Молотодержец

Ладонью Зигмар смахнул с лица капли и пробрался сквозь толпу воинов, чтобы лучше видеть завязавшийся на мосту бой.

На острых копьях вспыхивали солнечные блики, в самом центре сражения Зигмар увидел гордо реющее зеленое знамя Триновантеса. Боевые кличи орков смешивались с воззваниями к Ульрику, и, хотя копьеносцы дрались с несгибаемой решимостью, Зигмар видел, что зеленокожие теснят их.

— Разбирайте копья и мечи и скорей по коням! — приказал Зигмар, и его голос звенел от напряжения. — Триновантес дорогой ценой платит за нашу передышку, и нам нельзя понапрасну тратить время!

Воинов можно было не подгонять: они поспешно побросали погнутые и затупившиеся мечи и разобрали новое оружие. Каждый знал, что цена времени — жизнь друзей, поэтому на пустую болтовню не ушло ни секунды.

Прогремело имя Ульрика, воины посвящали страшному богу войны только что свершенные убийства, и Зигмар позволил им возрадоваться тому, что они выжили.

Пендраг кивнул ему. Друг воткнул древко знамени в землю, а сам водил по лезвию топора точильным камнем.

— Триновантес? — вопросил Пендраг.

— Держится, — ответил Зигмар, сердито вытирая боек Гхал-мараза клочком кожи, не желая, чтобы орочья кровь с мозгами оскверняли славное оружие.

— И сколько сможет продержаться?

Зигмар пожал плечами:

— Недолго. Должно быть, скоро протрубят отступление.

— Отступление? — переспросил Пендраг. — Нет, они отступать не собираются. Сам знаешь.

— Должны, — сказал Зигмар. — Иначе им конец.

Пендраг протянул руку, останавливая остервенелую чистку молота.

— Отступать они не станут, — повторил Пендраг. — Они знали это. Как и ты. Так не порочь же их жертву отрицанием.

— Отрицанием чего? — проревел Вольфгарт, который только что подъехал к ним с таким нетерпеливым выражением лица, словно они воевали с немудреной шайкой разбойников, а не со взбесившимися от вида крови орками.

Игнорируя вопрос Вольфгарта, Зигмар заглянул в глаза Пендрага и увидел в них уверенность: он приказал Триновантесу идти в бой, прекрасно понимая, что означает этот приказ.

— Ничего, — проговорил Зигмар, крутанув тяжелый Гхал-мараз так, словно тот ничего не весил.

— Оружие короля Кургана оправдывает свое имя, — отметил Вольфгарт.

— Да, — кивнул Зигмар. — Дар воистину королевский — что верно, то верно. И сегодня еще не все черепа им раздроблены.

— Так и есть, — согласился Вольфгарт, многозначительно поднимая свой громадный меч. — Скоро мы до них доберемся.

— Нет, — сказал Зигмар, снова садясь на коня и глядя на север, где кипело сражение на мосту. — Не очень скоро.

В сапоге Триновантеса хлюпала кровь. Из глубокой раны в бедре она стекала по ноге, шерстяная туника намокла и прилипла к коже. Орочий нож в щепки разбил щит и вонзился в ногу за секунду до того, как Триновантес рубанул его сплеча боевым топором.

Казалось, что руки налиты свинцом, мускулы мучительно пульсировали от натуги. Пот ручьями струился по лицу, в шлеме оглушительным эхом гремели вопли и ненавистный рев.

Его воины бились с отчаянным героизмом, их копья вонзались в промежутки грубой брони орков, жалили плоть. Мостовой настил под ногами потемнел и стал скользким от крови. Пахло потом и медно-красным запахом смерти.

Слышался лязг копий и топоров, ломалось дерево и железо, удары крушили мускулы и кости, но ни одна из сторон не собиралась уступать.

Упал сражавшийся рядом с Триновантесом воин: клинок врага рассек ему плечо, глубоко вошел в плоть и застрял в груди. Орк попытался высвободить оружие, но зубчатое лезвие зацепилось за ребра несчастного. Триновантес шагнул в сторону, и боль раскаленным железом пронзила ногу. Сжимая рукоять боевого топора двумя руками, он остервенело размахнулся и стукнул зеленокожего прямо в открытый рот и снес ему череп.

— Во имя Ульрика! — вскричал Триновантес, вкладывая в удар всю свою ненависть к оркам.

Он пошатнулся, чувствуя, что вот-вот упадет, и вскрикнул — раненая нога не слушалась.

Кто-то его поддержал, и Триновантес поблагодарил неизвестно кого — он даже не знал, кто протянул ему руку помощи. Казалось, что шум сражения нарастал, крики умирающих людей и рев орков звучали в ушах.

Триновантес споткнулся и упал на одно колено, в глазах потемнело, и грохот сражения вдруг стал едва слышен, словно доносился издалека. Опершись на топор, он попытался подняться.

Вокруг гибли воины племени унберогенов. Кровь хлестала из вспоротых животов и перерезанных глоток. Он видел, как орк поднял раненого копьеносца и с силой бросил его на каменный парапет моста, почти разломив надвое.

Гоблины-лучники стреляли в гущу сражающихся, нимало не заботясь о том, в кого попадут их стрелы. Триновантес ощущал теплую влагу под собой, лучи солнца на лице и холодящий пот под доспехами.

И все же, несмотря на столько смертей, здесь нашлось место героизму и дерзкому вызову судьбе.

Триновантес видел, как воин, в спину которому вонзились два копья, раскинул руки и прыгнул на орков, пытавшихся обойти унберогенов с фланга. Трое зеленокожих полетели с моста в реку и тут же скрылись под водой. Унберогенские воины сражались плечом к плечу, только их становилось все меньше, а орки, стремясь перейти мост, наступали все яростнее.

К Триновантесу приближалось копье, и инстинкт пробудил его к жизни, а вместе с тем в полном объеме вернулись звуки и краски сражения. Взмахнув топором, он отсек от древка наконечник и с воплем гнева и боли вскочил на ноги. Он покачнулся, превозмогая боль в раненой ноге, и обрушил топор на нападавшего.

Ударом орку отсекло руку, но это не помешало атаке зеленокожего, который всем телом налег на Триновантеса и повалил его. На Триновантеса брызнула кровь монстра и даже попала в рот, пришлось сплюнуть отвратительную вонючую жижу.

Противник был слишком близко, чтобы рубануть его топором еще раз, поэтому пришлось садануть его рукоятью в морду так, что хрустнули клыки. Голова орка запрокинулась, и Триновантес выбрался из-под туши, встал на одно колено и нанес удар топором в голову.

И тут его спину пронзила страшная боль, Триновантес опустил глаза и увидел торчащий из груди наконечник копья шире собственной руки. По обе стороны металлического лезвия текла кровь. Его кровь. Он раскрыл рот, чтобы закричать, но тут страшное оружие выдернули из его тела, и у Триновантеса перехватило дыхание.

Он уронил топор, красным потоком из него вытекала сила и жизнь. Воин оглянулся на поле битвы: люди больше не могли сопротивляться, орки убивали их и рвали на части.

Зрение затуманилось, и он упал ничком, лицом повалился на кровавые бревна.

Подле него лежал топор, и Триновантес, собрав последние силы, потянулся к нему и сжал рукоять. Безоружному воину не место в чертогах Ульрика.

Звуки кровавой бойни вдруг уступили место какому-то странному пронзительному крику, Триновантес поднял голову и увидел на каменном парапете моста крупного ворона, который буравил его неморгающим взглядом бездонных глаз.

Несмотря на кипящее вокруг сражение, птица недвижимо сидела на камне, а рядом с ней Триновантес увидел свое трепещущее на ветру знамя — зеленое на фоне ярко-синего неба.

Он, опустив голову, с горечью вспомнил брата-близнеца и старшую сестру. Услышал нарастающий грохот конских копыт. И улыбнулся, ибо знал природу этих звуков: это неслись в атаку унберогенские всадники.

Увидев, как Триновантес упал, пораженный копьем Костедробителя, Зигмар испустил мучительный вопль, в котором слышалась боль утраты и гнев. Орки все-таки перешли мост и теперь петляли среди деревьев. После схватки на мосту от их единства не осталось и следа. Воины Триновантеса погибли все до единого, но от их рук пало великое множество зеленокожих.

Зигмар видел, как перед атакой всадников Костедробитель отчаянно пытался выстроить своих воинов.

Слишком поздно.

Пылая ненавистью, Зигмар скакал первым и вел за собой сто пятьдесят выстроившихся клином конников. Он высоко, чтобы видели все, поднял молот Гхал-мараз. От топота копыт дрожала земля, и Зигмар чуял несомненный и верный запах победы.

Слева от предводителя скакал Пендраг — на ветру билось алое знамя. Справа был Вольфгарт, который обнажил меч, готовый рубить головы монстров.

Зигмар крепко вцепился в гриву своего скакуна. Мощный конь устал, но с готовностью нес седока в бой.

Полетели стрелы, засвистели копья — это перед сближением всадники унберогенов выпустили последний залп по неприятелю.

Удар достиг цели и скосил многих орков, вопли зеленокожих утонули в победных криках унберогенских воинов.

Клин врезался в нестройные ряды орков. Сверкали мечи, лилась кровь — это конники мстили за гибель своих братьев. Выкрикивая имя погибшего друга, Зигмар крушил черепа и ломал кости.

Его руки наполнились такой силой, что ни один враг не мог сойтись с ним и уцелеть. Гхал-мараз стал продолжением руки Зигмара, и мощь молота была такова, что противиться ей не представлялось возможным.

Всадники топтали орков, сделавшихся легкой добычей: их стало меньше, они уже не могли держать строй. Унберогены маневрировали и атаковали с разных сторон. Каждый удар копья и меча попадал в цель. Открытая местность была на руку всадникам, они кружили вокруг неприятеля, нападали снова и снова, железные подковы крушили орков, впечатывали их в землю.

Зигмар убивал орков дюжинами, молот вышибал из них жизнь, будто из надоедливых кровососов.

Зигмар видел в центре орды могучего вожака орков. Унберогены окружили Костедробителя, стремясь убить вражеского военачальника и снискать славу. Однако он силой и свирепостью превосходил всех прочих орков, а посему сам убивал всех, кто к нему приближался.

— Да направит мой молот Ульрик! — вскричал Зигмар и устремил коня туда, где Костедробитель заправлял яростной сечей.

Конь Зигмара перескакивал через груды вражеских трупов и сокрушал тех, кто по глупости оказывался у него на пути.

Краски и звуки сражения постепенно ослабевали. Теперь Зигмар слышал лишь собственное тяжелое дыхание и лихорадочный стук сердца. Он скакал к противнику.

Костедробитель увидел Зигмара и взревел, на клыках показалась кровавая пена. Он нацелил копье в коня. Когда жеребец перескочил через последнюю груду трупов, Зигмар отпустил гриву и спрыгнул на землю.

Скакун увернулся от копья, а Зигмар двумя руками замахнулся боевым молотом.

Когда Зигмар обрушил на предводителя орков молот, в его боевом кличе звучала родовая ненависть к зеленокожим.

Гхал-мараз опустился на голову Костедробителя, превратив ее в кровавую жижу. Зигмар подскочил к падающим останкам и нанес обезглавленному вражьему предводителю последний страшный удар пятками в позвоночник.

Вождь зеленокожих рухнул на землю.

Неистовыми и неотвратимыми ударами вождь унберогенов разметал приспешников предводителя орков. За какие-то несколько мгновений были убиты самые крупные и сильные орки, и Зигмар, весь с головы до ног вымазанный в крови, вознес к небесам победный клич.

Перед ним остановилась лошадь, и Зигмар поднял глаза на Вольфгарта, взирающего на него с изумлением и даже некоторым страхом.

— Они разбиты! — вскричал Вольфгарт. — Они бегут!

Зигмар опустил молот и огляделся, оценивая масштабы урона, нанесенного оркам.

Землю устилали сотни трупов зеленокожих. Жалкие остатки орды в беспорядке бежали. После смерти предводителя им больше не хотелось воевать.

— В погоню, брат! — яростно вымолвил Зигмар. — Настигни их и убей всех до единого.

Глава третья

Жертвоприношение Морру

Равенна любовалась тянувшимися к югу холмами, почти забывая о том, что туда, на войну и, быть может, смерть, отправились многие воины племени.

Внизу, на речной отмели, раскинулся Рейкдорф, приземистый и грубоватый, но все-таки родной. Без воинов высокие деревянные стены казались пустынными, и Равенна вознесла молитву к богам с просьбой о том, чтобы они позаботились о воевавших на юге мужчинах.

Заслонившись от солнца рукой, девушка пыталась разглядеть, не возвращаются ли домой всадники Рейкдорфа.

— Герреон, я их не вижу, — сказала она, оборачиваясь к младшему брату, который шел вместе с ней по изрытой колесами дороге, ведущей к воротам Рейкдорфа.

— Неудивительно, — фыркнул Герреон, поудобнее перемещая кожаную перевязь, в которой покоилась сломанная рука. — Лес-то дремучий. Они могут быть почти дома, а ты их не увидишь.

— Пора бы им вернуться, — заметила сестра, останавливаясь, чтобы пригладить темные волосы и перевязать ленту на голове.

Герреон тоже встал и сказал:

— Верно. А ведь я тоже должен был сражаться вместе с ними.

Равенна услышала горькие нотки в голосе брата и ответила:

— Да, я знаю, что и тебе пришел черед воевать, но все же рада, что ты остался.

Герреон встретился с сестрой взглядом, и она поразилась гневу, исказившему бледное лицо брата.

— Тебе этого не понять, Равенна. А ведь надо мной смеются. Я пропустил свой первый бой. Как бы ни был я храбр впредь, все запомнят, что в первый раз воевать я не пошел.

— У тебя сломана рука, — напомнила Равенна. — Ты не можешь сражаться.

— Знаю, только это не оправдание.

— Триновантес не даст тебя в обиду.

— Значит, придется брату-близнецу меня защищать, так?

— Нет, я не это хотела сказать.

Равенну утомила раздражительность Герреона, и она ушла вперед. Она любила обоих братьев, хотя Триновантес был спокойным, вдумчивым и сдержанным, а Герреон — шустрым и настолько красивым, что матери хорошеньких дочерей очень его опасались. Еще он частенько бывал жесток.

У Герреона были такие же блестящие черные волосы, как у сестры, и длинные, что было в обычае у унберогенов. Юноша весьма гордился своей шикарной шевелюрой и вообще так заботился о своей внешности, что на прошлой неделе Вольфгарт решил поддеть его и сказал, что он выглядит совсем как бретон-катамит. После чего Герреон в бешенстве бросился на обидчика.

Справиться со старшим по возрасту юношей он, конечно же, не смог, а потому тотчас полетел на землю со сломанным запястьем. Триновантес остановил брата, помешав ему наделать очередных глупостей, и под хохот Вольфгарта отвел к лекарю Крадоку, который вправил сломанную кость и наложил шину.

В результате, когда Зигмару пришло время заслужить щит и отправиться в бой с зеленокожими, Триновантес дал брату понять, что тот останется дома.

— Кому нужен воин, который не сможет усидеть на лошади и держать оружие? — мягко сказал он Герреону, и Равенна обрадовалась, потому что ей была невыносима мысль, что на войну уедут оба брата.

По дороге домой Равенна вглядывалась в лес за рекой, но ничего не увидела. В лучах вечернего солнца ярко вспыхивали лениво текущие воды реки, огибавшей Рейкдорф, и, несмотря на беспокойство, девушка невольно залюбовалась красотой природы.

С самого рассвета они с Герреоном помогали собирать урожай. Здоровой рукой брат орудовал серпом, а сестра носила на плече корзину. Работа была тяжелой; каждому жителю города приходилось трудиться в полях. Несмотря на скверное настроение брата, Равенна была рада, что они вместе. На войну Герреона не взяли, зато он мог работать в поле.

На сегодня труды остались позади, и девушка предвкушала отдых и горячий ужин. Урожай в этом году был отменный. С помощью новых насосов, которые под руководством гнома Аларика построил Пендраг, некогда скудные и истощенные земли сделались плодородными.