День пламенеет

Наконец он схватился врукопашную с великими Гугенхаммерами — и выиграл, бешено выиграл. Пожалуй, самая жестокая борьба завязалась на Офире, настоящем оленьем пастбище, ценившемся только благодаря его величине. Овладев семью заявками в самом центре его, Пламенный получил крупный козырь, и они не могли прийти к соглашению. Эксперты Гугенхаммера заключили, что ему все равно с этим делом не справиться; они предъявили ему соответствующие условия, он их принял и скупил все.

Итак, он одержал верх, но для осуществления своего плана послал в Штаты за компетентными инженерами. На Ринкэбилли, горном хребте между двумя бассейнами, он построил свой резервуар, и огромные деревянные трубы несли воду на протяжении восьмидесяти миль к Офиру. По смете, резервуар и водопровод должны были стоить три миллиона, а обошлись около четырех. Но он на этом не остановился. Были установлены мощные динамо, работы эти происходили при электрическом освещении, машины приводились в движение электричеством. Прочие старожилы, пораженные такой экстравагантностью, мрачно покачивали головами, предостерегая его, что он разорится, и отказывались помещать деньги в столь рискованные предприятия. Но Пламенный улыбался и распродавал оставшиеся городские участки. Он продал их в самый подходящий момент, в период расцвета золотого прииска. Когда он предсказывал своим старым приятелям в трактире «Олений Рог», что через пять лет нельзя будет продавать городские участки в Доусоне, а хижины пойдут на топливо, над ним смеялись. Все утверждали, что к этому времени золотая жила будет найдена. Но он продолжал идти своим путем и, не нуждаясь больше в строительном лесе, продал лесопильни. Затем он стал распродавать свои участки, разбросанные по течению различных рек, закончил водопровод, соорудил землечерпалки, ввез машины и добрался до золота Офира. И он, кто пять лет назад перешел через хребет, отделяющий бассейн Индейской реки, и путешествовал по молчаливой пустыне, навьючив поклажу на своих собак и питаясь, по индейскому обычаю, одним оленьим мясом, — слушал теперь хриплые гудки, призывающие к работе сотни его рабочих, и смотрел, как они трудятся под ослепительно белым светом дуговых ламп.

Закончив это дело, он приготовился к отъезду. Когда это стало известно, Гугенхаммеры, английские концерны и новая французская компания предложили купить Офир со всеми его машинами. Они наперебой набавляли цену, но выше всех предложили Гугенхаммеры; цена, предложенная ими, дала Пламенному миллион чистого дохода. Ходили слухи, что состояние его равняется двадцати или тридцати миллионам. Но ему одному известно было его положение: продав последний участок и собрав со стола выигрыши, он получил капитал, немногим превышающий одиннадцать миллионов.

Его отъезд был событием, перешедшим в историю Юкона вместе с прочими его подвигами. Весь Юкон был его гостем, а Доусон местом празднества. В эту последнюю ночь только он платил своим золотым песком. Никто не смел платить за выпивку. Все трактиры были открыты, на помощь измученным трактирщикам были даны свежие резервы, а напитки даром раздавались всем, кто хотел пить. Человек, отказывающийся от угощения и настаивавший на плате, рисковал быть побитым. Даже неженки и новички поднимались на защиту доброго имени Пламенного от подобных оскорблений. А среди пирующих бродил он сам — добродушный, со всеми запанибрата, хохочущий, воющий по-волчьи и славящий свою ночку. На нем были мокасины, шаровары и куртка из одеяла; наушники его развевались, а рукавицы болтались на ремне, переброшенном через плечи; черные глаза его сверкали, бронзовое лицо раскраснелось от вина. Но на этот раз он выбрасывал не крупную ставку и не все свое состояние, а только марку в игре: марок же у него было столько, что одна выброшенная не имела никакого значения.

Эта ночь затмила все, что видел когда-либо Доусон. Пламенный хотел, чтобы она навсегда осталась памятной, и старания его увенчались успехом. Добрая часть всего населения Доусона в ту ночь перепилась. Была осень, и хотя Юкон еще не замерз, но термометр показывал двадцать пять градусов ниже нуля, и температура продолжала падать. Поэтому необходимо было организовать спасательные артели, которые ходили дозором по улицам и подбирали пьяных, свалившихся в снег, ибо сон мог окончиться очень плачевно. Пламенный, по прихоти которого сотни и тысячи людей перепились в ту ночь, сам подал мысль организовать такие отряды. Он хотел, чтобы Доусон хорошо этой ночью покутил, но он не был легкомысленным и принял меры, чтобы ночь прошла без инцидентов.

Как и в былые такие же ночи, он издал приказ избегать ссор и драк, а с обидчиками пригрозил расправиться самолично. Но таковых не оказалось. Сотни преданных приверженцев следили за порядком: забияк валяли по снегу и затем укладывали в кровать.

Там, во внешнем мире, когда умирают крупные промышленные тузы, все машины на их заводах останавливаются на минуту. Но Клондайк, по случаю отъезда своего полководца, был охвачен такой веселой печалью, что в течение двадцати четырех часов никакие колеса не вращались. Даже великий Офир, где работали на жалованьи тысяча человек, застыл. Наутро после той ночи ни один человек не явился на работу.

На рассвете Доусон распрощался с Пламенным. Тысячи людей, выстроившихся на берегу, натянули рукавицы, а наушники были спущены и завязаны. Было тридцать градусов ниже нуля; лед вдоль берегов утолщался, по Юкону неслись ледяные глыбы. Стоя на палубе «Ситтля», Пламенный махал рукой и кричал последнее «прости». Когда канаты были отданы и пароход понесся по течению — те, кто стоял подле Пламенного, могли видеть на его глазах слезы. Для него это было прощанием с родиной: этот мрачный-арктический край был единственной страной, какую он знал. Он сорвал свою шапку и замахал ею.

— Прощайте! — крикнул он. — Прощайте все!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава I

Пламенный прибыл в Сан-Франциско не в ореоле славы.

Не только он был забыт, но и Клондайк вместе с ним. Мир интересовался другими вещами, а события на Аляске, подобно испанской войне, утратили аромат новизны. Многое произошло с тех пор. Каждый день преподносил что-нибудь новое, и пространство, уделяемое газетами сенсационным известиям, было ограничено. Однако его радовало, что о нем не знают. В арктической игре он был крупной величиной, но насколько же эта новая игра крупнее, если человек с состоянием в одиннадцать миллионов и с таким прошлым, как у него, проходил незамеченным!

Остановившись в отеле «Сент-Фрэнсис», он был проинтервьюирован мелкими репортерами, бегавшими по гостиницам, и на двадцать четыре часа привлек внимание, благодаря коротким заметкам в газетах. Он усмехнулся про себя и стал осматриваться и знакомиться с новым порядком вещей. Он был очень неловок, но в совершенстве владел собой. К сознанию, что он является обладателем одиннадцати миллионов, — сознанию, позволявшему ему высоко нести голову, — примешивалась еще огромная самоуверенность. Ничто его не смущало; внешний блеск культуры и власти не пугал его. Это был лишь иной лик неисследованной глуши, и ему предстояло изучить ее обычаи, приметы и тропы, где могла быть хорошая охота, и дурные полосы воды и суши, которых следовало избегать. По обыкновению, женщины внушали ему страх. Он все еще был слишком напуган, чтобы приблизиться к этим лучезарным, ослепительным созданиям, которых делали доступными его миллионы. Они смотрели на него и томились, а он так искусно скрывал свою робость, что казалось, будто он держится среди них совершенно свободно. Но их привлекло не только его богатство. Он был подлинный мужчина и слишком для них необычный. Еще молодой — ему едва исполнилось тридцать шесть лет, — очень красивый, великолепно сложенный и исполненный мужественности, бьющей через край, со своей свободной походкой, приобретенной им не на тротуарах и мостовых, с черными глазами, охватывающими широкие пространства и не стесненными узким горизонтом жителей города, — он привлекал взимание женщин, бросавших на него исподтишка любопытные взгляды. Он это замечал, усмехался про себя с видом человека, которого не проведешь, и смотрел на них как на серьезную опасность. В данном случае его хладнокровное самообладание стоило ему дороже, чем борьба с голодом, холодом и наводнением.

Он приехал в Штаты не для женщин, а вести игру с мужчинами. Но мужчин он еще не изучил. Они производили впечатление мягких, физически мягких; однако он угадывал, что на деле они жестки, только эта жесткость была скрыта под внешней оболочкой мягкости. И ему казалось, что в них было что-то кошачье. Он встречал их в клубах и недоумевал, поскольку реальны добрые товарищеские отношения, скоро ли они выпустят когти, бросятся и растерзают добычу. «Интересно было бы знать, — повторял он про себя, — что сделают они все, если игра пойдет всерьез?» Он относился к ним с непонятной подозрительностью. «Они наверняка хитрецы», — решил он и по обрывкам сплетен, то и дело выслушиваемых, чувствовал, что его подозрения весьма основательны. С другой стороны, они излучали атмосферу мужественности, а ей всегда сопутствует дух честной игры. Они могли драться и пускать в ход когти во время сражения — это было вполне естественно; но почему-то ему казалось, что при этом они не отступят от правил игры. Таково было создавшееся у него впечатление — обобщение, сдерживаемое сознанием, что среди них, несомненно, имеется известный процент негодяев.

Несколько месяцев в Сан Франциско он изучал игру и ее правила и готовился сам взять в руки карты. Частным образом он даже взял несколько уроков английского языка, и ему удалось устранить самые худшие свои ошибки, хотя в момент возбуждения у него все еще срывались с языка «лишку», «наверняка» и тому подобные простонародные словечки. Он научился есть и одеваться и вообще вести себя, как подобает культурному человеку; но, несмотря на это, он остался самим собой: не слишком рассудительным, не слишком почтительным и никогда не колебался пойти наперекор условностям, если они попадались на его пути и в достаточной мере его подзадоривали. Резко отличаясь от более слабых людей, приехавших из далеких стран, он не мог почитать своеобразных оловянных богов, которым по-разному поклонялись культурные племена людей. «Тотемы» он видывал и раньше и знал им цену.

Наконец ему наскучило играть роль зрителя, и он отправился в Неваду, где в то время поднялся шум вокруг новой золотой россыпи, — «немножко их расшевелить», как он выразился. Биржу в Тонопе он шевелил всего десять дней, и за это время его бешеная игра разорила немало привычных игроков. Под конец, зажав в кулак Флориделя, он его выпустил, причем от этой операции ему очистилось полмиллиона барыша. Затем, облизнувшись, он отправился в Сан-Франциско, в отель «Сент-Фрэнсис». Кусочек показался ему вкусным, а желание участвовать в игре обострилось.

И снова газеты подняли шум вокруг его имени. Снова «Пламенный» крупными буквами красовалось в заголовках. Его окружили толпы репортеров. Были извлечены старые кипы журналов и газет, и историко-романтическая фигура Элема Харниша, Героя Снегов, Короля Клондайка и Отца Ветеранов, снова расселась на столе в миллионах домов рядом с поджаренным хлебом и завтраком. Раньше чем истек назначенный им срок, он был насильно втянут в игру. Финансисты и всякого рода дельцы — все эти отбросы, плавающие по морю спекуляции, — выползли на берега его одиннадцати миллионов. В целях самозащиты он вынужден был открыть конторы. Он их заставил насторожиться, и теперь — хочешь не хочешь — они сдавали ему карты и требовали, чтобы он вел игру. Ну что ж, играть он будет! Он им покажет, где раки зимуют, несмотря на гордые пророчества о том, как быстро его обкорнают, — пророчества, связанные с описанием его буколических способов игры и его внешности дикаря.

Сначала он вмешивался только в мелкие дела — «выжидал», как объяснил он это Хольдсуорти, приятелю, обретенному им в клубе Альта-Пасифик. Хольдсуорти выставил его кандидатуру, и Пламенный стал членом клуба. Хорошо, что вначале он играл осторожно: он был поражен множеством акул — «земных акул», как он их называл, — обвивших его кольцом. Он легко раскусывал их тайные планы, не переставая удивляться, как может находить себе добычу такое огромное число этих типов. Их нечистоплотность и мошенничество были столь очевидны, что он недоумевал, каким образом удается им подцепить кого-нибудь на свою удочку.

А затем он обнаружил, что акулы бывают разные. Хольдсуорти относился к нему скорее как к брату, чем товарищу по клубу, следил за ним, давал советы, представил его магнатам местного финансового мира. Семья Хольдсуорти жила в очаровательном бунгало около Мэнло-Парк, и сюда Пламенный приезжал в конце недели и встречал такое радушие и семейный уют, о каком никогда и не мечтал. Хольдсуорти восторженно любил цветы и был помешан на разведении премированных кур. Эта мания, поглощавшая его целиком, являлась для Пламенного поводом для постоянных шуток. К таким слабостям он относился со снисходительным добродушием; они, по его мнению, свидетельствовали о здоровой натуре человека и побуждали его сблизиться с Хольдсуорти. Преуспевающий делец, лишенный неумеренного честолюбия, — таково было мнение Пламенного о своем приятеле, — словом, человек, слишком легко удовлетворяющийся маленькими ставками, чтобы броситься когда-либо в крупную игру.

Как-то в конце недели Хольдсуорти уговорил его вступить в дело, славное маленькое дельце, кирпичный завод в Глен Эллен. Пламенный внимательно выслушал ответ своего приятеля о положении дел. Предприятие было вполне надежным, и Пламенный возражал только, что дело слишком маленькое и совсем не в его вкусе. Он вступил в него исключительно по дружбе, так как Хольдсуорти объяснил, что и сам он в нем участвует, а раз дело хорошее, то для его развития он был бы вынужден ограничить свои другие операции. Пламенный внес капитал в пятьдесят тысяч долларов. Позже он, смеясь, объяснил: «Что и говорить, меня поддели, но тут действовал не столько сам Хольдсуорти, сколько эти его проклятые цыплята и фруктовые деревья».

Все же урок был хороший; он понял, что в деловом мире на вере ничего не построишь и даже самая простая вера в хлеб-соль, съеденный вместе, не устоит перед лицом ничего не стоящего кирпичного завода и пятидесяти тысяч долларов наличными. Но он решил, что акулы самых разнообразных видов и степеней кишат только на поверхности. Там, в глубине, он угадывал, все было устойчиво и честно. Эти крупные промышленные магнаты и тузы финансового мира были теми людьми, с какими, по его мнению, следовало работать. Самый характер их крупных предприятий и дел вынуждал их играть честно. Здесь не было места для трюков и плутней мелких шулеров. Так и следовало ожидать, что мелкие людишки будут хитрить и навязывать своим друзьям ничего не стоящие кирпичные заводы, но в крупном финансовом мире не имело смысла прибегать к подобным приемам. Там люди были заняты развитием производительных сил страны, организацией ее железных дорог, разработкой рудников; они делали доступными ее природные богатства. Их игра должна была быть крупной и устойчивой. «Уж они-то не могут допустить шулерские приемы», — таков был вывод, к какому он пришел.

Итак, он решил оставить Хольдсуорти и мелких людишек; встречаясь с ними, он держался по-товарищески, но не сближался ни с кем и не завязывал дружеских отношений. Он не чувствовал неприязни к мелким людишкам, например к посетителям клуба Альта-Пасифик. Он лишь не хотел брать их партнерами в крупной игре, какую думал вести, и только. Что это будет за крупная игра, он и сам не знал. Он ждал ее. А пока играл по маленькой, помещая деньги в различные предприятия по орошению безводных местностей и выжидая момента, когда придет крупная игра.

Тут-то он встретился с Джоном Доусеттом, с великим Джоном Доусеттом. Встреча была случайна — в этом нельзя было сомневаться. Находясь в Лос-Анджелесе, Пламенный неожиданно поехал на остров Санта-Каталина, вместо того чтобы вернуться пряма в Сан-Франциско, как он раньше предполагал. Тут он встретил Джона Доусетта, остановившегося на несколько дней отдохнуть во время своей поездки на Запад. Доусетт, конечно, слыхал о Короле Клондайка и его прославленных тридцати миллионах, а познакомившись, разумеется, им заинтересовался. Должно быть, в это время в мозгу его и зародилась одна идея. Но он о ней не заикался, предоставляя ей созреть, и вел разговоры общего характера, делая все возможное для того, чтобы быть любезным и завоевать дружбу Пламенного.

Это был первый крупный магнат, с которым Пламенный встретился лицом к лицу; он был польщен и очарован Доусеттом. В этом человеке было столько гуманности и искреннего демократизма, что Пламенный недоумевал, действительно ли перед ним тот самый Джон Доусетт, представитель целого ряда банков, державший в своих руках страховые общества, один из главных пайщиков Нефтяной Компании и известный союзник Гугенхаммеров. И внешность его соответствовала его манерам и репутации.

С внешней стороны он подтверждал все, что знал о нем Пламенный. Несмотря на свои шестьдесят лет и белоснежные волосы, он не проявлял ни малейших признаков дряхлости. Руку он пожимал крепко, ходил твердым, быстрым шагом, все его движения были определенные и решительные. Кожа у него была здорового розоватого оттенка, а тонкие губы умели отвечать искренней улыбкой на шутки. Честные бледно-голубые глаза смотрели пристально и прямо из-под нависших седых бровей. Ум его был строго дисциплинирован; Пламенному казалось, что он работает с уверенностью стального капкана. Он был человеком, который знал и который никогда не декорировал своего знания нелепой бахромой чувства или эмоций. Было очевидно, что он привык повелевать, и в каждом его слове и в каждом жесте просвечивала властность. Вместе с тем он был любезен и тактичен. Пламенный легко мог заметить все признаки, какие отличали его от мелких людишек калибра Хольдсуорти. Знакома была Пламенному и его биография: его происхождение из старинного американского рода, его личные заслуги на войне, роль, какую играл в создании Союза его предок — Джон Доусетт, оказавший в свое время мощную финансовую поддержку Союзу; знал он и о командоре войны 1812 года, генерале Доусетте, овеянном революционной славой, и о том первом далеком Доусетте, владельце земель и рабов на заре Новой Англии.

— Уж он-то наверняка порядочный человек, — говорил он одному из своих товарищей по клубу в курительной комнате Альта-Пасифик. — Говорю вам, Галлон, он меня здорово удивил. Я знал, что эти птицы большого полета и должны быть такими, но мне нужно было его увидеть, чтобы знать наверняка. Он — один из тех парней, кто делает дела. По всему видно. Он — один на тысячу, уж это верно; с таким человеком надо связаться. Какую бы игру он ни повел, размах у него очень большой, и можно биться об заклад, что игру он ведет по всем правилам, начистоту. Готов поручиться, что он может потерять или выиграть несколько миллионов и глазом при этом не моргнуть.

Галлон затянулся сигарой и по окончании этого панегирика с любопытством поглядел на своего приятеля; но Пламенный заказывал коктейль и не заметил этого любопытного взгляда.

— Полагаю, что вы с ним вступаете в какое-нибудь дело, — заметил Галлон.

— Нет, ничуть не бывало. Вот тут-то он и показал себя. Я как раз объяснил ему, что хочу понять, как это крупные дельцы делают большие дела. И, знаете, у меня получилось такое впечатление, будто ему решительно все известно; мне просто-напросто стыдно стало за самого себя.

— А все же, думаю, я б его одолел, если б дело шло о поездке с собачьей упряжкой, — заметил Пламенный, подумав. — И в покере, и на золотом прииске я мог бы его обставить, да и с березовой лодкой справился бы лучше. Как знать, возможно, я научусь его игре лучше, чем он научился бы моей — той, какую я вел на Севере.

Глава II

Вскоре после этого Пламенный отправился в Нью-Йорк. Причиной послужило письмо от Джона Доусетта, простое, коротенькое письмо в несколько строк, написанное на машинке. Но Пламенный затрепетал, читая его. Он вспомнил, как такой же трепет охватил его, неоперившегося пятнадцатилетнего юнца, когда в Темпас Бутте Том Дальсуорти, игрок, за неимением четвертого партнера, крикнул: «Ступай сюда, щенок, бери карты!» Теперь он переживал такое же волнение. Простые фразы, напечатанные на машинке, казалось, были насыщены тайной. «Наш м-р Хоуиссон навестит вас в вашем отеле. На него можно положиться. Не следует, чтобы нас видели вместе. Вы поймете после того, как мы побеседуем». Пламенный несколько раз перечитывал записку. Так оно и есть. Пришло время для крупной игры, и похоже на то, что его приглашают сесть и взять карты. Конечно, только это и могло заставить одного человека так настойчиво приглашать другого совершить путешествие через весь континент.

Они встретились — благодаря «нашему» мистеру Хоуиссону — в верховьях Гудзона, в великолепной загородной вилле. Пламенный, согласно инструкции, приехал на частном автомобиле, который был ему доставлен. Чей это был автомобиль — он не знал; неизвестен ему был и владелец виллы с ее зелеными укатанными лужайками, обсаженными деревьями. Доусетт был уже там, а с ним еще один человек, которого Пламенный знал до того, как они были друг другу представлены. Это был не кто иной, как Натаниэль Леттон. Пламенный десятки раз видел его лицо в журналах и газетах и читал о его положении в финансовом мире и об университете в Даратоне, существовавшем на его средства. Он также производил впечатление человека, стоящего у власти, хотя Пламенный был сбит с толку, не находя в нем сходства с Доусеттом. За исключением крайней чистоплотности, — чистоплотности, проникавшей, казалось, до глубочайших фибр его существа, Натаниэль Леттон решительно не имел никакого сходства с Доусеттом. Тонкий до худобы, он был похож на холодное пламя, таинственное химическое пламя, которое под ледяной оболочкой все же производит впечатление пламенного жара тысячи солнц. Впечатление это создавалось главным образом его глазами, лихорадочно сверкавшими на лице мертвеца. Лицо было худое, кожа — тусклая, мертвенно-бледная, а голова была покрыта жидкими седыми волосами. Лет ему было не больше пятидесяти, но выглядел он значительно старше Доусетта. Однако Натаниэль Леттон держал в руках власть — это Пламенный видел ясно. Он был худым аскетом, пребывающим в состоянии возвышенного спокойствия, — расплавленная планета под ледяным саваном. И все же сильнее всего поразила Пламенного удивительная чистоплотность этого человека. На нем не было ни одного пятнышка. Казалось, он был очищен огнем. Пламенный чувствовал: сорвись с его уст ругательство — оно смертельно оскорбит уши Леттона, покажется ему кощунством и святотатством.

Они выпили, причем Натаниэль Леттон пил минеральную воду, поданную лакеем — бесшумно двигающейся машиной. Доусетт пил шотландскую с содовой, а Пламенный — коктейль. Казалось, никто не обратил внимания на необычность появления коктейля в полночь, хотя Пламенный внимательно искал признаков изумления; он давно уже знал, что для коктейля существует строго определенное время и место. Но коктейль ему нравился, и, будучи человеком естественным, он намеренно предпочитал пить, когда и как ему угодно. Обычно другие замечали эту странность, но Доусетт и Леттон были совсем иной породы; и у Пламенного мелькнула мысль: «Они бы, верно, и глазом не моргнули, если бы я потребовал себе стакан сулемы».

Во время выпивки явился Леон Гугенхаммер и заказал шотландскую. Пламенный с любопытством к нему присматривался. Это был один из семьи великих Гугенхаммеров, самый младший правда, но все же один из той компании, с которой он сразился на Севере. И Леон Гугенхаммер не замедлил упомянуть об этом старом деле. Он сказал Пламенному комплимент по поводу его выдержки и подвигов:

— Знаете ли, отголоски с Офира дошли до нас. И я должен сказать, мистер Пламенный, э… виноват, мистер Харниш, что вы ловко обскакали нас в этом деле.

Отголоски! Пламенный поневоле был задет этой фразой: до них дошли отголоски о сражении, в которое он вложил всю свою силу и силу всех клондайкских миллионов. Должно быть, у Гугенхаммеров их немало, если сражение таких размеров для них не более чем мелкая стычка, отголоски которой они соизволили уловить. «У них здесь идет здорово крупная игра, это уж верно», — заключил он свои размышления и почувствовал гордость при мысли, что собираются просить его участия в этой крупной игре. Секунду он остро жалел, что слухи неверны и в действительности у него не тридцать, а одиннадцать миллионов. Ну, уж постольку-то он будет откровенен: он осведомит их, какие ставки ему по плечу.

Леон Гугенхаммер был молод и толст. Ему было не больше тридцати, а лицо его, гладкое и без морщин, казалось совсем мальчишеским, только под глазами намечались мешки. И он также производил впечатление человека чистоплотного. Он был в расцвете сил; чистая, гладко выбритая кожа свидетельствовала о великолепном здоровье. Принимая во внимание эту прекрасную кожу, приходилось считать его полноту и преждевременно округлившееся брюшко чем-то нормальным. Просто он был предрасположен к полноте.

Разговор скоро сконцентрировался на деле, хотя Гугенхаммер раньше захотел рассказать о предстоящем интернациональном состязании яхт и о своей собственной роскошной паровой яхте «Электра», новые машины которой уже успели устареть. Доусетт огласил план, остальные двое помогали ему случайными замечаниями, а Пламенный задавал вопросы. Каково бы ни было предложение, он не хотел принимать его с закрытыми глазами. И они сообщили ему о практических результатах их плана.

— Им и в голову не придет, что вы с нами, — вставил Гугенхаммер, когда информация подходила к концу, и его красивые еврейские глаза восторженно блеснули. — Они будут думать, что вы действуете самостоятельно в соответствующем буколическом стиле.

— Конечно, вы понимаете, мистер Харниш, что наше соглашение необходимо сохранить в строжайшей тайне, — предостерег Натаниэль Леттон.

Пламенный кивнул головой.

— И вы понимаете также, — продолжал Леттон, — что плохих результатов бояться не приходится. Дело законное и справедливое, и пострадать могут только биржевые игроки. Это отнюдь не попытка разорить рынок. Как вы видите сами, вам предстоит играть на повышение. Честный вкладчик будет в выигрыше.

— Да, вот именно, — сказал Доусетт. — Рыночная нужда в меди непрерывно повышается. Медные акции Уорд Вэлли и все, что стоит за этой компанией, — ведь не что иное, как четверть всего мирового запаса, как я вам показал. Дело, как видите, крупное, настолько крупное, что даже мы едва можем это учесть. Мы дали свои распоряжения. У нас самих большой капитал, и, однако, мы нуждаемся в еще большем. Кроме того, на рынок выброшено слишком много акций Уорд Вэлли, что не соответствует нашим планам. Таким образом, мы убиваем двух воробьев одним камнем…

— А камень этот — я, — перебил с улыбкой Пламенный.

— Да, вот именно. Вы не только повысите акции Уорд Вэлли, но в то же время и соберете их в одни руки. Для нас это будет огромным преимуществом, а вы и все мы на этом деле наживем. И, как указал мистер Леттон, дело честное и законное. Восемнадцатого соберутся директора, и вместо обычного дивиденда будет объявлен двойной.

— А что будет с проигравшими? — возбужденно крикнул Леон Гугенхаммер.

— Пострадавшими окажутся спекулянты, — объяснил Натаниэль Леттон, — понимаете, спекулянты, накипь Уолл-Стрит. Честные вкладчики не пострадают. А затем они в тысячный раз убедятся, что следует доверять Уорд Вэлли. А с их доверием мы сможем провести те широкие планы, какие мы вам набросали.

— По городу будут ходить всевозможные слухи, — предостерег Пламенного Доусетт, — но пусть они вас не пугают. Эти слухи могут исходить даже от нас. Вы сами понимаете почему. Но вас это не касается. Вам известна самая суть дела. Все, что вам нужно делать, — это покупать, покупать и покупать до тех пор, пока директора не объявят двойного дивиденда. Акции Уорд Вэлли поднимутся так, что после этого купить окажется невозможным.

— Нам нужно, — взял слово Леттон и отпил глоток своей минеральной воды, — нам нужно выманить у публики большое количество акций. Мы могли бы это сделать сравнительно легко, сыграв на понижение и испугав держателей. И так дело обошлось бы дешевле. Но мы являемся господами положения и достаточно честны, чтобы не прибегать к этому и скупить Уорд Вэлли по повышенной цене. Мы не филантропы, но нам нужны вкладчики для проведения наших широких планов. Нельзя сказать, что, действуя таким образом, мы теряем. Едва станет известна политика директоров, как акции взлетят до небес. Помимо того, мы выжмем хорошую сумму из спекулянтов. Но вы понимаете, что это привходящий момент и, до известной степени, неизбежный. С другой стороны, мы не собираемся его игнорировать. Пострадавшими, конечно, будут только спекулянты, но они получат по заслугам.

— И вот что еще, мистер Харниш, — сказал Гугенхаммер, — если вы затратите весь ваш наличный капитал или сумму, превышающую то, что вы хотите вложить в это дело, пожалуйста, немедленно обратитесь к нам. Помните, что мы стоим за вами.

— Да, мы стоим за вами, — повторил Доусетт.

Натаниэль Леттон утвердительно кивнул головой.

— А теперь об этом двойном дивиденде восемнадцатого… — Джон Доусетт вырвал листок из своей записной книжки и поправил очки. — Позвольте мне показать вам цифры. Здесь, как вы видите…

И тут он начал длинное техническое и историческое объяснение заработков и дивидендов Уорд Вэлли со дня организации.

Все совещание продолжалось не больше часа, и все это время Пламенный жил так напряженно и полно, как никогда раньше. Эти люди были крупными игроками. Правда, ему было известно, что они не из самых крупных: так, их нельзя было поставить на одну доску с Морганами и Гарриманами. Но все же они соприкасались с этими гигантами и сами были гигантами меньшего калибра. Ему нравилось их обращение с ним. Они были внимательны, но без оттенка покровительства. Они видели в нем равного, и Пламенному это льстило, ибо он прекрасно сознавал, что и состоянием и опытом они во много раз его превосходят.

— Мы зададим встряску этой толпе спекулянтов, — с торжеством провозгласил Леон Гугенхаммер, когда они собрались уходить. — И вы — тот, кто это совершит, мистер Харниш. Они будут в полной уверенности, что вы действуете на свой страх, а у них бритва острая для таких новичков, как вы.

— Они, несомненно, будут введены в заблуждение, — согласился Леттон; его горящие серые глаза поблескивали из-за широких складок огромного кашне, которым он обмотал шею до самых ушей. — Их мысль работает по трафарету. Любая неожиданность может перевернуть их стереотипные расчеты — какая-либо новая комбинация, необычный фактор, свежий вариант. Всем этим будете для них вы, мистер Харниш. Повторяю, они — игроки и вполне заслуживают того, что их ждет. Они теснят и давят все законные предприятия. Вы и понятия не имеете, сколько хлопот они причиняют таким людям, как мы. Иногда своей тактикой игры они опрокидывают самые надежные планы, разрушают самые прочные учреждения.

Доусетт с молодым Гугенхаммером уехали вместе в одном автомобиле, Леттон ехал один в другом. На Пламенного — все еще поглощенного событиями предшествующего часа — сильное впечатление произвел момент отъезда. Три машины, как заколдованные ночные чудовища, стояли на усыпанной песком аллее, у подножия широкой лестницы, под неосвещенным портиком. Ночь была темная, и огни автомобилей прорезали черноту с остротой ножа, врезающегося в твердую массу. Услужливый лакей — гений-автомат дома, не принадлежавшего ни одному из этих людей, — помог сесть в автомобиль и застыл, как массивная статуя. На сиденьях смутно выделялись фигуры закутанных в мех шоферов. Один за другим, как пришпоренные кони, автомобили ринулись в черноту, свернули на дорогу и исчезли из вида.

Автомобиль Пламенного был последним. Выглянув из окна, он бросил взгляд на неосвещенный дом, громоздившийся в темноте, как огромная гора. Чей это дом? — недоумевал он. Почему они пользуются им для своих тайных совещаний? Не разболтает ли лакей? А как относительно шоферов? Или они — надежные люди, вроде «нашего» мистера Хоуиссона? Тайна? Все дело было ею окутано. А рука об руку с тайной шла власть. Он откинулся назад и затянулся папиросой. Грядут большие события. Карты были уже перетасованы для крупной игры, и он принимал в ней участие. Он вспомнил свои игры в покер с Джеком Кернсом и громко расхохотался. В те дни он рисковал тысячами, а сейчас играл на миллионы. А восемнадцатого, когда будет объявлен дивиденд! Он усмехнулся, представив себе то смятение, какое неизбежно охватит людей, с отточенными бритвами подстерегавших его, — его, Пламенного!

Глава III

Вернувшись в отель около двух часов утра, он застал там репортеров, ждавших его, чтобы проинтервьюировать. На следующее утро явилось еще несколько. Итак, Нью-Йорк встретил его ревом бумажных труб. Еще раз, под гром тамтамов и дикие завывания, его живописная фигура появилась на печатной странице. Король Клондайка, герой арктической ночи, оцениваемый в тридцать миллионов, прибыл в Нью-Йорк. Зачем он явился сюда? Остричь нью-йоркцев, как остриг толпу в Неваде? Уолл-стрит должна быть настороже, ибо дикарь Клондайка только что прибыл в город. Или случится так, что Уолл-стрит его обкорнает? Немало там обкорнали дикарей; быть может, такова будет и судьба Пламенного?

Он усмехнулся про себя и давал двусмысленные интервью. Это помогало его игре, и он снова усмехнулся, размышляя о том, что парням на Уолл-стрит придется здорово поработать, прежде чем они его обкорнают.

Все ждали, что он станет играть. Когда началась закупка Уорд Вэлли, было немедленно решено, что это — его ход. Биржевые сплетни разрастались. Значит, он снова напустился на Гугенхаммеров! История на Офире еще раз появилась в газетах и преподносилась столько раз, что в конце концов даже Пламенный с трудом мог ее узнать. Однако все это лишь подбавляло зерна на его мельницу. Биржевые игроки были совершенно сбиты с толку. С каждым днем он увеличивал закупку, а продавцы отзывались с такой готовностью, что акции Уорд Вэлли повышались очень медленно.

— Это наверняка побьет покер, — радостно шептал про себя Пламенный, замечая произведенную им суматоху.

Газеты высказывали бесконечные догадки и предположения, а Пламенного постоянно преследовала целая свита репортеров. Его интервью были подлинными шедеврами. Заметив, как наслаждаются газеты его местным наречием, его словечками, вроде «наверняка», «валяйте», «плевать», он даже утрировал особенности своей речи, заимствуя фразы, употреблявшиеся другими золотоискателями, а иногда и самостоятельно изобретая новые.

Это была безумная неделя, до четверга, восемнадцатого числа. И он не только играл так, как никогда не игрывал раньше, но перед ним был самый большой стол в мире, а ставки были так велики, что опытнейшим завсегдатаям пришлось насторожиться. Несмотря на неограниченную продажу, его упорная закупка вызвала устойчивое повышение Уорд Вэлли, и с приближением четверга положение все обострялось. Что-нибудь да лопнет. Сколько он мог купить? Что делала все это время компания Уорд Вэлли? Пламенный наслаждался интервью, какие появлялись в газетах, — интервью были мирные и сдержанные. Леон Гугенхаммер даже высказал предположение, что, быть может, этот северный крез делает ошибку. Это отнюдь не означает, что они беспокоятся, объяснил Джон Доусетт. И возражений они не имеют. Не зная его намерений, они уверены в одном, а именно — он повышает акции Уорд Вэлли. А против этого они ничего не имеют. Какая бы судьба ни постигла его самого вместе со спекуляциями, Уорд Вэлли это не затронет; дело стоит крепко, как скала Гибралтара. Нет, благодарю вас, — у них не было акций для продажи. Это чисто искусственное повышение не могло продолжаться долго, а Уорд Вэлли не подобало менять обычный характер своих операций из-за какой-то нелепой сумятицы на бирже. «Все это — спекуляция от начала до конца, — сказал Натаниэль Леттон, — и мы отказываемся принимать в ней какое-либо участие или в какой-либо мере обращать на нее внимание».

За это время Пламенный несколько раз тайно встречался со своими партнерами — раз с Леоном Гугенхаммером, раз с Джоном Доусеттом и дважды с м-ром Хоуиссоном. Встречи эти преимущественно ограничивались поздравлениями, ибо, поскольку он был осведомлен, все шло удовлетворительно.

Но во вторник утром до Пламенного дошли слухи, заставившие его задуматься. И в газете «Уолл-Стрит» появилось сообщение, по-видимому из надежного источника, что в четверг, на совещании директоров Уорд Вэлли, вместо объявления обычного дивиденда, будет предложено всем держателям акций сделать дополнительные взносы. Это был первый нанесенный Пламенному удар. И его охватил ужас при мысли, что он разорен, если слухи имеют основание. И особенно остро он вспомнил, что вся эта колоссальная операция велась на его собственные деньги. Доусетт, Гугенхаммер, Леттон ничем не рисковали. Правда, этот панический страх продолжался недолго, но был настолько силен, что заставил его вспомнить Хольдсуорти и кирпичный завод и побудил отменить распоряжения о закупке акций. Затем он бросился к телефону.

— Пустой слух — ни на чем не основан, — послышался гортанный голос Леона Гугенхаммера.

— Как вы знаете, — сказал Натаниэль Леттон, — я — один из директоров, и, конечно, мне должно быть известно положение дел.

А Джон Доусетт заявил:

— Я вас предостерегал именно против подобных слухов. В них нет ни на йоту истины, — конечно, нет. Я вам ручаюсь честью джентльмена.

Искренне устыдившись своей слабости, Пламенный вернулся к делу. Прекращение закупки превратило биржу в бедлам, и по всей линии ценных бумаг спекулянты на понижение разорялись. Акции Уорд Вэлли, как стоящие очень высоко, уже стали падать. В ответ на это Пламенный спокойно удвоил закупку. Весь вторник, среду и утро четверга он продолжал покупать, а Уорд Вэлли повышались. Ему без конца их предлагали, а он все покупал, покупал в таком количестве, что, если бы пришлось немедленно расплачиваться, ему нечем было бы заплатить. Но что за беда? Ведь в этот день должен быть объявлен двойной дивиденд, — успокаивал он себя. — Расплачиваться придется другим. И тогда он будет диктовать им условия.

Тут-то и обрушился удар. Слухи оправдались: акционеры Уорд Вэлли должны были сделать добавочные взносы. Пламенный всплеснул руками. Он сравнил отчет со своими квитанциями: не только Уорд Вэлли, но и все ценности полетели вниз — дело рук спекулянтов на понижение. Что касается акций Уорд Вэлли, то Пламенный даже не потрудился узнать, окончательно ли они обесценены или продолжают еще падать. На Уолл-стрит царила паника, но Пламенный, казалось, не был ни оглушен, ни даже растерян. Он оставил поле сражения, чтобы обдумать создавшееся положение. «Пламенный разорен, — читал он, — Пламенный получил по заслугам; еще у одного выскочки с Запада сорвалась легкая нажива». При входе в свой отель он купил последний выпуск газеты, извещавший о самоубийстве молодого человека, ягненка, вздумавшего идти по следам Пламенного.

— Какого черта он покончил с собой? — пробормотал Пламенный.

Он пришел в свои комнаты, заказал коктейль, снял ботинки, сел и стал думать. Через полчаса он потянулся, чтобы взять стакан. Когда жидкость горячей волной разлилась по телу, его лицо медленно расплылось в слабую, но неподдельную улыбку. Он смеялся над самим собой.

— Обжулили, черти! — пробормотал он.

Потом улыбка исчезла; лицо стало серьезным и мрачным. Оставляя в стороне его участие в нескольких западных предприятиях, все еще требовавших доплат, он был разорен. Но сильнее всего пострадала его гордость. Каким простаком он оказался! Они обкрутили его, а у него даже нет никаких доказательств. Самый простецкий фермер запасся бы документами, а он довольствовался «соглашением джентльменов», да к тому же еще и устным. «Соглашение джентльменов»! Он презрительно фыркнул. В его ушах еще звучали слова, сказанные по телефону Джоном Доусеттом: «Честь джентльмена». Они были подлыми ворами и мошенниками — вот кто они такие, и они его обманули. Газеты правы. Он приехал в Нью-Йорк, чтобы его обокрали, и господа Доусетт, Леттон и Гугенхаммер блестяще это исполнили. Он был мелкой рыбешкой, и они играли с ним десять дней — срок более чем достаточный, чтобы проглотить его со всеми одиннадцатью миллионами. Конечно, все это время они выезжали на его спине, а теперь будут скупать за гроши акции Уорд Вэлли, пока не выправится рынок. По всей вероятности, из своей добычи Натаниэль Леттон воздвигнет еще пару новых зданий для своего университета, Леон Гугенхаммер купит новые машины для своей яхты или приобретет целую флотилию яхт. Но что сделает со своей долей этот черт Доусетт, он не мог себе представить; вернее всего, откроет еще ряд банков.

Пламенный сидел и поглощал коктейль, вспоминая свою жизнь на Аляске и снова переживая те суровые годы, когда он бился за свои одиннадцать миллионов. Он был весь напоен жаждой мести: дикие мысли и неясные планы убить предателей мелькали в его голове. Вот что следовало сделать тому молодому человеку, вместо того чтобы лишать себя жизни. Он должен был стрелять в них, а не в себя! Пламенный достал портфель и вынул свой автоматический револьвер — большой кольт калибра 44. Он спустил предохранитель, повернул наружный ствол и высыпал содержимое обоймы через механизм. Выскочили один за другим восемь патронов. Он вложил их все в обойму, спустил в камеру и, взведя курок, поднял предохранитель. После этого, сунув револьвер в боковой карман пиджака, он заказал еще один коктейль и вернулся на свое место.

Упорно около часу он еще размышлял, но больше не улыбался. Морщины резче обозначились на его лице; в этих морщинах запечатлелся Север, укусы мороза, все, что он пережил и выстрадал, — длинные, бесконечные недели пути, холодные тундры Барроу, сокрушающие льдины Юкона, битвы со зверями и людьми, долгие месяцы в Койокуке, в аду, кишащем москитами, работа киркой и лопатой, страшные дни голода, рубцы и синяки от впивавшихся в тело ремней, мясная диета вместе с собаками и вся длинная вереница лет — двадцать лет, отданных напряженной непосильной работе.

В десять часов он встал и заглянул в городской справочник; затем надел ботинки, взял кэб и поехал. Дважды он менял кэб и наконец остановился у ночной квартиры сыскного агентства. Он лично занялся проведением своего плана, дал вперед большую сумму, выбрал шестерых нужных ему агентов и снабдил их инструкциями. Никогда еще эта простая работа не оплачивалась так хорошо: каждому, помимо жалованья от конторы, он дал чек на пятьсот долларов и в случае успеха обещал добавить столько же. Он был убежден, что в один из ближайших дней, если не раньше, три его молчаливых партнера сойдутся вместе. Каждому он приставил двух своих агентов. Ему нужно было знать время и место встречи.

— Ни перед чем не останавливайтесь, ребята, — был его последний наказ. — Я должен получить эти сведения. Что бы вы ни делали и что бы ни случилось, я вас выпутаю наверняка.

Возвращаясь в отель, он снова менял кэбы. Поднявшись в свою комнату, он проглотил еще стакан коктейля, лег в постель и уснул. Наутро, одевшись и побрившись, он заказал завтрак и газеты и стал ждать. Но больше он не пил. С десяти часов утра начались звонки по телефону: агенты давали отчет. Натаниэль сел в поезд в Тэрритаун. Джон Доусетт едет по подземной железной дороге. Леон Гугенхаммер еще не выходил, хотя, несомненно, он дома. И, разложив перед собой карту, Пламенный следил за своими тремя партнерами, съезжавшимися в одно место. Натаниэль Леттон был в своей конторе в Мючуэл Соландер. Затем к нему присоединился Леон Гугенхаммер. Доусетт все еще не трогался из своей конторы. Но в одиннадцать часов пришло известие, что и он приехал. Несколько минут спустя Пламенный мчался на автомобиле в Мючуэл Соландер.

Глава IV

Натаниэль Леттон что-то говорил; когда распахнулась дверь, он замолчал, и все трое со скрытой тревогой смотрели на Пламенного, входившего в комнату. В своей походке он бессознательно подчеркивал свободный раскачивающийся шаг путешественника полярных снегов. Ему действительно казалось, что он чувствует под своими ногами снежную тропу.

— Здорово, джентльмены, здорово, — сказал он, не обращая внимания на неестественное спокойствие, с каким они встретили его появление. Он по очереди поздоровался с каждым, переходя от одного к другому и так сердечно пожимая руки, что Натаниэль Леттон невольно сморщился от боли.

Поздоровавшись, Пламенный бросился в массивное кресло и лениво развалился с видом усталого человека. Кожаный портфель он принес с собой и небрежно бросил на пол подле своего кресла.

— Боже милосердный, ну я и поработал, — вздохнул он. — Здорово мы их обкорнали. Ловкая была штука. А я только уж под самый конец понял, как оно здорово вышло. Начистоту обстригли. И любопытно, как они пошли на эту Удочку.

Его ленивые протяжные слова с западным акцентом успокоили их. Он говорил весело. В конце концов, не так уж он страшен. Правда, он проник сюда вопреки инструкциям, данным Леттоном в конторе, но не было никаких данных, что он устроит сцену или начнет грубиянить.

— Ну, — добродушно сказал Пламенный, — что ж вы не скажете доброго словечка своему партнеру? Или его блеск ослепил всем вам глаза?

Леттон издал хриплый горловой звук. Доусетт сидел спокойно и выжидал, а Леон Гугенхаммер постарался заговорить.

— Конечно, вы прекрасно справились с этим, — сказал он.

Черные глаза Пламенного вспыхнули от удовольствия.

— А ведь верно! — торжествующе воскликнул он. — Здорово мы их обкрутили! И я порядком удивился. Мне и в голову не приходило, что их так легко провести.

— А теперь, — продолжал он, избегая неловкой паузы, — не мешает нам подвести счеты. Сегодня после полудня я уезжаю на Запад на этом проклятом пароходе «Двадцатый Век». — Он взял свой портфель, открыл его и полез туда обеими руками. — Но не забудьте, ребята, если вам еще раз понадобится задать взбучку Уолл-стрит, вы мне только шепните словечко. Я буду тут как тут со своим добром!

Он вытащил из портфеля груду расписок маклеров и чековые книжки. Все это он положил кучей на большой стол, снова запустил руку, выудил оставшиеся бумажки и присоединил к груде на столе.

Затем извлек из кармана лист бумаги и стал считать вслух.

— Десять миллионов двадцать семь тысяч сорок два доллара и шестьдесят восемь центов, — вот цифра моих расходов. Конечно, все это покроется выигрышем, прежде чем мы станем делить добычу. А каковы у нас доходы? Должно быть, очистилась чертовски крупная сумма.