Духовидец ( Из воспоминаний графа фон О***)

Мы задержались там не надолго. Хозяин нашего суденышка набрал еще пассажиров, ему нужно было вовремя попасть в Венецию, да и принца ничто не удерживало в Кьоцце. Все уже сидели по местам, когда мы поднялись на корабль. Так как в первом рейсе нам докучало общество других пассажиров, мы взяли для себя отдельную каюту. Принц спросил, кто еще прибыл. Доминиканец, ответили ему, и несколько дам, возвращающихся в Венецию. Наш принц не проявил к ним никакого любопытства и тотчас удалился в свою каюту.

Как и по пути туда, предметом нашего разговора и при возвращении была гречанка. Принц с жаром вспоминал, как она явилась ему в церкви, мы то строили планы, то отвергали их, — и время пролетело, как одна минута: не успели мы оглянуться, как корабль причалил в Венеции. Несколько пассажиров, среди них и доминиканец, сошли на берег. Хозяин корабля прошел к дамам, которые, как мы только сейчас обнаружили, были от нас отделены тоненькой переборкой, и спросил, куда они прикажут доставить их.

— На остров Мурано, — ответили ему и назвали адрес.

— Остров Мурано! — воскликнул принц, и дрожь предчувствия словно пронзила его душу.

Не успел я ему ответить, как в каюту влетел Бьонделло:

— Знаете ли вы, в чьем обществе мы путешествуем? (Принц вскочил с места.) Она тут! Она сама! Я только что говорил с ее спутником!

Принц бросился на палубу. Каюта стала ему тесной, весь мир был ему тесен в этот миг. Тысячи чувств бушевали в нем, колени подкашивались, он то бледнел, то краснел. Я тоже дрожал вместе с ним от ожидания. Не могу вам описать наше состояние.

В Мурано корабль подошел к пристани. Принц выскочил на берег. Она вышла. Я прочел по лицу принца, что это она. С одного взгляда на нее исчезали всякие сомнения: никогда я не видал существа более прекрасного, все описания принца бледнели перед действительностью. Увидев принца, она залилась густым румянцем. Вероятно, она слышала весь наш разговор и не сомневалась, что была предметом нашей беседы. Она выразительно взглянула на свою спутницу, словно хотела сказать: «Это он!» — и в смущении опустила глаза. С корабля на берег перекинули узкий трап, по которому ей предстояло пройти. Со страхом ступила она на доски, но, как мне показалось, не оттого, что боялась поскользнуться, а потому, что не могла пройти без посторонней помощи. И принц уже протянул руку, чтобы ее поддержать. Выхода не было, и, победив нерешительность, она приняла его руку и сошла на берег. От жестокого волнения принц пренебрег долгом вежливости: он совсем забыл о второй даме, ожидавшей такой же услуги, — да и о чем он мог помнить в эту минуту? Оказать эту услугу пришлось мне, и я пропустил начало разговора, который произошел между моим принцем и незнакомкой.

Он все еще держал ее руку в своей, — видно, по забывчивости, сам того не сознавая, подумал я.

— Не впервые, синьора… я… мы… — Он не находил слов.

— Кажется, вспоминаю, — пролепетала она.

— Во францисканской церкви.

— Да, да, во францисканской церкви, — проговорила она.

— Мог ли я подозревать, что сегодня… так близко…

Тут она тихонько отняла у него руку. Он явно растерялся. Бьонделло, который успел переговорить с ее слугой, поспешил на помощь принцу.

— Синьор, — начал он, — дамы заказали портшезы, но мы прибыли гораздо раньше, чем думали. Здесь поблизости есть сад, где можно переждать вдали от толпы.

Предложение было принято. И вы можете легко вообразить, с какой радостью откликнулся на это принц. До самого вечера мы пробыли в саду. Мне и Цедвицу удалось занять пожилую даму, и принц мог без помехи беседовать с девушкой. Вы, конечно, поняли, что он не терял времени понапрасну, так как получил разрешение посетить свою даму. Сейчас, когда я Вам пишу, он находится у нее. Когда он вернется, я узнаю, что там было.

Вчера, по прибытии домой, мы, наконец, нашли долгожданные векселя от нашего двора, но при них было письмо, страшно разгневавшее моего господина. Его отзывают ко двору, но в таком тоне, к какому он совершенно не привык. Он тотчас ответил в таком же духе и решил остаться. Полученных денег как раз хватит заплатить проценты с суммы, которую он задолжал. Мы с горячим нетерпением ждем ответа от его сестры.

Барон фон Фрайхарт — графу фон Остен-Закену

ПИСЬМО ДЕСЯТОЕ

27 сентября

Принц рассорился со своим двором, всякая денежная помощь оттуда прекращена.

Шесть недель, по истечении которых мой господин должен был расплатиться с маркизом, уже прошли, но до сих пор нет никаких векселей ни от дяди, у которого принц снова настойчиво просил помощи, ни от сестры. Вы, конечно, понимаете, что Чивителла ни о чем не напоминает, но тем упорнее помнит о долге сам принц. Наконец, вчера вечером пришел ответ двора.

Незадолго до того мы перезаключили контракт с владельцем особняка, который мы нанимали, и принц объявил всем, что остается. Не говоря ни слова, мой господин протянул мне только что полученное письмо. По гневному блеску его глаз я без труда понял содержание.

Можете ли Вы себе представить, любезнейший Остен: при дворе отлично осведомлены обо всех обстоятельствах здешней жизни принца, и клевета сплела вокруг него отвратительный клубок лжи. «С неудовольствием услыхали мы, — говорилось, между прочим, в письме, — что принц с недавних пор, наперекор своей репутации, стал вести жизнь, совершенно противоположную его прежнему, достойному всяческой похвалы образу мыслей. Известно, что он безудержно предался женщинам и азартной игре, пустился в долги, допускает к себе всяких духовидцев и шарлатанов, состоит в подозрительной связи с католическими прелатами и содержит свиту, которая ему и не по рангу и не по средствам. Говорят даже, что он собирается завершить это в высшей степени предосудительное поведение ренегатством и перейти в католическую церковь. Ежели он хочет снять с себя это последнее обвинение, он должен незамедлительно вернуться к своему двору… Одному из венецианских банкиров, которого принц должен поставить в известность о размере своих долгов, даны указания немедленно удовлетворить всех должников, но только после его отъезда, ибо при создавшихся обстоятельствах давать ему деньги в руки считается неразумным».

Какие обвинения и в каком тоне! Я взял письмо, перечитал его, желая найти хоть какие-нибудь смягчающие слова, но ничего не нашел и остался в полном недоумении.

Тут Цедвиц напомнил мне о том, как у Бьонделло еще недавно выпытывали всякие сведения о принце. Время, содержание разговора, обстоятельства — все совпадало. Мы неправильно приписывали эти расспросы армянину. Теперь стало ясно, от кого они исходили. Ренегатство! Но в чьих же интересах так отвратительно и так низко оклеветали моего господина? Боюсь, что это фокусы принца фон Ганау, который во что бы то ни стало хочет убрать нашего принца из Венеции.

Принц молчал, устремив неподвижный взгляд перед собой. Его молчание напугало меня. Я бросился к его ногам.

— Ради Бога, монсеньер, — крикнул я, — только не решайтесь на отчаянные поступки! Вы должны получить полное удовлетворение, и вы получите его. Предоставьте это дело мне. Пошлите меня туда. Отвечать на такие обвинения ниже вашего достоинства, но мне вы разрешите ответить за вас. Клеветник должен быть разоблачен, я открою глаза герцогу.

В этом положении нас застал Чивителла, который с удивлением осведомился о причинах нашего огорчения. Цедвиц и я промолчали. Но принц ужо давно не делал никакой разницы между нами и им и к тому же был слишком сильно возбужден, чтобы в эту минуту внять голосу разума, — и приказал нам сообщить содержание письма маркизу. Я помедлил было, но принц вырвал письмо у меня из рук и сам отдал его Чивителле.

— Я ваш должник, господин маркиз, — проговорит принц, после того как Чивителла с удивлением прочел письмо, — но пусть вас это не беспокоит. Дайте мне еще двадцать дней сроку, и вы будете удовлетворены.

— Сиятельный принц, — воскликнул Чивителла, — неужто я заслужил это?

— Вы не напоминали мне о долге. Я ценю вашу деликатность и благодарю вас за нее. Через двадцать дней, как сказано, вы будете полностью удовлетворены.

— Что такое? — спросил меня Чивителла растерянно. — При чем тут долг? Я ничего не понимаю!

Мы, как могли, объяснили ему, в чем дело. Он совершенно вышел из себя. Принц должен требовать удовлетворения, сказал он, это неслыханное оскорбление. А пока что он заклинает принца неограниченно пользоваться его состоянием и его кредитом.

Маркиз покинул нас, а принц все еще не сказал нам ни слова. Широкими шагами мерил он комнату из угла в угол; что-то необычное происходило в его душе. Наконец, он остановился и пробормотал сквозь зубы:

— «Пожелайте же себе удачи. В девять часов он скончался».

В испуге смотрели мы на него.

— «Пожелайте себе удачи», — повторил он, — Я, я должен пожелать себе удачи, — ведь так он сказал, не правда ли? Что же он хотел этим сказать?

— Почему вы сейчас вспомнили об этом? — воскликнул я. — При чем тут эти слова?

— Тогда я не понимал, чего хотел этот человек. Теперь я его понял! О, как невыносимо тяжело, когда над тобой существует господин…

— Дорогой мой принц!

— …который к тому же дает это чувствовать! О, как сладко должно быть…

Он снова умолк. Лицо его испугало меня. Никогда я не видал его таким.

— Самый презренный из подданных, — начал он опять, — или наследный принц — это одно и то же. Есть только одно различие меж людьми: повелевать — или повиноваться.

Он снова взглянул на письмо.

— Вы знаете человека, — продолжал он, — который осмеливается так писать ко мне. Разве вы поклонились бы ему на улице, если б судьба не сделала его вашим господином? Клянусь Богом, великое дело носить корону!

В таком духе он говорил и дальше, и речь его была такова, что я не решусь доверить ее ни одному письму. При этом случае принц открыл мне одно обстоятельство, которое и поразило и перепугало меня, так как оно может иметь опаснейшие последствия. Да, мы глубоко заблуждались касательно семейных отношений при нашем дворе.

Принц тут же ответил на письмо, и этот ответ был составлен в таком духе, что трудно было надеяться на хорошую развязку.

Вам, милейший мой Остен, должно быть интересно узнать, наконец, что-либо определенное о гречанке, но именно об этом я не могу Вам дать сколько-нибудь удовлетворительное объяснение. От принца ничего нельзя добиться, так как он посвящен в тайну и, вероятно, обязался тайну эту не раскрывать. Выяснилось только, что она не гречанка, как мы предполагали.

Она немка, и притом самого знатного происхождения. По слухам, дошедшим и до меня, ее мать — особа чрезвычайно знатная. А ее самое считают плодом несчастной любви, о которой шумела вся Европа. Тайные козни могучей руки заставили ее, согласно этой легенде, искать убежища в Венеции, и эта же причина принуждает ее жить в уединении, что помешало принцу сразу узнать ее местопребывание. Все эти предположения подтверждаются глубоким уважением, с которым принц говорит о ней, и всеми предосторожностями, которые он соблюдает.

Его привязывает к ней неистовая страсть, растущая с каждым днем. В первое время она еще скупилась на свидания, но уже со второй недели часы разлуки становились все короче, и теперь не проходит дня, чтобы принц не ездил туда. По целым вечерам мы его не видим, и даже в те часы, когда он не бывает в ее обществе, мысли его заняты только ею. Он совершенно изменился. Он бродит как во сне, и трудно заставить его обратить хотя бы малейшее внимание на то, что раньше его интересовало. До чего же это дойдет, дорогой друг? Я дрожу за его будущее. Разрыв с двором поставил моего господина в унизительную зависимость от одного человека — маркиза Чивителлы. Он сейчас держит в руках все наши тайны, всю нашу судьбу. Будет ли он всегда мыслить столь же благородно, как теперь? Сохранятся ли и далее эти добрые отношения, и хорошо ли давать одному человеку, хотя бы и самому превосходному, такую власть над собой, отводить ему столь важное место?

Сестре принца послано еще одно письмо. Надеюсь, что смогу в следующем своем письме сообщить Вам о результатах.

Книга третья

ГРАФ ФОН ОСТЕН ПРОДОЛЖАЕТ РАССКАЗ

Но за этим письма не последовало. Целых три месяца прошло, пока я получил известие из Венеции; и причины этого перерыва стали мне слишком хорошо известны только впоследствии. Все письма моего друга ко мне задерживались и не пересылались. Можете представить, как я был потрясен, когда, наконец, в декабре этого года, я получил следующую записку, которая попала в мои руки только благодаря счастливой случайности (Бьонделло, ведавший обычно отправлением писем, внезапно заболел):

«Вы не пишете мне. Вы не отвечаете на письма. Летите же, летите сюда на крыльях дружбы! Наши надежды погибли! Прочтите вложенное письмо. Все наши надежды погибли!

Рана маркиза, говорят, смертельна. Кардинал жаждет мести, и его наемные убийцы ищут принца. Господин мой, несчастный мой господин! Неужто этим кончится? Недостойная, ужасная судьба! Словно преступники, мы должны прятаться от наемных убийц и заимодавцев.

Пишу вам из монастыря Карита, где принц нашел убежище. Сейчас он лежит на жестком ложе и спит — спит сном смертельной усталости, который если и подкрепит его, то лишь для того, чтобы он сильнее почувствовал свои несчастья. Те десять дней, что она проболела, он не сомкнул глаз. Я присутствовал на вскрытии. Найдены следы отравления. Сегодня ее хоронят.

Ах, любезный мой Остен, сердце мое разрывается. Я пережил минуты, которые никогда не исчезнут из моей памяти. Я стоял у ее смертного одра. Она угасла, как святая, и в своих предсмертных словах она просила своего возлюбленного встать на путь, который и ее вел на небеса. Наша стойкость была сломлена, один принц был непоколебим, и хотя он втройне страдал, теряя ее, в нем все же сохранилось достаточно силы воли, чтобы отказать этой верующей душе в ее последней просьбе».

В письмо была вложена следующая записка:

«Принцу Александру от его сестры.

Единая католическая церковь, сделавшая в лице принца Александра столь блестящее приобретение, вероятно не оставит его без средств, для того чтобы он мог продолжать тот образ жизни, которому эта церковь и обязана своей победой. Я могу найти слезы и молитвы для заблудшего, но не благодеяния для недостойного.

Генриетта»

Я тотчас сел в почтовую карету, ехал днем и ночью и на третьей неделе прибыл в Венецию. Но никакой пользы моя поспешность не принесла. Я приехал, чтобы принести утешение и помощь несчастному, а нашел счастливца, не нуждающегося в слабой моей поддержке. Когда я прибыл, Фрайхарт лежал больной и к нему никого не допускали. Мне только передали его собственноручную записку: «Уезжайте, любезнейший Остен, туда, откуда Вы приехали. Принц больше не нуждается ни в Вас, ни во мне. Долги уплачены, кардинал с ним помирился, маркиза уже поставили на ноги. Помните ли вы армянина, который так смущал нас в прошлом году? Так вот, в его руках вы найдете принца, который пять дней назад… прослушал первую католическую мессу!»

Я все же попытался проникнуть к принцу, но меня не приняли. У постели моего друга Фрайхарта услышал я, наконец, эту невероятную историю.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

1789

Ганс Гейнц Эверс ДУХОВИДЕЦ

Из воспоминаний графа фон О***

ЧАСТЬ II[4]

Книга третья

ИНТЕРМЕЦЦО

Здесь обрываются записи графа фон Остен-Закена.

* * *

В начале 1914 года лондонская «Дейли Ньюс» напечатала заметку следующего содержания: при продаже одной приватной венецианской библиотеки мистер Генри Йетс Томпсон, известный коллекционер, приобрел несколько весьма ценных антикварных документов. Среди прочих упоминались: копия судового журнала Колумба, датированная 1520 годом; копия рукописи Ланселота Озерного, изготовленная для Жеана де Кросса, сподвижника Жанны д'Арк; различные контракты Леонардо да Винчи и Тинторетто с венецианским сенатом; восемь любовных писем Казановы графине Гвендалине Фоликальди и еще кое-что. Упоминалась также рукопись графа Остен-Закена касательно деятельности графа Калиостро в Венеции. Заметка, перепечатанная несколькими немецкими газетами, привлекла внимание кандидата филологии Вильгельма Штраубинга, который как раз занимался тезой доктората «Фрагменты немецких классиков». Он, разумеется, знал, что под «сицилианцем» в «Духовидце» Шиллера имеется в виду не кто иной, как Жозеф Бальзамо из Палермо, alias граф Александр Калиостро, знал к тому же, что автором «воспоминаний графа фон О***» был некий граф Фридрих фон Остен-Закен из Курляндии. Найденная рукопись, считал Штраубинг, наверняка содержит любопытные прояснения, очень и очень полезные для его докторской диссертации. В деликатно составленном письме он просил английского коллекционера переслать ему рукопись на некоторое время для изучения. Дабы успокоить мистера Томпсона в отношении своей персоны, он присовокупил конфирмационное удостоверение, метрику, полицейский аттестат и несколько писем своего профессора, где восхвалялись его прилежание, честность и примерное поведение.

Все эти образцовые свидетельства вместе с пачкой пожелтевших бумаг возвратились через шесть лет, когда самого кандидата филологии давно уже не было в живых — он погиб в битве на Марне. Поскольку на посылке значилось «Фрау Еве Катрайнер», почтальон не раздумывая вручил ее этой даме — достойной квартирной хозяйке господина Штраубинга, которая отнесла нераспечатанную бандероль нынешнему своему жильцу Эвальду Реке, также кандидату филологии. Хозяйка и жилец установили: бандероль была отослана из Лондона еще в июле 1914 года и с той поры удерживалась английской цензурой. Они решили отправить ее обратно, приклеив коротенькое сообщение о смерти адресата. Господин Реке счел своей обязанностью оплатить почтовые расходы, ибо в известном смысле стал наследником Штраубинга. Кандидат Штраубинг не имел никаких родственников, а посему скромное его имущество после отъезда во Францию досталось квартирной хозяйке. Эвальд Реке не случайно приобщился к духовному наследию Штраубинга. При обсуждении темы докторской диссертации профессор обратил его внимание на неоконченную работу безвременно погибшего филолога и посоветовал оную завершить. Мысль о наполовину сделанной работе исключительно обрадовала Реке. После несложных хлопот ему удалось обнаружить бывшее жилище Штраубинга — он тотчас направился туда. Фрау Катрайнер все эти годы с жильцами не везло — последний вообще удрал, не заплатив. Она с удовольствием вспоминала безукоризненного Штраубинга: после своей геройской смерти он воссиял всеми мыслимыми добродетелями образцового квартиросъемщика и отсвет упал также и на господина Реке. Ведь и он был кандидатом филологии, и квартиру безусловно рекомендовал незабвенный жилец. Фрау Катрайнер согласилась передать рабочие тетради Штраубинга при условии, что господин Реке у нее поселится. На том и порешили.

На самом деле он нашел не наполовину, а целиком сделанную работу — оставалось лишь ее упорядочить и внести кое-какие уточнения. Но, к несчастью, работа была строго филологической, так сказать, праздником кандидатской души Вильгельма Штраубинга. Прирожденный германист страстно отдался призванию, повинуясь снисходительному, однако четко указующему персту своего профессора. Штраубинг быстро уяснил: собственно литературное произведение — совершенно неинтересный объект для филологической проницательности. Действительно важны иные моменты: источники, лежащие в основе; прототипы персонажей; допущенные автором эвентуальные ошибки. Далее: годы создания, даты публикаций, корректуры, различие тех или иных изданий, опечатки, варианты и, прежде всего, комментарии других ученых. Это и есть область научной мысли, и Вильгельм Штраубинг чувствовал себя там, как лягушка в болоте. Он безусловно стал бы украшением любого немецкого университета, видным профессором, если бы шальная пуля не срезала эту расцветающую надежду науки.

Эвальд Реке, его последователь, к сожалению был выструган совсем из другого дерева. Он записался на филологический факультет, поскольку того желал отец, преподаватель гимназии доктор Реке; самому Эвальду это было безразлично. Учился он крайне экономно, лекции посещал редко и безуспешно — его сердечное непонимание чистой науки удручало профессоров. Он даже позволял себе набрасывать на конспектах такие, к примеру, слова: «чушь», «болтовня», «бред». Его штудии, если можно так выразиться, прервала война, однако слепая судьба, не пощадившая Вильгельма Штраубинга, сжалилась над его легкомысленным собратом. За годы войны он ничего не позабыл, так как забывать было нечего. Родители поощряли к продолжению штудий, а Эвальд с великой радостью узнал: участникам войны предоставляются на экзаменах немалые льготы. Следовательно, он имел надежду преуспеть, особенно благодаря наследию Вильгельма Штраубинга. К тому же родители, дабы подстегнуть его усердие, нашли хорошее средство. С недавних пор их финансовое благополучие значительно упрочилось, брат фрау Реке, заработавший в военное время изрядный капитал, приказал долго жить; и они пообещали сыну в качестве вознаграждения за выдержанные экзамены длительное путешествие.

Итак, душу Эвальда озаряло не святое пламя науки, но страстное желание использовать эту самую науку как трамплин к полугодовой развеселой жизни. Он занимался с репетитором и поглощал необходимые материалы с кожей и костями, словно змея кролика. Диссертация Штраубинга нагоняла тоску, хотя он тотчас сообразил: ее композицию и стиль профессор сочтет образцовыми. Чем дальше штудировал он сию работу, тем большее отвращение она вызывала. Тем не менее, Эвальд тщательно все перепечатал и понес на одобрение профессору. От него, Реке, не было добавлено ни единого слова. Профессор в свое время видел работу, готовую только на треть: теперь он внимательно ее прочитал и похвалил чрезвычайное умение Реке столь самоотверженно отдаваться течению подлинно филологической мысли Штраубинга и столь вдохновенно вживаться в научную конструкцию предложений. Данная работа, сказал он, очень, очень хороша; необходимо лишь окончательная редактура.

Эвальд Реке пошел домой с твердым решением немедленно предпринять сию редактуру. Однако доработка, которую профессор назвал наслаждением, совершенно возмутила его легкомысленный дух. Он задумал было все дело подбросить репетитору, как вдруг почтальон еще раз доставил пакет из Англии. Пакет очень быстро вернулся с пометкой «Адресат умер». Эвальд Реке уже чувствовал себя законным наследником, а потому, не колеблясь, принялся открывать посылку. И тут он испытал странное ощущение, будто посылка враз избавит его от всяких забот, — ощущение такое резкое, что пальцы задрожали. Разрезал бечевку, вытащил бумаги, уставился на них, потом позвонил квартирной хозяйке, попросил принести бутылку красного вина и подошел к окну. Он видел, как добрая женщина торопится через улицу, возвращается, слышал, как открывается дверь, раскупоривается бутылка, и вино льется в стакан. Только тогда он повернулся, подошел к столу и залпом выпил.

Эта особенная нервозность показалась ему, однако, вполне естественной. Он попросил фрау Катрайнер уйти и выпил еще стакан. Наконец взялся за бумаги.

Сначала попалось письмо покойного мистера Генри Йетса Томпсона не менее покойному Вильгельму Штраубингу. Мистер Томпсон писал, что манускрипт не имеет особой коллекционной ценности, предлагал его в подарок и надеялся, что манускрипт принесет господину Штраубингу известную пользу. Прилагались разные аттестаты и свидетельства Штраубинга — Эвальд, не глядя, отложил их в сторону. Далее он нашел письмо, одно единственное и очень короткое, графу Карлу Фридриху фон Остен-Закену от барона Франца фон Фрайхарта. На полях было несколько примечаний, внизу заключение, написанное, очевидно, рукой графа Остена.

Основное содержимое пакета составлял довольно объемистый, пожелтевший французский манускрипт. Заглавие, начертанное красными чернилами, гласило:

Faits et opinions du prince Alexandre

(d'après les papiers, la correspondance

et les documents du comte von Osten)

assemblés, publies et commentés

par le docteur Jean-Baptiste Kuhblum de Bâle,

médecin aide-major au 18me Voltigeurs,

armée de Macdonald, à Venise[5].

Доктор Жан-Батист Кублюм весьма обстоятельно повествовал о собственной жизни и особенно о своих походах. С генералом Макдональдом он прибыл в Венецию, подхватил лихорадку, но, к счастью, выздоровел. Однако слабость не позволяла ему покинуть палаццо Манфрин на Канареджио. Он жил в библиотеке и проводил время за чтением. Ему случайно попались письма и дневники графа Остена — он заинтересовался. От старой маркизы Манфрин удалось узнать следующее: граф Остен познакомился и подружился с ее покойным мужем во время своего второго пребывания в Венеции: при отъезде в Германию он передал на хранение кожаную папку. Спустя три года граф снова появился в Венеции, на сей раз маркиз пригласил его пожить в своем дворце. Оставался около трех месяцев и подолгу работал в библиотеке. Уехал внезапно — его вызвали в Санкт-Петербург, где он поступил на русскую военную службу. Обещал вернуться в ближайший год, но, увы, — погиб в Польше. По сведениям маркизы, увез с собой готовую часть манускрипта, чтобы показать нескольким близким друзьям, а кожаную папку с письмами и разными заметками вновь оставил, намереваясь позднее все привести в порядок.

Этим и занялся доктор Кублюм в период выздоравливания. Ему удалось, так он сообщал, по письмам и наброскам отчасти восстановить содержание увезенных графом материалов.

* * *

Эвальд Реке был мало искушен в чтении рукописей. И все же его не покидало странное беспокойство. Он ерзал на стуле, вскакивал, бегал по комнате, пил один стакан вина за другим, беспрестанно курил сигареты. Время от времени перечитывал страницы, возвращаясь обратно, терял логику повествования. Вскоре сообразил: историю рассказывал не столько граф Остен, сколько доктор Кублюм. Эвальд, разумеется, знал начало — настолько-то он воспарил, дабы прочесть «Фрагменты немецких классиков» и особенно Шиллера. Рассказ доктора был куда короче, нежели графа Остена: Кублюм, к примеру, вообще не упоминал о вставной новелле сицилианца, то бишь графа Калиостро. Реке понравилось, что французский текст полностью освобожден от сентиментальных философад, коими граф Остен столь часто прерывал бег повествования, однако к своему ужасу он заметил: базельский доктор норовил при всяком удобном случае сдобрить свой рассказ не менее пресным соусом из Руссо.

Разочарованный Эвальд отложил манускрипт. И все-таки его подзуживало: в этих листах определенно что-то есть, какой-то для него интерес, возможно, польза, в этих листах скрыто нечто… обещающее. Что именно, он не знал. В любом случае, надлежит обработать манускрипт.

На том и порешил Эвальд Реке. В ближайшие недели он прочел и перевел рукопись доктора Кублюма. Удовлетворенно и старательно вычеркнул кублюмовские наблюдения и рассуждения и собрал на отдельных листах все, что, по его мнению, принадлежало графу Остену, — в основном чисто фактическое. Наконец, переписал, в меру своих способностей, всю историю заново.

* * *

Изложение Эвальда Реке начинается с письма барона фон Фрайхарта графу фон Остен-Закену.

28 февраля 1781

«Я разговаривал с принцем. Он сердечно благодарит вас за неизменную любовь и преданность и принимает ваше дружеское предложение отправиться в Германию вместе с нами. В связи с этим он просит вас, любезный Остен, выехать пораньше, лично передать прилагаемые письма и сообщить о нашем прибытии в резиденцию недели через две. Настроение нашего принца не изменилось. Он опять весьма немногословен: кажется, все его существо полно одним единственным замыслом, от исполнения коего зависит ценность его жизни. Надеюсь увидеть вас сегодня вечером у маркиза Чивителлы — там я сообщу вам подробности разговора с принцем. Надеюсь, Ваше путешествие пройдет благополучно».