевской власти.

Смотритель королевских работ должен был осуществлять строительные начинания в усадьбах короля и надзирать за ними, а также производить необходимый ремонт зданий, крепостных стен, очистку прудов, поддерживать в надлежащем состоянии все сооружения, службы и части королевского хозяйства. В его обязанности входили наем рабочих и их оплата, ведение переговоров о закупках и доставке строительных материалов, аккуратное ведение всей отчетности. Детализировались и порученные его заботам объекты, как то: “Вестминстерский дворец”, “наша крепость Тауэр в Лондоне”, “наш Беркхемпстедский замок”, “наши поместья в Кеннингтоне, Эльтеме, Кларендоне, Шине, Бифлите, Чилтерн-Ленгли и Фекенхеме”. Чосеру предоставлялось право взять себе четырех заместителей, а также писцов и поставщиков, а собственную контору разместить в Вестминстерском королевском дворце. Работать он должен был в буквальном смысле с утра до ночи, за что и получать весьма неплохие деньги – два шиллинга в день. Сохранились записи его деловых договоров с мастером – каменщиком Генри Ивелом, работавшим в то время над проектом и сооружением нефа Вестминстерского аббатства. Есть и другие официальные документы касательно плотницких работ, найма королевского садовника, а также многочисленных ремесленников и подмастерьев. Упоминается “доставка камня для Большой часовни в Виндзоре” и “ремонт сараев для взвешивания шерсти близ Тауэра”. Главнейшим предметом забот Чосера, по-видимому, являлся Тауэр, на который тратилось более половины выделенных сумм. Через год после назначения Чосера сделали ответственным и за часовню Святого Георгия в Виндзоре, которая была “en point du ruyne”, почти в развалинах. Он постоянно находился в разъездах, разбирал бесконечные жалобы, распри строителей, боролся с леностью и грубостью английских работников. Он вновь находился в самой точке кипения дел королевства.

Двумя-тремя событиями отмечена эта его служба. 5 марта 1390 года сильный ураган повалил деревья в королевских поместьях и, видимо, нанес урон зданиям и надворным постройкам. Чосеру предстояло заняться починкой и продажей упавших деревьев. Он должен был следить за возведением новых стен, рытьем канав, идущих от Темзы на родном ему участке реки от Вулвича до Гринвича.

Летом того же года Чосер начал работы по сооружению помостов и ограждений для объявленного королем праздника в честь заключения мира с Францией. Праздник должен был проводиться в Смитфилде в начале октября. Готовилось нечто грандиозное. Сперва шествие: рыцари в доспехах на конях, ведомых за золотые поводья дамами, награжденными орденом Подвязки теми самыми кавалерствующими дамами, которых Чосер воспел в своей “Легенде о Добрых женах”, а под конец пир участников и явление короля при полном параде и в короне. В течение дня должны были состояться многочисленные ристалища и поединки, демонстрации искусства верховой езды, а вечером – угощение и всяческие увеселения для народа. В обязанности Чосера входило и украшение помостов, в том числе и эмблемой белого оленя, эмблемой, которую Ричарду II впервые предстояло продемонстрировать на этом празднике. За организацию этого зрелища для народа Чосер был частично ответствен. Однако за месяц до этих событий Чосер оказался втянутым в дела куда менее презентабельные. На дороге между Вестминстером и Эльтемом, по которой он ехал с большой суммой денег, его ограбили. Произошло это возле “Птичьего дуба” в дептфордском приходе, отобрали лошадь и деньги – 20 фунтов 6 шиллингов и 8 пенсов, – которые он вез для каких-то строительных работ. К счастью, жизнь ему удалось сохранить, но шок его и гнев от подобной наглости усугубились после двух последующих ограблений – в Вестминстере и Хетчеме в графстве Суррей, которым он подвергся в один и тот же день, что указывает на спланированность акции. Было известно, что он возит с собой большие деньги на строительные и прочие нужды, а проследить за его перемещениями в Вестминстере и округе не составляло труда. Поехав вслед за ним, грабители разжились десятью фунтами в Вестминстере и девятью с лишним фунтами в Хетчеме. Второе ограбление произвела организованная шайка конокрадов, должно быть, поэтому Чосера воры не убили.

Было произведено расследование, в результате которого с Чосера была полностью снята ответственность за пропажу денег. Один из грабителей, Ричард Бирлей, выдал своих товарищей за обещание быть отпущенным самому, но он не учел всей хитроумности законников. Один из обвиненных по делу стал отрицать свою причастность к ограблению и предложил решить дело поединком. В результате Бирлей был побежден и повешен, что может служить примером наличия архаических пережитков в том, что зовется “началом эры современного законодательства”. Другой обвиняемый, Томас Тальбот, известный также как “Брод” или “Броуд”, избег виселицы по причине своей грамотности; он вымолил себе должность писца и в качестве исправительных работ был определен в Иорк под начало архидьякона для ведения у него бумажных дел. Вероятно, второй из обвиняемых, Уильям Хантингфилд, тоже был помилован клиром (ввиду своей грамотности) и потому отправился не на эшафот, а в тюрьму Маршалси. Возможность подобного судебного решения является доказательством огромного социального преимущества грамотности в эпоху, когда и Чосер устным декламациям перед придворной публикой начинал предпочитать относительную камерность и уединенность книжного мира.

Не простым совпадением видится нам и то, что и года не пройдет после этих ограблений, как Чосер покинет свой кабинет смотрителя. Он мог предполагать трудоемкость своей должности, но вряд ли предвидел опасности, с ней связанные. Несомненно, что в его решении покинуть пост известную роль сыграла постоянная занятость; его могло раздражать отсутствие времени, необходимого ему для письма, особенно в период, когда он начал свой большой труд – “Кентерберийские рассказы”.

Однако высказывалось и предположение, что покинуть пост его попросили ввиду проявленной им неспособности исполнять обязанности на должном уровне, и предположение это небезосновательно: первая же бухгалтерская проверка его дел показала перерасход двадцати с лишним фунтов. Сменивший его на должности Джон Гедни, был усердным чиновником и, как свидетельствуют документы, выполнял свои обязанности с большим рвением и тщанием, нежели Чосер.

К этому времени относится написанное Чосером небольшое стихотворное послание:

И если хочешь с легким сердцем ношу скинуть,Моли, чтоб благородный другДобыл тебе иное дело,Достойное тебя…

Как верный слуга короны, Чосер, однако, награждается синекурой; в том же году он становится помощником лесничего в лесу Норт-Петертона. Трудно представить себе Чосера лесником, но это и не нужно: указанные земли были спорными, шло судебное разбирательство, и так как Чосер был хорошим знакомым обеих сторон, то скорее всего его обязанности тут сводились к роли арбитра в споре и примиряющего сторон. Мастерство его в таких делах было достаточно известно.

И все же по прошествии двух лет бурной деятельности он вступил теперь в период полу-отставки. Вместе с должностью смотрителя королевских работ он утратил большой доход и, видимо, должен был ужаться с личными расходами. Он все еще получал 10 фунтов годового содержания, пожалованного ему Джоном Гонтом, а в начале 1392 года был награжден еще десятью фунтами от имени короля “pro regard et bono servicio”[21]. Возможно, королевскому двору стало известно о его стесненных обстоятельствах. Большие суммы смотрительского жалованья, которые задолжало ему казначейство, тоже после некоторой задержки были ему выплачены. Но и после того он вынужден был прибегать к денежным займам, и по крайней мере об одном таком займе мы можем говорить определенно: летом 1392 года он занял 26 шиллингов 8 пенсов на срок в одну неделю. Столь краткий срок займа, странный в практике профессионального ростовщика Генри Мофилда, в настоящее время объяснен быть не может, но он служит подтверждением того, что по тогдашним меркам Чосер в этот период не может быть причислен к людям богатым. В последующие годы его также не раз привлекали к суду за мелкие долги, однако не стоит думать, что это каким-то образом умаляет его достоинство: система долгов и займов была прочно укоренена в культуре позднего Средневековья, и долги были там в порядке вещей. Чосер находился тогда еще в периоде поздних зрелых лет, но в отличие от более жизнелюбивых его героев, персонажей “Кентерберийских рассказов”, не помышлял уже ни о женитьбе, ни о любви. В одном из своих лирических стихотворений того времени, названном им “Безжалостная красотка”, поэт с прелестной иронией говорит о своем вновь обретенном целомудрии:

Я вычеркнут из списка должников,Что начертала нам любви богиня,За что и сам любви я отомстилИ вычеркнул ее из книг моих.И поделом! Ведь не желаю яТомиться долее в узилище столь тесном,Отныне я в желаниях свободен,А о любви забуду думать впредь.

В тот же период он направляет стихотворное послание своему приятелю и коллеге по придворной службе Генри Скогану. В послании он жалуется на жизнь в Гринвиче возле устья Темзы:

Там, где потока прекращается бурленье,Живу я, словно то не жизнь, а смерть,Уж свыкся с одиночеством забвенья…

Конечно, в жалобах этих звучат отголоски Овидиевых изгнаннических элегий, но нетрудно расслышать в них и ноты искреннего чувства.

В год оставления смотрительской службы Чосер использовал непривычный ему досуг для создания маленького полезного трактата, предназначенного в поучение и для забавы своего десятилетнего сына Льюиса. Произведение это называется “Трактат об астролябии”. Это старейшее из сохранившихся английских учебных пособий, обучающее пользованию научной аппаратурой. Описанная в пособии астролябия представляла собой искусно выполненную модель небесной сферы, по которой можно было проследить движение Луны и планет, определять местоположение небесных тел, по выражению Чосера, “высоту всего, что являет нам небо” и решать практические задачи, связанные с астрономией и наблюдением за звездным небом. Бедный оксфордский студент из “Кентерберийских рассказов” тоже имел астролябию, которая “ждала его уменья”. По прошествии стольких лет трактат нелегок для восприятия и усвоения.

Чосер и сам извиняется в прологе за “странные чертежи и трудный слог”, но при этом текст явно подгонялся к уровню понимания десятилетнего мальчика эпохи Средневековья, и это уже само по себе есть свидетельство прогресса в тогдашней педагогике.

Чосер начинает трактат милым обращением: “Сынок мой Лоуис, имея немалые доказательства способностей твоих к наукам о числах и пропорциях, по размышлении осмеливаюсь настоятельно просить тебя изучить сей трактат об астролябии”. Следующий за этим текст можно смело причислить к лучшим образцам средневековой научной прозы на английском языке. Он ясно свидетельствует о хорошей осведомленности поэта в последних достижениях того, что он называет “новой наукой”. Чосер обладал практическими знаниями в области как астрологии, так и астрономии, а из его ссылок и упоминаний можно сделать вывод, что он не чужд был и современной ему медицины.

Существует предположение, что через год после “Астролябии” им был написан и еще один научный труд о расположении семи планет, содержащий геометрические расчеты. Идея эта не очень обоснованна и базируется лишь на пометке: “Источник Чосер” возле даты “декабрь 1392”. Правда почерк, которым написана рукопись, также схож с почерком Чосера, что подкрепляет предположение. Но кто бы ни был автор этого труда, Чосер или не Чосер, труд, по крайней мере, свидетельствует о том, что научные штудии в кругу, который мы можем назвать “кругом Чосера”, имелись и были распространены. Современники Чосера, такие как Ральф Строуд и Джон Гауэр, интересовались последними открытиями астрономии и математики, считая эти науки непременной частью общего образования, “Профессионалами”, или “специалистами”, в этих областях они не являлись, но интерес их показывает, как далеко вперед шагнуло образование в городской культуре того времени. В этом смысле они предвосхитили “лондонских гуманистов” конца XV века.

Но самый главный труд Чосера был еще впереди. Поэмы, составившие его “Кентерберийские рассказы”, он начал писать, как мы видим, еще до того, как заступил на должность смотрителя королевских работ, но только в период своей полуотставки он заимел досуг для обдумывания композиции произведения. За письменный стол он садился чаще в Гринвиче, чем в Лондоне, и, как результат, адресовал он свой труд самой широкой из аудиторий. В тексте “Рассказов” содержатся доказательства того, что предназначалось произведение читателю, а не слушателю. Так он обращается к воображаемому читателю:

Прошу тебя: прочти, что написал…

а в “Прологе Мельника” дает этому читателю совет:

Поэтому кого из вас коробитСкоромное…Переверни страницу…[22]

Его муза теперь – это не муза представления, ей чужды декламация и пафос, она стала степеннее, и речь ее льется спокойнее и размереннее.

Так Чосер, осознав всю характерность созданного им образа батской ткачихи, расширил ее роль в одной из главных поэм, добавив туда еще несколько стихов, а позднее упомянул ее в рассказах Студента и Купца, сделав тем самым ее образ еще более ярким и запоминающимся. Вообще осознание важности того или иного персонажа уже после его создания для художника не редкость, не редкость и отношение к нему как к живому человеку. Поэтому в стихотворном послании другу Чосер пишет:

Прочти же “Батскую ткачиху”,Рассказ про то, о чем беседовали мы.

“Кентерберийские рассказы” отличают полнота и содержательность, и потому персонажи книги становятся живыми людьми, переходя в живую жизнь, точно так же как перешли в его творение некоторые из его современников. Так, трактирщик Гарри Бэйли – это действительно существовавший и хорошо известный лондонцам хозяин постоялого двора в Сайтворке, образу повара приданы черты некоего Роджера из Вэра, имевшего кличку Вэрский Боров. Это действительно был повар, и повар знаменитый. А в “Общем прологе” Чосер проезжается насчет некоего юриста, с которым был в натянутых отношениях:

Он знал законы со времен ВильямаИ обходил – уловкой или прямо[23].

Употребленное здесь поэтом слово “pynche” – явная отсылка к фамилии субъекта, которого Чосер недолюбливал, – Томаса Пинчбека. Похоже, Чосер намеренно стирает грань между искусством и жизнью, рушит или игнорирует существующие между ними преграды. Сама незаконченность книги, непоследовательный характер повествования – суть проявления сходства с жизнью как она есть.

Вот почему в книгу как непосредственное действующее лицо включен и автор. Прием этот не нов, оба – и Ленгленд, и Гауэр использовали в творчестве детали автобиографии. Но никому до Чосера не удавалось сделать образ автора в поэме таким существенным и выразительным. Автор появляется как один из паломников. Юрист, также направляющийся в Кентербери, так отзывается о поэзии Чосера:

Навряд ли сыщется на свете тот рассказ,Которым мог бы я увлечь собранье,Чтоб Чосер с ним меня не обогнал,Не записал бы в книжицу его,Снабдив хромыми рифмами и уснастивПриметами поэзии негодной[24].

К поэту обращается и Гарри Бэйли тоном не слишком уважительным:

Уперся взглядом ты куда-то в землюИ по земле глазами рыщешь так,Как будто зайца выследить желаешь[25].

Чосер рисует себя в образе дородного, рассеянного и даже туповатого увальня – это обычный его комический прием, маска, которая должна обезоружить критиков и отвести от поэта их удары. Но рассказы, написанные как бы от лица поэта, скорее озадачивают. Первый рассказ – “О сэре Топасе” – пародирует слабость некоторых английских романов. Второй – “Рассказ Мелибея” – представляет собой пространный прозаический перевод французской аллегории на тему “терпения” или “сдержанности”. Такой рассказ, сочиненный для других целей, мог быть создан и ранее, однако включенный в книгу, он добавляет повествованию убедительности, делая его более “жизненным”.

Однако жизнь не стоит на месте. Как ни искушает мысль, что “Кентерберийские рассказы” есть проявление натурализма и наивного зачаточного реализма, созвучного младенческому состоянию языка (свежего, как любимая Чосером маргаритка), поддаваться ей не стоит. Книга занимает определенное место в ряду прочих артефактов того времени и может быть правильно понята и оценена лишь в связи с ними, например, в связи с изобразительным искусством при дворе Ричарда, искусством, в котором тогда по-новому проявился интерес к детализации одновременно с интересом к многофигурным композициям; так на гобеленах конца XIV века мы видим жанровые сцены, в которых действуют толпы народа, а наряду с этим отдельно стоящие и весьма тщательно и детально изображенные фигуры; в рукописных рисунках того времени особенный упор делается на фон – пейзажный или состоящий из предметов архитектуры; и живопись, и скульптура большое внимание начинают уделять портретам, индивидуальным особенностям лица, выражению эмоций, таких как скорбь или воодушевление. В алтарной росписи того времени, как мы можем заключить по сохранившейся росписи Норвичского собора, изысканная узорчатость не заслоняет новой выразительности деталей и индивидуальности лиц. Новизна этих достижений не повлияла на “Кентерберийские рассказы” впрямую, но дает нам основания считать и это произведение причастным общей тенденции времени.

Это же касается и вопросов формы. В последние годы фрагментарность повествования в “Рассказах”, а также его многозначность и противоречивость смыслов, принято объяснять принадлежностью к готическому стилю. Незавершенность и непрерывность действия, отражающие последовательность хода времени или движения в пространстве, составляют существенный элемент готического повествования, выраженного как в камне, так и словесно; сочетание или преобразование и слияние воедино материала умозрительного, духовного и взятого из реальной действительности, выраженное в подчеркнутом и явном смешении стилей, – еще одно свойство готического миросозерцания. У Чосера оно проявляется, когда он мешает непристойные фаблио с религиозной символикой. Можно отыскать для него примеры и менее отвлеченные. Большим влиянием в его время пользовались такие произведения, как античные овидиевские “Метаморфозы” и современный “Декамерон” Боккаччо, оба выстроенные как сборники новелл, обрамленные единой сюжетной историей. Во времена Чосера существовала также мода на сборники самых разнообразных произведений, объединенных в один том, наподобие семейного альбома: проповеди и рассказы, анекдоты и поучения соседствовали друг с другом на страницах единой рукописи, которую надлежало внимательно читать и перечитывать в часы досуга. “Кентерберийские рассказы” тоже могут рассматриваться как пример следования этой традиции. Но никакая традиция не могла подготовить читателя к тому восторгу, который вызывали у него энергия и блестящее разнообразие поэтических строк Чосера.

Начинается книга с гимна во славу наступающей весны, с приходом которой пробуждаются священные силы природы – земной и небесной. Это противопоставление, этот контраст земного и небесного будет многократно повторен и явлен на протяжении всего пути паломников в Кентербери. “Общий пролог”, возможно, созданный Чосером не в самом начале работы над поэмой, как нельзя лучше вводит нас в русло его замысла, знакомя с особенностями его метода. Начиная с вещей привычных и хорошо знакомых: “В таверне Табард, в Саутворке… ”

Поэт постепенно открывает нам общий план, давая масштабную картину общества позднего Средневековья. Чосер сам представляется читателю, вернее, знакомит с повествователем, одновременно набрасывая контуры сюжета и место действия поэмы. Несколько паломников, которых случай свел на постоялом дворе в Саутворке по пути в Кентербери, чтобы скоротать время, решают развлечься рассказыванием историй; тот, кого признают лучшим рассказчиком, “чей лучше слог и чья приятней речь” получит ужин за счет остальных рассказчиков.

Идея сделать паломничество двигателем сюжета, кажется, целиком принадлежит Чосеру. Ценность приема он, видимо, понял сразу – такой сюжетный ход не только позволяет заключить, как в рамку, самые разнообразные характеры и истории, но и придает повествованию несравненный по мощи символический смысл; ведь и сама жизнь нередко видится нам путешествием, своеобразным паломничеством, о чем красноречиво говорится и в “Рассказе Рыцаря”.

Наш мир – путь скорби, по которому бредемМы, как паломники…

И дорога в Кентербери, “К мощам блаженным и святым”, возможно, задумывалась как сублимация или как покаяние за использование сюжетов отнюдь не возвышенного свойства. Отрываясь от своих книг и глядя в окно, Чосер мог наблюдать примеры подобной сублимации совсем близко от собственного дома – ведь Гринвич находился на пути паломников в Кентербери, а группы паломников шли туда день и ночь.

“Общий пролог” знакомит читателя с разнообразием типов паломников, среди которых

и он сам, знакомит и с Хозяином постоялого двора. Все персонажи перечислены и распределены согласно их званиям, профессиям и положению в обществе. Описание похотливой ткачихи из Бата предшествует описанию благочестивого приходского священника, за шкипером следует доктор медицины. Характеры индивидуализированы, как только могли быть индивидуализированы портреты в средневековом искусстве, и в то же время они типичны. Что позволяет считать “Рассказы” произведением драматическим, где на сцену выведены и сопоставлены друг с другом различные типажи, и одновременно тонкой сатирой на общество того времени, сатирой, где каждое из действующих лиц обозначает и некое явление реальной жизни. Как утверждал один из первых биографов и издателей Чосера Томас Шпет, в рассказах Чосер отобразил “состояние Церкви, двора, землевладения и сделал это так хитроумно и с таким искусством, что, даже чувствуя себя обиженным и уязвленным, никто не посмел бы отрицать, что сказанное – правда”. Возможно, такой отзыв преувеличивает значение предварительного плана, предумышленности для Чосера, как и игнорирует его связь с современной ему городской культурой, но Шпет разглядел главное: не менее чем личные качества, Чосера занимают качества типологические. Он создает фигуры, основываясь на непосредственном опыте знакомства с действительностью и на понимании места в ней его персонажей. Так монах “раскормлен, тучен, добрый он охотник” и одновременно воплощает корыстолюбие и порочность современной Чосеру церкви, а бой-баба батская ткачиха не просто бойка и развязна, но и “щедра как жизнь сама”, то есть распутна и распутностью своей символизирует порочность женской природы, идущую еще от грехопадения Евы. Прямой символикой наделены не все персонажи. Так, трудно определить, какие пороки осуждает Чосер, образом мажордома или шкипера, но важно отметить постоянную, на протяжении всей книги, игру значений – типического и индивидуального в каждом из персонажей, перекличку и сшибку их в поведении и поступках каждого из действующих лиц. Произведение создавалось как своего рода драматическое действо – выход на сцену, участие в диспуте, но за всеми дебатами и спорами маячит тень более крупной темы – отображение поколебленных в своем спокойствии миропорядка и противоречивого, на глазах меняющегося общества. Хоть сам Чосер редко впрямую говорит об этом, но из его “Кентерберийских рассказов” вырастает наглядная картина смутного времени, погрязшего в противоречиях общества, для которого характерны упадок папской власти, постоянные распри между Церковью и государством, борьба за власть между королем и мятежной знатью. Историки обычно видят доказательства противоречивости той эпохи в Столетней войне и Крестьянском восстании. Мы можем добавить к этому откровения кармелита и продавца индульгенций, пристава церковного суда и батской ткачихи.

Первый в череде рассказов, “Рассказ Рыцаря”, был напитан Чосером задолго до того, как им была замыслена книга “Кентерберийских рассказов”, но в книгу рассказ вошел естественно и легко, чудесно согласуясь с благородным характером рыцаря, каким тот обрисован в “Общем прологе”.

Это пересказ рыцарского романа в классическом и почти миологическом антураже “древних легенд”, где речь идет о злоключениях

Паламона и Арситы, домогающихся руки Эмилии. Обычная смесь из рассказа о рыцарском соперничестве и любовной истории видоизменяется Чосером под влиянием Боэция, превращаясь в произведение на более широкую тему судьбы и роли ее в жизни человека. Но даже здесь проявляется присущий Чосеру скептицизм. Рассказ этот истолковывается и как довольно прямое восхваление рыцарской доблести, согласной со статусом чосеровского героя и с нравственными его устоями, и как сатира на кровавые обычаи и корыстолюбие, возобладавшие в современном Чосеру рыцарстве. За обычной авторской отстраненностью проглядывает столь характерная для Чосера двойственность отношений.

Отстраненность его делается еще нагляднее, когда от высокого стиля рыцарского романа он сразу же переходит к непристойной фарсовости “Рассказа Мельника”, объединенного с “Рассказом Рыцаря” прологом, в котором Чосер проявляет себя как мастер комического диалога, когда мельник заявляет:

“Мне слово дай, и слов я наскребуИ рыцарев рассказ перешибу.Ты не гляди, что я мужлан негодный,Я вам припас рассказец благородный я…“Идет, рассказывай, будь ты неладен.Ты думаешь, что мы с тобой не сладим“Так слушайте же – мельник заорал, —Готов брехать, лишь бы монах не врал!”[26]

Мельник “пьян был вдрызг” и, что более важно, он “мужлан”, и рассказ его – это рассказ от лица “мужлана”, рассказанный “мужицкими словами”. Написанный тем же десятисложником, что и “Рассказ Рыцаря”, он выглядит совершенно иначе даже ритмически благодаря своему словарю и стилю – “низкому стилю” рассказа о тайных изменах и любовных шашнях, полного двусмысленностей и скабрезностей:

Тут Алисон окно как распахнетИ высунулась задом наперед.И, ничего простак не разбирая,Припал к ней страстно, задницу лобзая[27].

Это образчик столь любимого англичанами сексуального юмора, но нагромождение непристойностей в данном случае – органическая часть рассказа, пародирующего мистерии и комически переиначивающего историю о Всемирном потопе. Трудно представить себе лучший пример соседства и сосуществования буффонады и сакральности. К тому же комизм рождает и пародийность “Рассказа Мельника”, по отношению к куртуазной любви, изображенной в предыдущем “Рассказе Рыцаря”. Чосер устраивает как бы ироническую перекличку сюжетов в пределах одной книги. “Рассказ Мельника”, в свою очередь, пародируется следующим за ним “Рассказом Мажордома”, где речь тоже идет о рогах, наставленных супругу, но история любовных похождений, не чуждых и самому Чосеру, здесь выглядит еще грубее, примитивнее и механистичнее. Это прекрасный пример фаблио, жанра, пришедшего из Франции, но развитого и усложненного Чосером мастерскими описаниями характеров, его даром перевоплощения и подражания. В этом рассказе в речи двух школяров, уроженцев “Севера, каких, не знаю, мест…” звучит и северный акцент и словечки северного диалекта. Строки поэмы изобличают постоянный поиск Чосером новизны и яркости выражения, его неизменную изобретательность и неутомимость в воспроизведении различных речевых стилей. “Слух” и здесь ни разу не изменяет ему.

“Рассказ Мажордома” в каком-то смысле дополняется и завершается “Рассказом Повара”, коротким и малопримечательным повествованием о некоем подмастерье, что “в нашем городе пристанище обрел”. Подобно персонажам с полотен Хогарта, но перенесенный в городскую среду конца XIV века тип, к неудовольствию своего хозяина, проводит дни за азартными играми и пирушками, а после увольнения связывается с шайкой бродяг и воров. Подмастерье имеет жену:

Хотя была торговкою она,Но в городе о ней ходили слухиКак о доносчице и потаскухе…[28]

Здесь рассказ прерывается, так и оставшись незаконченным, но, судя по всему, он призван был знаменовать собой определенный этап в снижении “любовной темы” – от рыцарской куртуазности к грубому сладострастию городской бедноты. “Любовный”, или “брачный”, цикл поэм Чосера представляет собой последовательность, в которой явственно наблюдаются языковые изменения, с помощью которых Чосер развертывает перед читателем целую панораму стилистических эффектов. Для английской литературы это был эксперимент, и эксперимент новаторский.

Следующий в большинстве изданий за “любовным циклом” “Рассказ Юриста”, написанный более строгими и тщательно отработанными “королевскими строфами”, исполнен христианского благочестия и развивает традицию рыцарского романа. Это история некой Констанции, которая умела сохранять смирение перед лицом всех несчастий и всегда и во всем следовала воле Божьей. Образ Констанции воплощает идеал святости. Надо помнить, что позднее Средневековье воспевало добродетели и страдания мучениц. Известными авторами религиозных текстов того времени являлись женщины – Марджери Кемпе и Джулиана из Норвича, и тенденция прославлять святых набожных женщин и поклоняться им особенно укрепилась к концу XIV века. Так что образ Констанции – это типический образ того времени.

Однако его удачно оттеняет “Батская ткачиха”, чей рассказ в большинстве сборников следует непосредственно за “Рассказом Юриста”. Пролог к нему является одним из известнейших произведений английской литературы, в котором на языке схоластики и ученых школяров героиня отстаивает свое убеждение в том, что раз “эль супружества не больно сладок”, то оправдан и “бич супружества”, каковым она признает саму себя – алчную, склочную, неуемную, без стеснения изменяющую своим мужьям.

Чосер щедро пользуется доводами известной ему антифеминистской литературы, но в пересказе острой на язык ткачихи они обретают новый иронический смысл, освещая повседневность блеском комизма. Накопив чужую мудрость, он излагает чужие мысли, но, прекрасно овладев искусством вкладывать их в уста персонажей, он разыгрывает перед нами как бы театральное действо. Исследователям удалось выявить ряд литературных источников чосеровского пролога – от апостола Павла до “Романа о Розе”, но несомненным вкладом в литературу Чосера является новизна изложения.

Вслед за “Батской ткачихой” идут два рассказа, связанных и противопоставленных друг другу – “Рассказ Кармелита” и “Рассказ Пристава церковного суда”:

На то хозяин: “Ты черед свой знай!Рассказывает он, ты не мешай,Вы ж приставов, отец мой, не щадитеИ на его гримасы не глядите”[29].

Реализм метода Чосера сказывается и в его настойчивом желании то и дело прерывать плавное течение повествования, что сообщает эффект новизны его произведению. Приставы обычно оглашали приговоры – о виновности или о подозрении местного церковного суда в наличии преступления. Профессия эта была всеми ненавидима, ибо приставам были свойственны лживость и корыстолюбие. Кармелита же в свой черед славилась жадностью и половой распущенностью. Сталкивая их в перепалке, Чосер осуждает суетность церковных служителей и общую безнравственность Церкви, что вовсе не делает его, однако, сторонником Уиклиффа или предтечей протестантизма, как о том заявляли некоторые его комментаторы. Важнее, что и тут проявляется его дар сатирика и ирониста.

Следующие два рассказа в исследованиях обычно именуются “фрагмент IV” или же “группа Е”. Так пытаются организовать явную чосеровскую хаотичность. “Рассказ Студента” посвящен теме женской верности и женского долготерпения, торжествующим вопреки тем жестоким испытаниям, которым подвергает их грубость супругов и поныне, и Чосера в ней волнуют главным образом страдания женщины, в чем проявляется свойство Чосера, которое вернее всего можно назвать добросердечием, как утверждает пословица, к которой он не раз прибегает и сам: “В добром сердце и жалости место найдется”. “Рассказ Купца” дает другой поворот этой теме, повествуя о молодой женщине, попавшей в ловушку неравного брака с пожилым рыцарем. Очутившись впервые с ним в постели, юная супруга наблюдает неприглядное зрелище:

Так пропыхтев до самого рассвета,Хлебнул кларета он и, на кроватьУсевшись, стал супругу целоватьИ громко петь с гримасою влюбленной.Казалось, жеребец разгоряченныйСидел в нем рядом с глупою сорокой,Болтающей без отдыха и срока.Все громче пел он, хрипло голося,А шея ходуном ходила вся[30].

В этой поэме, однако, жена отомстила мужу самым непосредственным и непристойным образом. Чосер чувствует себя обязанным извиниться за грубости в описании:

Простите, дамы, если я нарушуПриличья, – безыскусствен мой язык.Рубашку поднял Дамиан и вмигПроник – куда вам всем небось известно…[31]

Точно так же история, рассказанная сквайром, противостоит супернатурализму “Рассказа Франклина”, хотя оба повествования и тяготеют к гиперболизму, так отвечающему вкусам Средневековья.

Было бы излишне детально описывать каждый из рассказов, но особенности некоторых из них заслуживают внимания. Один из рассказов, излагаемый как бы самим Чосером, является первой пародией, появившейся в английской литературе. “Рассказ о сэре Топасе” имитирует ранние английские романы, написанные так называемым “хвостатым стихом”, где последний стих строфы не рифмуется. Чосер прекрасно передает туманную велеречивость этих старинных произведений, подражая их стилю:

В приходе Покринге был онВ заморской Фландрии рожден,Как это мне известно,Его отцу был подчиненВесь край кругом, – он был силенПо милости небесной…[32]

Если справедливо мнение, что удачно пародировать можно только то, что любишь или чем восхищаешься, то нетрудно понять, почему для пародии Чосер избрал именно эту литературную форму Собранные в бесчисленных рукописных сводах, эти романы составляли основной круг чтения молодого Чосера, они воспитали его, привив ему вкус к английской поэзии, и, как бы возвращаясь теперь к истокам, поэт оценивает пройденный путь и собственные достижения на поприще англоговорящей поэзии. Нигде это не выражено так ясно, как в “Рассказе Монастырского капеллана”, “животном фаблио”, заимствованном из французских источников, но пересказанном с таким юмором и блеском разнообразных деталей, что произведение это может считаться образцом стилевого изящества. Рассказ о петухе Шантеклере и курочке Пертелот выдержан в псевдогероическом стиле, где ложный пафос, возвышенность и ученость смешиваются с фарсом, а сумятица образов и деталей не нарушает плавности повествования, делая поэму одним из самых художественных творений Чосера.

Оканчиваются “Кентерберийские рассказы” коротким прозаическим, похожим на проповедь трактатом о покаянии – его природе и пользе, и так называемым “отречением” Чосера “от всех моих переводов и писаний, исполненных земной суетности”, включая “Троила и Хризеиду” и даже “Кентерберийские рассказы”, “где властвует грех”, “отречение” это нередко ставит в тупик исследователей. Но и трактат, и “Отречение” кажутся излишними, только если рассматривать “Рассказы” с точки зрения чисто эстетической, но такой взгляд на литературу присущ лишь современному миросозерцанию. Во времена Чосера “литературы как таковой” не существовало, в ней видели скорее зеркало действительности и модель поведения человека в окружающем мире. В таком контексте “Рассказ Священника” вполне логично заключает собой произведение о людских слабостях и недостатках. К тому же “Рассказ Священника” представляет собой компиляцию переводов двух латинских источников – трактатов о покаянии монахов-доминиканцев XIII века, что, в свою очередь, доказывает неправильность трактовки “Рассказов” как произведения сугубо личного и выражающего собственную точку зрения автора. “Отчуждение” от своих творений было обычным приемом, гарантирующим серьезность намерений автора. Выражением личных стремлений рассказчика оно может считаться не более, чем может считаться тождественным личности поэта сам рассказчик. Вот почему “Кентерберийские рассказы” – произведение во многих отношениях безличное. Несмотря на ироничность, а порою и непристойность повествования, чередование в нем эпизодов бытовой драмы с эпизодами высокой комедии, автор постоянно блюдет дистанцию и свойственную великому искусству отстраненность. Это качество поэзии Чосера хорошо уловил Уильям Блейк, давший ей такую выразительную характеристику: “Характеры чосеровских пилигримов существуют во всех временах и у всех народов, определяя собой эти времена и народы; эпохи следуют одна за другой, одна кончается, другая начинается, смертным они видятся различными, но для бессмертных время представляется единым, ибо человек все тот же и характеры множатся, лишь повторяясь вновь и вновь, и у людей это так же, как у растений, животных, минералов; мир все тот же, и ничего нового в нем не возникает. Случайное может быть различным, но сущности не меняются и не подвержены тлению”.

Чосер же является “великим поэтическим наблюдателем мира людей, каждая эпоха рождает одного такого наблюдателя для того, чтоб выразить себя и увековечить свои деяния”.

Однако “случайное” принадлежит времени, эпохе, через которую проходит человечество на своем паломническом пути. Вот почему один из планов “Кентерберийских рассказов” – это экспериментирование с многообразием; книга прославляет это многообразие, славит изменения и перемены. В меняющемся несовершенном мире огромное значение приобретают вариативность и внезапность перемен. Многие рассказы передают это ощущение разнородности, опыт столкновения с ней и переживания ее. Как в ряде случаев формулирует это Чосер, “народ различный говорит различно”, “различны люди и различны речи” и “когда-нибудь другой расскажет по-иному”. Этого философского принципа, если позволительно прибегнуть к анахронизму, Чосер будет придерживаться на протяжении всего повествования: принципа различия в выражении. Различия рождаются и от смешения французских или латинских заимствований с местной англосаксонской речью. Мы уже отмечали контрасты повествования: как встречаются на одном паломническом пути аббатиса и повар, “мужланы” и “джентльмены”, так же сталкиваются и контрастируют речь возвышенная с непристойностью фаблио. Иногда в одном рассказе соединяются элементы несовместимые. Чосер создает новый формат, придавая новую свежесть и жизненность старым легендам и историям, рассказанным по-новому, в новых обстоятельствах и самыми различными людьми. “Реализм” Чосера, за который он удостаивается похвал со стороны писателей и критиков, имеет истоком именно это многообразие характеров и судеб, воспроизводящее и отражающее многообразие самой жизни.

В этом прелесть Чосера и его заслуга.

Глава двенадцатая

Последние годы

Сохранилось более восьмидесяти рукописей “Кентерберийских рассказов”, собранных уже после смерти Чосера, что свидетельствует о мгновенной популярности, которую обрело это крупное произведение. В последние годы жизни Чосер мог распространять отдельные рассказы из книги или сборники их среди своих друзей и современников; один или два таких сборника могли найти свой путь и ко двору. Связь с королевским двором он утратил не полностью. Документальные записи о его выступлениях в качестве “свидетеля” подтверждает его постоянное пребывание тогда в Кенте – он выступал, надо думать за деньги, в Вулвиче и в Комбе по делам об изъятии и передаче собственности. Вдобавок местный землевладелец Грегори Баллард назначил его своим поверенным. Но контакты при дворе Чосер тем не менее сохранил. В начале 1392 года Ричард II наградил его десятью фунтами за хорошую службу, на основании чего можно выдвинуть, правда, недоказанное, предположение, что Чосер в какой-то форме продолжил выполнять поручения короля. Выяснить, в чем они состояли, так и не удалось, но не исключено, что он мог их выполнять, оставаясь в Кенте.

28 февраля 1394 года Ричард II выделил Чосеру пенсию размером в двадцать фунтов (за хорошую службу) “pro bono servicio”; по существу, это явилось возобновлением годового содержания, которое шестью годами ранее Чосер продал Джону Скалби. Существует несколько записей о чосеровском прошении об авансе в счет этой пенсии, из чего следует вывод, что о большом благосостоянии Чосера речи идти не может. В тот же период суд принудил его к выплате четырнадцати фунтов долга. В 1397 году Чосеру как ответственному и совестливому чиновнику король пожаловал бочку или же большой бочонок вина ежегодно. Как это водится у бюрократов, королевский подарок не был передан Чосеру в срок, и на следующий год поэт сам обратился в казначейство с прошением о доставке ему вина.

Однако ежегодное вознаграждение от казны вовсе не обязательно означало полную отставку Чосера. Условия, на которых он получал пенсию, предусматривали продолжение службы in futurum, в будущем. В 1398 году Чосеру были на целых два года обеспечены “безопасность и содействие” в выполнении трудного и неотложного “поручения короля”. В чем состояло поручение – неизвестно, но, по-видимому, путешествия за рубеж оно не предусматривало. Возможно, это был лишь способ избавить Чосера от судебных преследований в связи с его долгами. Во всяком случае, запись о “поручении” свидетельствует о том, что власти о Чосере не забыли – защищали ли они его или же считали возможным использовать для своих заданий. Явным доказательством того, что Чосер был ценим властью, служит награждение его алым плащом на меху Генрихом Болингброком еще до того, как даритель взошел на английский трон в качестве Генриха IV. Иными словами, Чосер все еще был “в силе” и в числе “лучших”.

Так или иначе, дело шло к тому, чтобы ему покинуть Кент и переехать обратно в Лондон. Возможно, ему наскучили деревенский покой и тишина и захотелось вновь шума и городской сутолоки. Может быть, под конец жизни возникла потребность вернуться к родным местам, к истокам. А может быть, его просто обуяла охота к переменам. Поэты и художники часто утверждают, что перемена места стимулирует творческий процесс. Чосер вернулся в Лондон в 1398 году, за два года до кончины, и на следующий же год взял в аренду “строение” в саду, примыкавшем к приделу Богоматери в Вестминстере, получив в свое распоряжение небольшое, но удобное жилище с садом неподалеку от знаменитой древней церкви. Дом он, видимо, счел подходящим для дальнейшей работы над “Кентерберийскими рассказами”. Срок аренды может показаться несоответствующим преклонным годам арендатора, но, возможно, это лишь юридическая формальность. Данная аренда являлась знаком “почета и уважения”, так как дом этот ранее занимали слуги короля. Территория считалась заповедной, как часть аббатства, что не обязательно гарантировало тишину и уединенность. Из окошка поэт мог любоваться видом южного трансепта аббатства, но в непосредственной близости от него на заповедной территории находилась и таверна “Белая роза”.

Осенью 1399 года Ричарда II заставили отказаться от престола превосходящие силы Генриха Болингброка, вернувшегося после своего французского изгнания с твердым намерением занять место Ричарда на королевском троне. Однако, став Генрихом IV, новый король подтвердил пенсию Чосера и в знак королевской милости добавил к ней еще сорок марок (равных примерно двадцати семи фунтам). Возможно, это был акт некоего пренебрежения к поэту, выражавший безразличное отношение придворной бюрократии к фактам смены покровителя. Но это же указывает на некоторую уклончивость позиции Чосера, позволявшую считать его “верным нашим рыцарем и слугой” обоим суверенам: долгое время благоволившему поэту Ричарду II и низвергшему последнего Генриху IV

На деле выплата пенсии запоздала, и недостаток средств заставил Чосера обратиться к новому королю со слезным посланием в стихах, названным им “Жалоба Чосера своей суме”:

К тебе, моя отрада, хозяйка и супружница моя,Я обращаю жалобные строки…Как горько видеть мне тебя пустой и исхудалой,Когда и сам я гол, как нищий брат монах…

Итак, Чосер вернулся в родные места, а вернее, в Вестминстер, расположенный чуть дальше по Темзе. Теоретически он был достаточно вознагражден за свою службу. Две последние денежные выплаты он получал не самолично, что позволяет сделать вывод о плохом состоянии его здоровья уже тогда. По отзыву жившего в XVI веке историка и собирателя древностей Леланда, Чосер тогда “постарел и поседел”, ему было около шестидесяти, возраст не такой уж преклонный для нашего времени, но в эпоху, когда людей косили болезни и подстерегала неожиданная смерть, считавшийся солидным. Леланд пишет также и о том, что сам Чосер и самую старость считал болезнью, но, возможно, хроникер излагает здесь просто общепринятую тогда банальность.