- Одна моя приятельница говорила с членом жюри прошедшего "Нацбеста" (он оказался её одноклассником), и тот сказал: "Ты что, какая справедливость? Мы заранее выбираем того, кого продвигаем, остальных просто не читаем или в лучшем случае заглядываем в книгу. Если побеждает тот, кого мы продвигали, он делится с нами деньгами, и мы отмечаем это дело в ресторане". Наверное, не все такие, не могу утверждать на 100%. Но факт есть факт: роману "Адаптация" два члена жюри, Елена Колядина и Александр Снегирёв, поставили в своих рецензиях наивысшие оценки, что было достаточно для прохождения в шорт-лист. Но потом они почему-то проголосовали за другие произведения. Кстати, эти "нацбестовские" рецензии находятся в прямом доступе в Интернете, их можно почитать.
- А другие премии?
- Другие пока ждут не дождутся, когда я предложу на их высочайшее соискание свой роман. "Букер" в этом году отменили. На "Ясную поляну", как подсказали знающие люди, роман с такой темой, как в "Адаптации", не стоит и пробовать выдвигать. Приём текстов в "Большую книгу" начнётся уже скоро. Посмотрим, внесут ли роман в длинный список, если я попробую номинировать себя сам. Кстати, в либеральный "НОС", премию, которую, как известно, спонсирует Михаил Прохоров, - я честно пытался проникнуть, но главред журнала, с которым я договаривался о выдвижении "Адаптации", прочитав начало книги, пришёл в ужас и сказал, что "такое" в приличные либеральные руки отдавать нельзя, что это, мол, ударит по репутации журнала, ну и т.д.
- А что же так напугало либералов?
- Просто западной толерантностью, на которую ориентируются либеральные литфункционеры, в романе и не пахнет. Хотя, я думаю, тогда надо вообще запретить "Преступление и наказание" за негуманное обращение со старушками. А ещё этот редактор указал мне на безвкусное оформление обложки "Адаптации", мол, это тоже "камень преткновения". Но при чём тут обложка? Не сам же я её рисовал. Книга вовсе не о том, чтобы всё бросать и тем более раздеваться догола и садиться задумчиво на землю, как это изображено на обложке. Когда я показал книгу знакомой болгарской издательнице, она меня с улыбкой спросила: "Это что, про геев?"
- Так про что же?
- Уж про геев там точно ничего нет! И не про олигархов, качков, бандитов, орущих патриотов с АКМ или лиричных высокоумных интеллектуалов. Герой "Адаптации" - нормальный средний человек, про которого у нас почему-то никто не пишет, то есть вовсе не герой. В нём борются мужество и апатия, сострадание и гордость, вера и депрессивное отчаяние. Это типичный житель большого города, сидящий, как говорится, на двух стульях и попавший, как многие из нас, в жернова между советским прошлым и капиталистическим настоящим. Герой романа не захотел полностью адаптироваться к этой новой, скотской, но такой выгодной жизни, но хотя бы пытается понять, почему так паскудно живёт. Когда я писал эту книгу, то сознательно хотел создать нечто большее, чем просто жанровая литература, даже большее, чем вообще литература. "Адаптация" - роман не о силе, а о слабости, которая ищет силу. Я думаю, во многом это книга для тех, кто в поиске, кто на распутье, кто ищет, кто сомневается. Подозреваю, что больше всего представителей нашей тусовки раздражает то, что в романе описана жизнь человека, по социальному положению и философским запросам весьма похожего на них, но приходящего к выводу, что его жизнь пуста и лжива. То есть, вероятно, некоторые сочли, что я выставил их дураками.
- То есть, резюмируя вышесказанное, приходим к выводу, что в литературе сейчас всё зависит от вкусов тусовки и связей самого автора. Так?
- Во все времена и во всех странах пробиться неизвестному автору было нелегко. А в моём случае - тем более. Я ведь попытался войти в литературу вновь, после того как больше десяти лет нигде не печатался. Начало моего пути в литературу очень похоже на нынешний возврат в неё. В 1995 году я написал рассказ "Риф", который нигде не хотели брать. Павел Басинский сначала удивлялся, зачем ему подсунули читать байку про какого-то советского пионера на Кубе, а потом номинировал "Риф" на "Малого Букера". А всё потому, что я нашёл того, кому рассказ понравился, - это был писатель Олег Павлов, впоследствии получивший "Букера". Павлов отнёс "Риф" в "Новый мир" - и рассказ напечатали. Затем, уже по накатанной, напечатали в "Октябре" роман "Июльское утро", который получил российско-итальянскую премию. Тут бы мне продолжать в том же темпе, но[?] Времена тяжёлые настали, надо было как-то зарабатывать на жизнь, я ушёл в кино, попытался писать сценарии сериалов. Чего делать не следовало. Потому что спустя десять лет пришлось всё начинать сначала.
- Но ведь есть же примеры, когда малоизвестные, провинциальные писатели успешно дебютировали, получали крупные премии[?]
- Да, Прилепин со своим первым романом "Санькя" сразу прославился. Но это исключение. Суть писательского успеха в нашей стране в том, что если ты зацепился за подножку литературного процесса, то нельзя с неё спрыгивать даже для передышки, пока не напишешь несколько романов, не получишь несколько премий, пока не утвердишься как писатель. В России крайне редки успехи раннего или вообще самого первого романа, как это случается в Европе. Русская литературная среда - это мощная клановая система, в которой, как ни старайся, всем не угодишь. Можно, конечно, плюнуть на это - но тогда надо вообще завязывать с литературой и идти в рекламщики или эффективные менеджеры.
- И как быть в этой ситуации писателям, которые ещё не успели раскрутиться?
- Писателю, которого отторгает литературная среда, нужно, на мой взгляд, упорно искать тех, кому понравится его книга, кто будет ею зачитываться. Мне лично помогали письма в Интернете от неизвестных молодых людей, которые писали, что наконец-то прочитали о том, о чём сами всё время думали. Но были и комментарии, в которых автора называли рефлексирующим лентяем, пуска[?]ющим слюни маразматиком, но[?]ющим о смысле жизни, вместо того чтобы взять судьбу в свои руки[?] А ещё писателю крайне важно найти своего издателя - именно своего. Единомышленника, даже, может быть, друга. Мне кажется, своего издателя я ещё не нашёл.
Беседу вёл Игорь ПАНИН
Три обязательных вопроса:
- В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?
- Сегодня, я думаю, измельчало время и писатель вместе с ним. Время, социум не ставят перед человеком главных вопросов: кто он, откуда пришёл, куда идёт, в чём смысл его жизни? Не ставит, словно ответы на эти вопросы уже ясны. И соответственно труд писателя оплачивается копеечно. Чтобы достойно зарабатывать, ему нужно не один сильный роман писать раз в несколько лет, а печь свои произведения как пирожки, словно серии в киносериале. Разумеется, настоящей глубины в таких романах не получится. Чтобы написать что-то стоящее, надо всего себя вложить в книгу, весь мир туда вместить, умирать и воскресать вместе со своими героями.
- Почему писатели перестали быть "властителями дум"? Можете ли вы представить ситуацию "литература без читателя" и будете ли продолжать писать, если это станет явью?
- Я думаю, что в идеале писательство - не профессия, а попытка понять и описать мир. Книга - не продукт, это человеческий поступок. Литература без читателя может быть. Потому что по большому счёту настоящие поступки совершаются не только ради людей, а прежде всего ради Бога.
- На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его не задал?
- Зачем вы вообще пишете? Я боюсь этого вопроса. Потому что не знаю, что на него ответить. Может, писать мне вообще и не надо. Что я изменил своими книгами, сделал ли кому-нибудь лучше, стало ли кому-нибудь легче? Иногда мне кажется, что что-то получилось. Иногда - что лучше бы я занялся подводными исследованиями, как хотел в детстве, изучал бы животных, всё больше хорошего было бы[?]
Что происходит на свете?
Что происходит на свете?
ЮРИЙ ЛЕВИТАНСКИЙ - 90
Юрий Левитанский был совершенно не похож на свои стихи. Глядя на него, трудно было поверить, что перед тобой автор "Кинематографа", "Дня такого-то", "Прогулок с Фаустом", поэт, обладающий таким мощным и длинным дыханием, какого, кажется, не бывает вовсе. Перед русской поэзией ХХ века у Левитанского есть две бесспорные заслуги: во-первых, он реанимировал глагол, а во-вторых, доказал, что строка может длиться целую вечность, не теряя при этом своей естественности, органичности. После Пушкина никто, кажется, так не любил глаголы, никто их так изысканно не рифмовал.
Незадолго до его смерти мы столкнулись у выхода из метро "Бабушкинская", где он жил в последние годы (а мне по[?]счастливилось быть ему почти что соседом). И я в очередной раз подивился несоответ[?]ствию его внешнего облика и внутреннего мира. Кажется, он возвращался с занятий в Литературном институте, где вёл семинар. Возвращался тяжело, обессиленно, отдыхал чуть не на каждой ступеньке. У него была одышка. Именно у него - у поэта, обладавшего, казалось, нескончаемым запасом воздуха, таким длинным дыханием, что короткие строки ему были совершенно не впору.
Конечно, Левитанского постоянно пытались втиснуть в какие-нибудь рамки. Для начала - в плеяду поэтов-фронтовиков. Да, он был на войне, он лежал на подмосковном снегу сорок первого года вторым номером пулемётного расчёта рядом со своим другом - поэтом Семёном Гудзенко. Да, он дошёл фронтовыми дорогами до Будапешта, а после ещё и угодил на войну с Японией. Но на том его общность с фронтовой плеядой и закончилась. Ведь Левитанский - поздний поэт. По-настоящему, на мой взгляд, как поэт он родился только в "Кинематографе" - в 1970 году, уже сорокавосьмилетним. А в 54 года книгой "День такой-то" это рождение узаконил. И если и писал о войне, то совершенно с другой высоты - с высоты более позднего духовного опыта:
Ну, что с того, что я там был.
Я был давно. Я всё забыл.
И там же:
Я рядовой. Я имярек.
Я меткой пули недолёт,
Я лёд кровавый в январе.
Я прочно впаян в этот лёд -
я в нём, как мушка в янтаре.
Это строки поэта, который продолжал жить и писать, понимая, что давно уже мог бы не жить и не писать.
Зато Левитанский имеет прямое отношение к январю. Дело даже не в том, что он и родился в январе и умер в этом же месяце, чуть-чуть недотянув до дня рождения. Просто наш январь со всеми его праздниками и каникулами для такого взрослого ребёнка, каким был Левитанский, не мог не быть месяцем особым. Вот он и вписался в него по-своему, на долгие годы вперёд. И в русской жизни появилось несколько поэтических строк, неизменно сопутствующих нашему Новому году и январю. Без них и Новый год какой-то пресный, и январь теряет половину своей прелести:
- Что происходит на свете? - А просто зима.
- Просто зима, полагаете вы? - Полагаю.
Я ведь и сам, как умею, следы пролагаю
в ваши уснувшие ранней порою дома.
Как это часто случается с истинными художниками, именно неисправимый (особенно в последние годы) пессимист Левитанский сумел внушить хотя бы краткий новогодний оптимизм уже нескольким поколениям.
Особенно сегодня подкупает, что он заставляет танцевать карнавальные маски ("и карнавальные маски - по кругу, по кругу!"). Для него это отдельная, серьёзная тема. В последние годы жизни Левитанский не уставал удивляться, негодовать, мучиться вопиющим несоответствием между реальным значением многих и многих людей, с одной стороны, и их масками (как теперь говорят, имиджем) - с другой. Вместо коммуниста - имидж коммуниста, вместо демократа - имидж демократа, вместо поэта - образ поэта, а вместо страны все девяностые годы у нас была маска, фантом страны, а то и просто - оскал.
У Левитанского же - всё живое, всё всерьёз. И ёлки, и Новый год, и карнавалы. Всё говорит о жизни, всё тянется к её продолжению. На примере его стихов очень легко понять, что мы потеряли и что продолжаем терять ежеминутно - непосред[?]ственность, одухотворённость, живые человеческие отношения, живое восприятие действительности, а следовательно, самоё жизнь. И даже смерть. Потому что мёртвое даже умереть не может.
Левитанский сумел вписаться в нашу общую ёлку жизни не то чтобы Дедом Морозом, не то чтобы звездою на ёлочной макушке, но - тонким стеклянным шаром, фонариком, матовым долгоиграющим диском, чуть припрятанным, как за облаками, за клочьями снежной ваты:
Был воздух морозный упруг.
Тянуло предутренним холодом.
Луна восходила над городом,
как долгоиграющий круг.
Так и он восходит каждый Новый год - спокойно, ненавязчиво, "матово", чтобы в очередной раз спросить: "Что происходит на свете?"
Когда Левитанского хоронили, несмотря на завывающую метель, на лютый мороз, на скорбные лица и речи, этому траурному действу не хватало, как мне казалось, какой-то всамделишности, какой-то последней, окончательной правды. Потому что в свои 74 года он не был настоящим стариком. А иногда казалось, что и просто взрослым человеком не был. Этакий мудрый мальчик, познавший неведомое другим, усвоивший какие-то правила, но часто абсолютно беспомощный в элементарных житейских проблемах, с которыми запросто справляется школьник. У него был только один опыт - духовный. Не покидало ощущение, что ему всё время хочется к кому-нибудь прислониться, чтобы в этой странной для него и даже подчас пугающей обыденности найти поддержку и опору. И потому в числе немногих его строк, внешне на него похожих, эти:
Хочу опять туда, в года неведенья,
где так малы и так наивны сведенья
о небе, о земле[?]
Он и впрямь был ребёнком. Иногда смешным, иногда капризным. В начале девяностых жил Юрий Давыдович скромно. Даже очень скромно. И у него была любимая песня-жалоба: совсем нет денег, даже яблочек дочкам не на что купить. И распевал он эту песню на все лады в телефонных разговорах с друзьями. Или с теми, кто только казался друзьями. В 1995 году ему присудили Государственную премию. И когда в очередной раз он спел свою песню по телефону одному очень известному писателю, к тому времени премию ещё не получившему (позже этот писатель получит все возможные премии), в ответ услышал хамскую отповедь. Дескать, премию получил, а всё жалуется. Это был страшный удар. Песню уничтожили.
В ноябре 1995-го мы дней десять жили в Бат-Яме, на берегу моря. Отправляемся гулять. Левитанский бредёт и всё время оглядывается по сторонам. Потом начинает канючить:
- Вам хорошо, вы молодой.
- Ну и что?
- А то, что кругом девушки красивые.
Приходим на берег, сажаю его в кафе у самой воды, покупаю чаю, соку, а сам, естественно, прыгаю в море. Возвращаюсь - на лице его почти смертельная обида:
- Вам хорошо, вы молодой, вы купаетесь в море. А мне уже не разрешают.
Ближе к обеду приезжает машина, и нас увозят на совместное интервью домой к симпатичной журналистке Полине. Сидим, весело отвечаем на вопросы, пикируемся, как всегда. Но стоило интервьюерше на пару минут выйти, как началось:
- Им хорошо, - завёл свою пластинку Левитанский, - они все обедают, а мы останемся голодными. Вы знаете, который час? Вот то-то же. Все обедают, а мы только разговариваем.
Когда журналистка вернулась, я улучил момент сообщить, что своим творческим кредо считаю непреложное убеждение в том, что поэта должны кормить, поскольку он один мучается за всё человечество. Интервьюерша тут же нас покинула, а минут через десять стол уже был накрыт. Довольный Левитанский, уминая пельмени, заговорщицки подмигивал и, похоже, теперь готов был продолжать беседу до бесконечности. А через неделю после нашего отъезда в газете появились наши солнечные физиономии и обширное интервью под довольно неожиданным заголовком "Поэта должны кормить[?]".
Кажется, Левитанский его не успел прочесть, потому что через пару месяцев умер. В январе.
По дороге на работу я частенько забегал к нему домой, чтобы перекинуться парой слов и занести последний номер "Литературки", в редакции которой я тогда служил. Газету он внимательно прочитывал от корки до корки. А в следующий мой визит устраивал форменный разнос за всё, что было или не было в ней напечатано:
- Нужно лучше думать и тщательнее отбирать материал, - наседал на меня Левитанский.
Я ещё не знал тогда, что именно мне придётся готовить материал о его смерти. Помню, собрались солидные литераторы и утверждали, что Левитанскому достаточно уделить маленький уголок на третьей полосе. Потому что в те же дни умер Иосиф Бродский, нобелевский лауреат, и рядом с ним нельзя называть Левитанского ни великим, ни знаменитым, ни просто большим поэтом. Мне удалось тогда вырвать полполосы, поссорившись со многими из присутствующих на многие годы. Я собирал материал, а в голове вертелось:
[?]всё просторней, всё глуше в осеннем лесу -
музыканты уходят -
скоро скрипка последняя смолкнет
в руке скрипача -
и последняя флейта замрёт в тишине -
музыканты уходят -
скоро-скоро последняя в нашем оркестре
погаснет свеча[?]
Уже после смерти его попытались втиснуть в какой-то строй, поставить по ранжиру, по росту в некую шеренгу поэтов. Воспользовавшись тем, что умер он прямо в каком-то собрании, протестовавшем против чеченской кампании, объявили его чуть ли не пламенным трибуном и жертвой этой самой войны. А на самом деле он был просто поэт. Просто поэт, каких мало. И этого вполне достаточно. Выше звания не бывает.
Ефим БЕРШИН
Средь отвергнутых могил
Средь отвергнутых могил
ДИСКУССИЯ "ПОСТМОДЕРНИЗМ: 20 ЛЕТ СПУСТЯ"
"Постмодернизм" мёртв, все безмерно устали от его диктата. Это можно часто услышать от неустанно пожираемых им детей - писателей и критиков. Но достаточно бегло просмотреть книги лауреатов самых капитализированных премий, чтобы убедиться: слухи о смерти "пациента", что называется, преувеличены. Постмодернистским дискурсом, то есть языковым и речевым процессом, пронизано всё - от политики до Интернета, от болтовни на улице до СМИ.
Коротко и весьма общо говоря, постмодернизм - это отказ от поисков смысла. Когда это началось? В первом номере "Знамени" за 1991 год появилась статья М. Эпштейна "После будущего (О новом сознании в литературе)". На фоне разваливающейся на жирные ломти страны удивительно вовремя открылось, что кроме секса в России завёлся ещё и диковинный зверь - постмодернизм. 20-летний юбилей "зверя" остался почти не замеченным. Однако разве не любопытно, что 20 лет назад тектонические изменения литературного ландшафта совпали с крушением общего уклада жизни 200 миллионов людей, а 20 лет спустя - с обострением общественной активности и провоцированием "перемен"?
В общем, на наш взгляд, именно сейчас настало время оглядеть минувшее 20-летие по возможности беспристрастным взором и начать серьёзный разговор о том, как постмодернизм повлиял на литературный процесс и чем обернулся для русской литературы.
Мы хотим, чтобы дискуссия получилась многоуровневой и плодотворной, не похожей на "бесконечную пачку жевательной резинки" (так аттестовала постмодернизм одна блогерша). И готовы дать слово всем заинтересованным сторонам, невзирая на лица. Мы далеки от сознания собственной непогрешимой правоты в духе стихотворения Н. Гумилёва:
Назади мне слышны стоны,
но свободный, обновлённый,
Торжествующая пошлость,
я давно тебя забыл;
И, познавши отрицанье,
я живу, как царь созданья
Средь отвергнутых могил.
И, поскольку много воды утекло из-под киля "парохода современности", мы начинаем дискуссию не с зубодробительного отрицания, а со спокойного общефилософского анализа феномена постмодернизма. Но надеемся, что градус обсуждения будет только нарастать.
Отдел литературы
Чайник надежды
Чайник надежды
ДИСКУССИЯ "ПОСТМОДЕРНИЗМ: 20 ЛЕТ СПУСТЯ"
