День пламенеет

— Черт возьми, как меня разобрала эта жила! — прошептал он. Мысли его вернулись к покеру. — Четыре короля! — Он усмехнулся своим воспоминаниям. — Вот это была игра!

Он снова лег, натянул на уши мех, закрыл глаза и на этот раз заснул.

Глава V

На Шестидесятой Миле они возобновили запас провианта, прибавили к своему грузу еще несколько фунтов писем и продолжали свой путь. Начиная с Сороковой Мили дорога была не проложена, и до самого Дайя они не думали найти утоптанную тропу. Пламенный великолепно выносил путешествие, но сумасшедшая скорость сказалась на Каме. Из гордости он молчал, но результатов легочной простуды скрыть было нельзя. Лишь микроскопический кусочек был затронут морозом, но болезнь развивалась, вызывая сухой частый кашель. Слишком сильное напряжение кончалось приступом кашля, и тогда он походил на припадочного. Глаза наливались кровью и выпячивались из орбит, а слезы сбегали по щекам. Дым от поджаривающегося сала вызывал пароксизм, длящийся полчаса; и он старался держаться в стороне, когда Пламенный занимался стряпней.

День за днем пробирались они по мягкому неутоптанному снегу. Это была тяжелая, однообразная работа; подъема, с каким они летели по твердому снегу, быть не могло. Здесь требовались тяжелые, непрерывные усилия. То один, то другой должен был идти впереди и утрамбовывать лыжами рыхлый снег. Под тяжестью человека лыжи погружались на добрых двенадцать дюймов в мягкую массу. При таких условиях передвижение на лыжах требовало иных мускульных усилий, чем при обыкновенной ходьбе. Ногу нельзя было поднимать и двигать, сгибая колено. Ее следовало поднимать перпендикулярно. Когда лыжа вдавливалась в снег, ее нос упирался в вертикальную снежную стену в двенадцать дюймов вышиной. Если нога при подъеме слегка сгибалась, нос лыжи проникал в эту стену и опускался вниз, а задний конец ударял по ноге. Таким образом, с каждым шагом приходилось поднимать ногу на двенадцать дюймов, а затем уже сгибать ее в колене.

По этому пути — отчасти проложенному — следовали собаки, человек у шеста и сани. В лучшем случае, напрягаясь так, как могли напрягаться лишь самые выносливые люди, они делали не больше трех миль в час. Приходилось увеличивать число рабочих часов, и Пламенный, зная, что в будущем может выйти задержка, был в пути по двенадцати часов ежедневно. Так как три часа уходило на устройство стоянки и приготовление бобов, на утренний завтрак и оттаивание бобов во время полуденной остановки, то для отдыха оставалось девять часов; и собаки и люди отдавали эти девять часов сну.

В Селькирке, торговом пункте близ реки Пелли, Пламенный предложил Каме отдохнуть и присоединиться к нему, когда он будет возвращаться из Дайя. Индеец, забредший с озера Лe-Барж, соглашался занять его место, но Кама уперся. Он недовольно заворчал, тем дело и кончилось. Но собак Пламенный переменил, оставив свою собственную измученную упряжку отдыхать до своего возвращения, а сам продолжал путь с шестью свежими собаками.

В Селькирк они прибыли в десять часов вечера, а в шесть часов на следующее утро уже неслись по пустыне, тянущейся от Селькирка до Дайя на протяжении пятисот миль. Снова хватили морозы, но ехать по непротоптанному пути было тяжело — и в холодную и в теплую погоду. Когда термометр показывал пятьдесят градусов ниже нуля, путешествие стало еще более затруднительным, так как в такой сильный мороз снег еще более походил на песок и не оказывал сопротивления полозьям саней. Собакам приходилось напрягаться сильнее, чем при температуре в двадцать либо тридцать градусов ниже нуля. Пламенный увеличил число рабочих часов до тринадцати. Он старался сберечь выигранное время, зная, что впереди их ждут тяжелые переходы.

Не было еще середины зимы, и бурная река на Пятидесятой Миле подтвердила его расчеты. Местами река текла свободно, обрамленная по обеим сторонам ненадежным льдом, а там, где вода бешено ударяла в отвесный берег, не было даже этой ледяной каймы. Они крутились, сворачивали в сторону, иногда возвращались назад; часто им приходилось делать с полдюжины неудачных попыток, пока не удавалось миновать особенно скверный перегон. Дело подвигалось медленно. Они должны были исследовать ледяные мосты; Пламенный и Кама поочередно шли вперед на лыжах, горизонтально неся в руках длинные шесты. Таким образом, проваливаясь, они могли держаться за шест, который ложился поперек ямы, образованной их телами. Такие случаи не раз выпадали на долю каждого из них. При пятидесяти градусах ниже нуля человек, мокрый до пояса, не может путешествовать, не рискуя замерзнуть; таким образом, каждое ныряние означало задержку. Выбравшись из воды, промокший человек начинал бегать взад и вперед, чтобы поддержать циркуляцию крови, а тем временем его товарищ, оставшийся сухим, разводил костер. Под защитой костра можно было переодеться и высушить мокрую одежду на случай нового приключения.

Дело ухудшалось еще и тем, что по этой опасной реке нельзя было путешествовать в темноте, и их дневная работа сводилась к шести часам. Каждая секунда была дорога, и они старались не терять ни одной. Еще до первых проблесков рассвета складывались вещи, грузились сани, впрягались собаки, а люди, скорчившись у костра, ждали. Днем они не делали привала для еды. Все же они сильно отставали, и каждый день поедал нагнанное ими раньше время. Бывали дни, когда они делали пятнадцать миль, а не то и двенадцать. А однажды выдались такие два дня, когда им удалось — за оба — пройти всего девять миль, так как три раза им приходилось поворачивать спиной к реке и тащить сани с грузом через горы.

Наконец они миновали страшную реку Пятидесятой Мили и выехали на озеро Ле-Барж. Здесь лед был крепкий, и не было ледяных гряд. На протяжении тридцати миль снег лежал ровной гладкой пеленой, зато слой был в три фута толщиной и мягкий, как мука. Здесь они не могли делать больше трех миль в час, но Пламенный отпраздновал законченный переход через реку Пятидесятой Мили тем, что значительно увеличил перегон. В одиннадцать утра они вынырнули у конца озера. В три пополудни, когда полярная ночь была уже близка, они впервые увидели истоки озера, а с первыми звездами переменили направление. В восемь вечера они оставили озеро позади и вошли в устье реки Льюис. Здесь на полчаса была сделана остановка: разогрели куски замерзших бобов; собаки получили двойную порцию рыбы. Затем до часу ночи они ехали вверх по реке и только в час расположились на ночлег.

В тот день они были в пути шестнадцать часов; собаки так измучились, что даже перестали рычать и не заводили драк, а Кама последние несколько миль заметно прихрамывал; однако на следующее утро Пламенный тронулся в путь в шесть часов. К одиннадцати он был у подножия Уайт-Хорс, а на ночь расположился лагерем у Бокс-Кэнон; последний тяжелый перегон остался позади — впереди тянулись озера.

Он не убавил скорости. Их рабочий день был по-прежнему двенадцать часов — шесть часов в сумеречном свете, шесть — в темноте. Три часа уходили на стряпню, починку упряжи и устройство ночлега, остальные девять часов люди и собаки спали как убитые. Железная сила Камы сломилась. День за днем чудовищная работа подтачивала его. День за днем он расходовал запасы своих сил. Он стал медлительнее в движениях, все время прихрамывал, а мускулы его потеряли упругость. Однако он работал стоически, ни от чего не отказываясь, никогда не жалуясь. У Пламенного осунулось лицо. Он выглядел усталым, но благодаря своему удивительному организму несся вперед — все время вперед, упорно и безжалостно. В эти последние дни пути он больше чем когда-либо казался Каме божеством; измученный индеец был поражен этой неистощимой выносливостью — он не подозревал, что в человеческом теле могут таиться такие запасы энергии.

Пришло время, когда Кама был уже не в силах пробивать тропу; очевидно, состояние его было очень скверно, если он позволил Пламенному весь день идти впереди, утаптывая снег лыжами. Они миновали ряд озер от Марша до Линдерманна и начали подъем на Чилкут. По всем правилам, Пламенному следовало к концу дня разбить лагерь у подножия Чилкута, но он продолжал путь, перевалил через гору и спустился к Шип-Кэмп, а за ним бушевала снежная буря, которая задержала бы его на двадцать четыре часа.

Это последнее напряжение окончательно сломило Каму. Наутро он не смог тронуться в путь. Когда Пламенный разбудил его в пять часов, он с трудом поднялся, застонал и снова лег. Пламенный — один — нагрузил сани, впряг собак и, готовый к пути, завернул беспомощного индейца в три меховых тулупа — все, какие были, — и привязал сверху к саням. Дорога была хорошая; это был последний перегон; он погнал собак вниз через Дайя-Кенон и по плотно убитому пути на Дайя-Пост. Кама стонал на верху поклажи, Пламенный прыгал у шеста, чтобы не попасть под полозья летящих саней; так они въехали в Дайя.

Верный своему слову, Пламенный не сделал здесь остановки. Через час сани были нагружены обратной почтой и провиантом. Пламенный впряг свежих собак и нанял нового индейца. С самого приезда Кама не говорил ни слова до тех пор, пока Пламенный не пришел к нему попрощаться, отправляясь в обратный путь. Они пожали друг другу руки.

— Ты убьешь этот бедный индеец, — сказал Кама. — Знаешь, Пламенный? Ты убьешь индеец.

— Ну, до Пелли-то его хватит, — усмехнулся Пламенный.

Кама недоверчиво покачал головой и в знак прощания повернулся к нему спиной.

В тот же день Пламенный перевалил через Чилкут, в темноте спустился с высоты пятисот футов и в метель расположился на ночлег на озере Кратер. Это была «холодная» стоянка; леса остались позади, а он не обременял саней топливом. В ту ночь их занесло снегом на три фута, а утром, в темноте, когда они откапывались, индеец попробовал удрать. Ему не улыбалось путешествовать с человеком, которого он считал сумасшедшим. Но Пламенный мрачно убедил его остаться на месте. Они миновали Глубокое и Длинное озера и спустились на уровень озера Линдерманн.

На обратном пути Пламенный развил ту же бешеную скорость, а индеец был менее вынослив, чем Кама. Он тоже никогда не жаловался и больше уже не пытался удрать. Он пробивал путь и делал все, что было в его силах, но решил держаться в будущем подальше от Пламенного. Дни сменялись днями, чередовались ночи и сумерки, холод уступил место снегопаду, потом снова хватил мороз, и все это время они покрывали огромные расстояния, оставляя позади бесконечные мили.

Но на Пятидесятой Миле их настигла катастрофа. Переходя ледяной мост, собаки провалились, и их затянуло под лед. Постромки, соединявшие упряжку с первой собакой, оборвались, и вся упряжка погибла. Осталась только одна собака; Пламенный впряг в сани индейца и впрягся сам. Но человек не может в такой работе заменить собаку, а эти двое пытались заменить пять собак. Через час Пламенный разгрузил сани. Он выбросил лишние вещи, провиант для собак и запасной топор. На следующий день собака от чрезмерного напряжения вытянула сухожилие. Пламенный пристрелил ее и кинул сани. Он взвалил себе на спину шестьдесят фунтов почты и провианта и навьючил на индейца сто двадцать пять фунтов. Большую часть припасов он выбросил без всякого сожаления. Индеец пришел в ужас, видя, что оставлена никому не нужная почта, а выброшены бобы, чашки, кастрюли, тарелки и запасная одежда. На каждого осталось по тулупу, по топору, жестяной котелок и незначительный запас муки и сала. Сало в случае надобности можно было есть в сыром виде, а мука, размешанная в горячей воде, могла поддержать силы. Даже ружье и несколько десятков патронов остались позади.

Таким образом они сделали двести миль до Селькирка. Пламенный вставал рано и шел до поздней ночи. Часы, уходившие раньше на устройство стоянки и кормежку собак, посвящались теперь пути. К ночи они разводили костер, завертывались в свой мех, пили навар из муки и оттаивали сало, надетое на концы палок. Утром, в темноте, они поднимались, не говоря ни слова, навьючивали на себя свою поклажу, завязывали наушники и пускались в путь. Последние мили до Селькирка Пламенный гнал индейца перед собой; тот походил на призрак со своими ввалившимися щеками и запавшими глазами; если бы за ним не следить, он повалился бы на снег и заснул либо бросил бы свою ношу.

В Селькирке Пламенный нашел свою старую упряжку собак отдохнувшей и в прекрасном состоянии. В тот же день он пустился дальше, чередуясь у шеста с индейцем с Ле-Баржа, который вызвался его сопровождать. Пламенный запаздывал на два дня, снегопад и неубитая тропа помешали ему нагнать расстояние до Сороковой Мили. Здесь погода ему благоприятствовала. Пришло время ударить морозам, и он, рассчитывая на это, урезал запас провианта для собак и людей. Обитатели Сороковой Мили зловеще покачивали головами и желали узнать, что он будет делать, если снегопад затянется.

— Мороз хватит наверняка, — смеялся он и отправился дальше.

За эту зиму немало саней пролетело уже туда и назад между Сороковой Милей и Сёркл, и путь был хорошо убит. И морозы действительно ударили, а до Сёркл было всего двести миль. Индеец с Ле-Баржа был молодым человеком, еще не испытавшим своих сил и исполненным гордости. Он с радостью отметил быстроту продвижения Пламенного и даже мечтал сначала проявить свое превосходство над белым человеком. Первые сто миль он присматривался к своему хозяину, стараясь подметить признаки усталости, и, не находя их, удивлялся. На второй сотне миль он стал замечать эти признаки у себя, но заскрежетал зубами и сдержался. А Пламенный все время несся вперед, то прыгая около шеста, то отдыхая на летящих санях. Последний день, самый холодный и ясный, дал им возможность покрыть семьдесят миль. Было десять часов, когда они въехали на берег и понеслись вдоль главной улицы Сёркл, а молодой индеец, несмотря на то, что была его очередь отдыхать на санях, спрыгнул и бежал позади саней. Это было почетное тщеславие; хотя ему открылся предел его выносливости и он отчаянно боролся с усталостью, но бодро бежал вперед.

Глава VI

В Тиволи набилась толпа — та же толпа, какая два месяца назад провожала Пламенного, ибо это была шестидесятая ночь, и мнения — выдержит ли он испытание или провалится — разделились. В десять часов все еще бились об заклад, хотя ставки против его успеха все время росли. В глубине души Мадонна думала, что он потерпел неудачу, но все же держала пари с Чарли Бэйтсом на двадцать унций против сорока, что Пламенный вернется до полуночи.

Мадонна первая услышала лай собак.

— Слушайте! — крикнула она. — Это Пламенный!

Все бросились к дверям, но когда наружная дверь распахнулась настежь, толпа отступила назад. Слышались визги собак, щелканье хлыста, ободряющие возгласы Пламенного, и усталые животные увенчали все свои подвиги, втянув сани на деревянный пол. Они ворвались в комнату, а вместе с ними ворвался мороз — белым дымящимся паром, сквозь который проглядывали их головы и спины; они налегли грудью на лямку и, казалось, плыли по реке. За ними, у шеста, появился Пламенный, скрытый до колен клубящимся паром, словно он пробирался через него вброд.

Это был тот же прежний Пламенный, только похудевший и выглядевший усталым, а его черные глаза горели ярче обыкновенного. Парка из бумажного тика окутывала его, как монаха, и прямыми складками падала к коленям. Одежда, почерневшая и опаленная дымом костра, красноречиво рассказывала историю его путешествия. Борода сильно отросла за два месяца; за последний пробег в семьдесят миль она переплелась со льдинками — его замерзшим дыханием.

Появление его было живописно, мелодраматично, и он это знал. Это была его жизнь, ей он отдавался всем своим существом. В среде своих товарищей он был великим человеком — полярным героем. Он гордился этим, для него это был великий момент — проделав путь в две тысячи миль, ввалиться в трактир с собаками, почтой, санями, индейцем и всеми атрибутами путешествия. Он совершил еще один подвиг, и имя его пронесется по всему Юкону — он, Пламенный, король путешественников!

Его охватило изумление, когда раздался взрыв приветствий, и его глазам предстала знакомая обстановка Тиволи — длинная стойка и батарея бутылок, игорные столы, большая печь, весовщик у весов, музыканты, мужчины и женщины, Мадонна, Селия и Нелли, Дэн Макдональд, Беттлз, Билли Роулинс, Олаф Хендерсон, Док Уотсон — все, все. Все было так, как он оставил: казалось, этот день был тем самым, в какой он уехал. Шестьдесят дней неимоверно трудного пути внезапно отодвинулись, перестали существовать во времени. Они были моментом, случаем — и только. Он проник в них через стену молчания и, казалось, в следующую же секунду прорвался назад, через ту же стену, и погрузился в шум Тиволи.

Ему нужно было взглянуть на сани, нагруженные брезентовыми мешками с почтой, чтобы убедиться в реальности этих шестидесяти дней и двух тысяч миль по льду. Как во сне, он пожимал тянувшиеся к нему руки. Он ощутил сильный подъем. Жизнь великолепна. Он любил это все. Чувство человечности и товарищества нахлынуло на него. Все они — его, его собственная порода. Он чувствовал, как сердце его растапливается, ему хотелось пожать им руки всем сразу, заключить их в одном мощном объятии и привлечь к своей груди.

Он глубоко вздохнул и крикнул:

— Победитель платит, а я — победитель. Верно? Поднимайтесь вы все, малемуты и сиваши, наливайте себе яду, вот вам почта из Дайя, прямо с самого моря — и никаких подвохов, развязывайте веревки и полезайте в мешки!

Десятки рук схватились за веревки саней, когда молодой индеец с Лe-Баржа, наклонившийся над санями, внезапно выпрямился. В его глазах мелькнуло сильное изумление. Он дико озирался по сторонам: то, что с ним происходило, было ему ново. Он был глубоко потрясен недостатком своей выносливости, раньше он этого не подозревал. Он закачался, словно его хватил удар, колени подогнулись, и, медленно опускаясь, он упал поперек саней. Непроницаемая тьма заволокла его сознание.

— Истощение, — сказал Пламенный. — Возьмите его, ребята, и уложите в постель. Он — славный индеец.

— Пламенный прав, — произнес секунду спустя свой вердикт Док Уотсон. — Парень вдруг выдохся.

Люди занялись почтой, собак отвели домой и накормили, и когда все выстроились вдоль стойки, чтобы выпить, поболтать и собрать долги, Беттлз затянул песню о «Сассафрасовом корне».

Через несколько минут Пламенный кружился по танцевальной комнате, вальсируя с Мадонной. Он заменил свою парку с капюшоном меховой шапкой и курткой из шерстяного одеяла, стянул замерзшие мокасины и танцевал в носках. В тот день он промок до колен, но продолжал путь, не снимая обуви, и его длинные немецкие носки были до колен покрыты льдом. В теплой комнате лед стал таять и разламываться на кусочки. Эти кусочки звенели, когда он танцевал, и то и дело сыпались на пол, а остальные танцоры скользили по ним. Но все прощали Пламенному: он один из немногих, кто творил в этой далекой стране законы, кто определял этические правила и своим поведением давал мерило для справедливых и несправедливых поступков, независимо от того, разрешалось ли другим совершать то же или нет. Конечно, этим редким смертным благоприятствует тот факт, что они почти всегда неуклонно поступают правильно, делая лучше и тоньше остальных людей. И Пламенный — старший герой в этой молодой стране, а по возрасту один из младших — был особой привилегированной, человеком, стоящим выше остальных людей; и неудивительно, что Мадонна склонилась в его объятиях, когда они танцевали танец за танцем, и терзалась мыслью, что он видит в ней только доброго друга и прекрасную танцоршу. Ее мало утешало сознание, что он никогда не любил ни одной женщины. Она изнемогала от любви к нему, а он танцевал с ней, как стал бы танцевать с любой женщиной или мужчиной, если бы этот последний был хорошим танцором, но с повязанным на руке платком, превратившим его на время танцев в даму. С одним из таких мужчин Пламенный танцевал в ту ночь. В этой стране мужчина считался сильным, если ему удавалось завертеть своего партнера в танце до головокружения, так что тот без сил падал на пол; и когда Бэн Дэвис, банкомет в «фараон», с пестрой повязкой на руке, подхватил Пламенного, потеха началась. Хоровод распался, все отступили назад и наблюдали. Двое мужчин кружились по комнате, оба в одном направлении. Слух распространился и в первой комнате, и игорные столы сразу опустели. Всем хотелось посмотреть, и толпа ввалилась в танцевальную комнату. Музыканты все нажаривали, а пара все кружилась и кружилась. Дэвис был в этом деле ловкач, на Юконе он немало сильных людей положил таким образом на лопатки. Но через несколько минут выяснилось, что начинает сдавать не Пламенный, а он сам.

Еще некоторое время они кружились, затем Пламенный неожиданно остановился, отпустил своего партнера, отступил назад и закружился один, размахивая руками, чтобы сохранить равновесие. А Дэвис, со смущенной улыбкой на лице, отступил в сторону, повернулся, стараясь удержаться, но во всю длину растянулся на полу. Все еще кружась, шатаясь и ловя руками воздух, Пламенный схватил ближайшую девушку и завертелся в вальсе. Снова он совершил подвиг. Усталый, после двух тысяч миль по льду и последнего пробега в семьдесят миль, он довел до головокружения свежего человека, и этим человеком был Бэн Дэвис.

Пламенный любил быть на виду и занимать высокое положение, хотя его опыт был ограничен, — до сих пор он занимал первых мест немного, но стремился быть выше всех. Мир не знал его имени, но оно гремело по всему молчаливому Северу, о нем слыхали и белые, и индейцы, и эскимосы, от Берингова моря до Проходов, от верховьев далеких рек до тундр мыса Барроу. Жажда власти была сильна в нем, ему было все равно — бороться со стихиями, с людьми или со счастьем в азартной игре. Все было игрой — и жизнь и все житейские дела. А он был игроком до мозга костей. Риск и случай были для него насущным хлебом. Правда, здесь имел место не только слепой случай, так как на стороне Пламенного были ум, сила и ловкость. Но за всем тем скрывалось предвечное Счастье, какое по временам обращается против своих любимцев, сокрушая мудрых и благословляя глупцов, — Счастье, какое все люди мечтают завоевать. Мечтал и он. В глубине его существа Жизнь пела песню сирены о своем собственном величии, настойчиво нашептывая ему, что он может достигнуть большего, чем другие люди, выиграть там, где они терпят неудачу, добиться успеха, когда они погибают. Таково было настойчивое требование Жизни — здоровой и сильной, опьяненной великим самодовольством, влюбленной в свое «я», очарованной своим собственным могучим оптимизмом.

И вечно слышалось смутное нашептывание, а по временам ясный трубный глас, что рано или поздно — когда-нибудь и как-нибудь — он настигнет Счастье, станет его господином, свяжет его и заклеймит как свою собственность. Когда он играл в покер, голос нашептывал ему о четырех тузах и королевской игре. Когда он копался в земле, тот же голос шептал о золоте в корнях травы, о русле реки, устланном золотом, о золоте по всему пути. В минуты острой опасности, в пути, на реке, во время голодовки голос шептал, что другие люди могут погибнуть, но он — Пламенный — пробьется и восторжествует. Это была старая, извечная ложь Жизни, обманывающей самое себя, верящей в свое бессмертие, в свое предназначение одержать верх над другими жизнями и завоевать свое счастье.

Итак, вертясь по временам в обратную сторону, Пламенный в вальсе разогнал свое головокружение и повел всю компанию к стойке. Но тут поднялся общий протест. Нельзя было больше следовать его теории, по которой победитель платит. Она противоречила обычаю и здравому смыслу, и хотя подчеркивала добрые, товарищеские отношения, но тем не менее, во имя доброго товарищества, ее нельзя было допускать. По справедливости, выпивка должна быть поставлена Бэн Дэвисом, и Бэн Дэвис должен за нее уплатить. И, наконец, всякая выпивка и угощение, какие брал на себя Пламенный, должны идти за счет трактира, ибо Пламенный привлекает в дом массу посетителей всякий раз, как гуляет ночью. Оратором был Беттлз, и его аргументы на образном местном наречии были встречены единодушными аплодисментами.

Пламенный усмехнулся, подошел к рулетке и купил кучу золотых зерен. Через десять минут он уже стоял у весов, и две тысячи долларов золотым песком были пересыпаны в его два мешка. Счастье, маленький проблеск счастья, — но он овладел им. Возбуждение его усилилось. Он жил, и ночь принадлежала ему. Он повернулся к своим благожелательным критикам.

— Ну, уж теперь-то победитель платит, — сказал он.

И они сдались. Невозможно было противостоять Пламенному, когда он взнуздывал жизнь, вскакивал на ее спину и пришпоривал своего коня. В час ночи он увидал, как Элия Дэвис вместе с Генри Финном и Джо Хайнсом двинулись к двери. Пламенный вмешался.

— Куда вы все идете? — спросил он, стараясь подтащить их к стойке.

— Спать, — ответил Элия Дэвис.

Это был худощавый выходец из старой Англии, вечно жующий табак. Он один из своей семьи переселился в Америку.

— Нужно идти, — извиняющимся тоном прибавил Джо Хайнс. — Мы уезжаем утром.

Пламенный все еще удерживал их.

— Куда? Какую штуку затеяли?

— Никакой штуки, — объяснил Элия.

— Мы просто хотим сыграть на твоего козыря и пощупать Верхнюю Страну. Не хочешь ли отправиться с нами?

— Конечно, хочу, — заявил Пламенный.

Но вопрос был задан в шутку, и Элия не обратил внимания на его согласие.

— Мы исследуем Стюарт, — продолжал он. — Эль Майо говорил мне, будто видал хорошие местечки в тот раз, как спускался по Стюарту; вот мы и пощупаем их, пока река подо льдом. Слушай, Пламенный, и помни мои слова: близко время, когда разработка копей будет вестись главным образом зимой. И тогда нас на смех поднимут за наше летнее царапанье.

В те времена о зимних работах еще не мечтали на Юконе. Сверху, от мха и травы, земля промерзла до самых нижних пластов, и замерзший гравий, твердый, как гранит, не поддавался лопате и кирке. Летом люди раскапывали землю по мере того, как она оттаивала под лучами солнца. Это время и посвящалось разработке копей. Зимой люди заготовляли запас провианта, охотились на оленей, а приготовившись к летней работе, — бездельничали в течение холодных темных месяцев в таких крупных лагерях, как Сёркл и Сороковая Миля.

— Да, скоро будет зимняя работа, — согласился Пламенный. — Подождите, пока не откроют этой большой жилы в верховьях реки. Тогда вы все посмотрите, что такое зимняя разработка. Что помешает тогда оттаивать землю кострами, скважить и сверлить нижний пласт? И балок класть не понадобится. Мерзлый перегной и гравий выдержат и без балок, пока в преисподней лед не растопится. Придет время, когда станут прорезать канавы на сто футов в глубину. Я еду с вами, Элия.

Элия рассмеялся, подхватил своих двух компаньонов и снова попытался пройти к двери.

— Стой, — крикнул Пламенный. — Говорю тебе, что я иду с вами.

Все трое быстро обернулись; на их лицах отразились удивление, радость и недоверие.

— Ты нас дурачишь, — сказал Финн, человек спокойный и решительный.

— Здесь мои собаки и сани, — ответил Пламенный. — У нас будет две упряжки, а поклажу мы разделим пополам; вот только первое время нам нельзя будет гнать собак, так как они здорово устали.

Все трое были в восторге, но все еще не могли поверить.

— Слушай, — сказал Джо Хайнс, — не морочь нам голову, Пламенный. Мы дело говорим. Хочешь ты с нами?

Пламенный ударил по рукам.

— Ну так заваливайся спать, — посоветовал Элия. — Мы выезжаем в шесть, и поспать можно всего четыре часа.

— Может, нам переждать денек и дать ему отдохнуть, — предложил Финн.

Гордость Пламенного была задета.

— Не надо! — крикнул он. — Мы все отправимся в шесть. Когда вас разбудить? В пять? Ладно, я вас подниму с постели.

Пламенный устал, сильно устал. Даже его железное тело испытывало усталость. Каждый мускул молил об отдыхе и постели. Его мозг залила волна протеста. Но в глубине его существа голос Жизни, презрительный и вызывающий, нашептывал, что пришло время совершить подвиг за подвигом, еще раз блеснуть своей силой — все товарищи смотрят на него. И с Жизнью заодно было виски со всем его самохвальством и наглостью.

— Вы, может, думаете, что меня еще от груди не отняли? — спросил Пламенный. — Я не успел ни выпить, ни потанцевать, ни с кем двух слов не сказал. Отправляйтесь спать. Я разбужу вас в пять часов.

И остаток ночи он проплясал в своих носках, а в пять утра оглушительно барабанил в дверь хижины своих новых компаньонов, и слышно было, как он распевал:

— Эй, вставайте! День пламенеет!

Глава VII

На этот раз дорога была легче. Снег был лучше прибит, и им не нужно было тащить почту. Дневные перегоны были короче, а рабочий день кончался раньше. Во время своего путешествия Пламенный выбил из строя трех индейцев, но его теперешние спутники знали, что впереди их ждет работа, и передвигались медленнее. Тем не менее они уставали, зато Пламенный отдыхал и набирался сил. На Сороковой Миле они остановились на два дня, чтобы дать собакам передохнуть, на Шестидесятой Миле Пламенный оставил свою упряжку у торговца. После чудовищного пробега от Селькирка до Сёркл собаки не могли на обратном пути отдохнуть. Итак, все четверо покинули Сороковую Милю со свежими собаками, впряженными в сани.

Следующую ночь они провели на группе островов в устье реки Стюарт. Пламенный говорил о планировке городов, и хотя остальные смеялись над ним, он все же отметил кольями весь лабиринт высоких лесистых островов.

— Вы только подумайте, что будет, если большая жила окажется в верховьях Стюарта, — доказывал он. — Может, и вам всем перепадет кусочек, а может — и нет. Но уж я-то наверно получу. Лучше вы подумайте, да и сделайте по-моему.

Но те уперлись.

— Ты не лучше Харпера и Джо Ледью, — сказал Джо Хайнс. — Те вечно возятся с этим делом. Знаешь ты это большое плато как раз пониже Клондайка, у подножия горы Мусхайд? Ну, так регистратор на Сороковой Миле говорил мне, что они сделали на него заявку всего месяц назад… Город Харпера и Ледью! Ха-ха-ха!

Элия и Финн тоже захохотали, но Пламенный был очень серьезен.

— Вот оно! — крикнул он. — Почуяли! Это в воздухе носится, говорю вам! Зачем бы им было делать заявку на это плато, если б они не знали, что жила идет? Эх, жаль, что я не сделал заявки.

Это сожаление вызвало новый взрыв смеха.

— Смейтесь, смейтесь! Вот тут-то и беда с вами. Вы все думаете, что, только копаясь в земле, можно набить себе карман. Но подождите, когда откроется эта большая жила. Вы все будете тогда только по верхушкам да в грязи копаться, и мало же вы за это получите. Вы думаете, золотой песок создан всемогущим Богом специально для того, чтобы дурачить сосунцов да неженок. Вам подавай самородков, а вы и половины их из земли не достаете! Вот как вы работаете! А кто ведет крупную игру — те будут делать заявки на места для городов, организовывать торговые общества, учреждать банки…

Хохот заглушил его слова. Банки в Аляске! Можно лопнуть от смеха!

— Да, и биржи открывать…

От смеха с ними сделались конвульсии. Джо Хайнс схватился за бока и катался по своему меховому одеялу.

— А за ними придут крупные акулы и скупят все речки, где вы до сей поры как куры ковырялись, и летом они будут работать гидравлическими машинами, а зимой оттаивать землю паром…

Оттаивать паром! Дальше уж некуда было идти! На этот раз Пламенный превзошел самого себя! Оттаивать паром — когда даже кострами еще не умели пользоваться, а только болтали об этом!

— Смейтесь, черт с вами, смейтесь! У вас глаза еще не открылись. Все вы — слепые, мяукающие котята. А я вам говорю: если жила покажется в верховьях Клондайка, Харпер и Ледью будут миллионерами. А коли появится она на Стюарте, вы посмотрите, как вырастет город Элема Харниша. В те дни, когда вы будете бродить голодные…

Он вздохнул с покорным видом.

— Ну, что же… думаю, придется мне вам дать супу или еще чего-нибудь…

Перед Пламенным вставали видения. Кругозор его был резко ограничен, но то, что он видел, представлялось ему в крупном масштабе. Ум его работал методически, он был практичен и не тратил времени на несбыточные мечты. Воздвигая лихорадочную столицу на пустынном снежном плато, поросшем лесом, он ждал открытия золотоносной жилы, которая сделает возможным существование города. Затем ему мерещились пристани пароходов, лесопильни, склады товаров — все, что отвечает нуждам золотопромышленного города далекого Севера. Но и это, в свою очередь, было лишь предпосылкой для иной, более крупной и захватывающей игры. Великие возможности мерещились ему в социальных и экономических условиях города, о котором он грезил. Это было более широкое поле для игры. Границей было небо с Соутлэндом, с одной стороны, и северным сиянием — с другой. Игра будет большая, о такой игре не мечтал еще ни один юконец, и он — Пламенный — постарается в этой игре выиграть.

Пока не замечалось еще никаких признаков. Но игра близилась. И как в покере Пламенный ставил все до последней унции, так теперь ставкой были его жизнь и труд, а козырем, на какой он рассчитывал, — золотоносная жила, какая должна была появиться в верховьях реки. А пока он и его три товарища, с собаками, санями и лыжами, пробирались по замерзшему руслу Стюарта, прорезая белую пустыню, где бесконечная тишина никогда не нарушалась голосами людей, стуком топора или далеким выстрелом ружья. Они одни прорезали эти тихие замерзшие пространства, крохотные земные существа, проползающие в день свои двадцать миль, растапливающие лед, чтобы получить воду для питья, а ночью устраивающие стоянку на снегу. И по ночам их волкодавы свертывались в снегу заиндевевшими пушистыми клубками, а восемь лыж торчали стоймя перед санями.

Они не встречали следов других людей, хотя однажды проехали мимо грубой лодки, втянутой на возвышение у берегов реки. Тот, кто оставил здесь лодку, никогда за ней не вернулся. Они подивились и поехали дальше. В другой раз они наткнулись на индейскую деревню, но индейцы исчезли; наверно, они ушли в верховья Стюарта, преследуя стада оленей. Милях в двухстах от Юкона они достигли того места, где, по мнению Элия, и была та отмель, о какой говорил Эль Майо. Они разбили постоянный лагерь, вырыли на возвышении яму для провианта, чтобы сберечь его от собак, и принялись за работу на отмели, пробираясь к земле через слой льда.

Это была суровая, простая жизнь. Покончив с завтраком, они брались за работу при первых проблесках серого рассвета. Когда спускалась ночь, они стряпали ужин, курили, болтали, а затем заворачивались в свои меховые тулупы и засыпали. Над их головами пылало северное сияние, а звезды искрились и дрожали в морозном воздухе. Пища их была однообразна: хлеб из кислого теста, сало, бобы, иногда рис, сваренный с горсточкой чернослива. Свежего мяса им не удавалось достать. В ту зиму зверей попадалось необычайно мало. Изредка случалось напасть на след кролика или горностая, но в общем вся страна была совершенно безжизненна. Для них это было не ново; в их практике бывали такие случаи, когда, вернувшись через два-три года в страну, изобиловавшую раньше дичью, они не видели ни одного живого существа.