— Но не как брат своей сестры! — воскликнула Лавиния.

— Дорогая Лавиния, — сказал доктор, — я подчас действительно сомневаюсь в нашем родстве — мы так не похожи друг на друга. Однако, несмотря на несхожесть характеров, мы в состоянии понять друг друга в критическую минуту, и сейчас это главное. Прекрати свои игры вокруг мистера Таунзенда — большего я от тебя не требую. Полагаю, что последние три недели ты переписывалась с ним; возможно, даже встречалась. Это не вопрос — не трудись мне отвечать.

Доктор был уверен, что Лавиния ответила бы ложью, слушать которую ему было бы неприятно.

— Прекрати свои забавы, — закончил он, — в чем бы они ни заключались. Вот и все, чего я хочу.

— А по-моему, ты хочешь также быть причиной смерти твоей дочери, заметила миссис Пенимен.

— Напротив, я хочу, чтобы она жила долго и счастливо.

— Ты ее убьешь. Она провела ужасную ночь.

— От одной ужасной ночи и даже от десяти ужасных ночей она не умрет. Поверь моему врачебному опыту.

Немного поколебавшись, миссис Пенимен решилась на выпад:

— При всем своем врачебном опыте ты уже лишился двух членов своей семьи!

Решиться-то она решилась, но когда брат в ответ пронзил ее взглядом, острым, как хирургический скальпель, миссис Пенимен сама испугалась своей смелости. Взгляду доктора вполне соответствовали его слова:

— И не побоюсь лишиться общества еще одного!

Миссис Пенимен поднялась, постаравшись принять вид оскорбленной добродетели, и ретировалась в комнату Кэтрин, — девушка давно уже сидела в одиночестве. О ее "ужасной ночи" тетушка знала потому, что накануне вечером, после разговора Кэтрин с отцом, наши дамы сошлись вновь: миссис Пенимен поджидала племянницу на лестнице, на втором этаже. Нет ничего удивительного в том, что столь проницательная особа, как миссис Пенимен, догадалась о беседе в кабинете доктора. Еще менее удивителен тот факт, что сей особе весьма любопытно было узнать, чем завершилась беседа, и это любопытство заставило милую, незлопамятную тетушку пожалеть о резкостях, которыми она давеча обменялась с племянницей. Завидев бедняжку в темном коридоре, миссис Пенимен бросилась к ней с изъявлениями сочувствия. Раненое сердце девушки тоже не вспомнило об обидах; она поняла лишь, что тетя заключает ее в свои объятия. Миссис Пенимен отвела племянницу в ее спальню, и они просидели там вдвоем до рассвета. Уронив голову на теткины колени, девушка долго и почти беззвучно рыдала, пока не излила свое горе. Миссис Пенимен была довольна: она с чистой совестью могла считать, что эта сцена, в сущности, отменила запрет, наложенный Кэтрин на ее отношения с Морисом Таунзендом. Однако радость ее сильно уменьшилась, когда, заглянув к племяннице утром, она обнаружила, что Кэтрин одевается и готовится выйти к завтраку.

— Ты не должна спускаться к завтраку, — сказала она. — Тебе надо прийти в себя после этой кошмарной ночи.

— Я уже пришла в себя, только боюсь опоздать к столу.

— Я тебя не понимаю! — воскликнула миссис Пенимен. — Ты должна по крайней мере три дня оставаться в постели!

— Ну нет, ни за что на свете! — сказала Кэтрин, которая не находила ничего приятного в подобном времяпрепровождении.

Миссис Пенимен была в отчаянье. Она с величайшим неудовольствием заметила, что на лице Кэтрин не осталось и следа ночных слез. Крепкое здоровье девушки только мешало делу.

— Какое впечатление ты думаешь произвести на отца, — воскликнула тетушка, — прискакав к завтраку как ни в чем не бывало, словно ты вовсе не терзалась, словно ничего и не произошло?

— Ему не понравится, если я останусь в постели, — простодушно ответила Кэтрин.

— Именно поэтому ты и должна остаться в постели. Как же еще, по-твоему, можно его разжалобить?

Кэтрин немного подумала.

— Не знаю, — сказала она. — Но только не так. Я не хочу делать ничего необычного.

И, завершив туалет, девушка, по теткиному выражению, «поскакала» завтракать с отцом. Она была слишком скромна, чтобы подолгу выставлять свое несчастье напоказ.

И тем не менее она действительно провела ужасную ночь. Даже после того, как миссис Пенимен удалилась, Кэтрин не удалось уснуть. Она лежала, безутешно глядя в полумрак спальни, а перед глазами ее стоял отец, указывающий ей на дверь. Кэтрин снова слышала, как он называет ее бессердечной. Сердце ее разрывалось от горя — ведь сердце у нее было достаточно чувствительное. В иные минуты ей казалось, что отец прав: только плохая дочь могла поступать так, как она. Значит, она плохая дочь; но уж с этим ничего не поделаешь. Надо постараться хотя бы внешне быть хорошей — даже если душа ее греховна; и временами Кэтрин начинала надеяться, что, оставаясь сердцем верной Морису, она, возможно, сумеет кое-чего достичь путем искусного притворства. Кэтрин проявляла искусность в самых разных занятиях, и не наше дело выяснять, насколько глубоки были ее таланты. Вероятно, самые ценные из них и сказались в утренней свежести ее лица, так огорчившей миссис Пенимен, которая была поражена тем, что девица, всю ночь не спавшая из-за отцовской суровости, может наутро сойти к завтраку без всяких признаков ночных страданий. Бедняжка Кэтрин знала, что хорошо выглядит, и на душе у нее от этого становилось еще тяжелее ведь свежий вид свидетельствовал о крепком, выносливом здоровье и обещал долгую, может быть слишком долгую, жизнь, а такое обещание было ей сейчас в тягость, ибо оно как бы приписывало ей еще одно желание — причем в такое время, когда выказывать желания ей не пристало. Кэтрин написала Морису Таунзенду и пригласила его прийти на следующий день; написала кратко, ничего не объясняя. Она все объяснит ему при встрече.

20

На следующий день, после полудня, Кэтрин услышала его голос на крыльце, а затем — шаги в прихожей. Она приняла его в парадной гостиной — нарядной и просторной, — а на случай неожиданных визитов предупредила слугу, что будет очень занята. Кэтрин не опасалась внезапного появления отца: в этот час он всегда делал визиты. Увидев Мориса, она сначала поняла, что он еще красивее портрета, хранимого ее влюбленной памятью, а уж затем — что он заключил ее в свои объятья. Но вот он разомкнул их, и Кэтрин почувствовала, что теперь она действительно пустилась во все тяжкие; на мгновение ей даже почудилось, что они уже женаты.

Он обвинил ее в жестокости, сказал, что исстрадался из-за нее, и Кэтрин ясно ощутила, как ужасна ее судьба: причинять боль обеим враждующим сторонам. Однако вовсе не упреков, пусть даже нежных, ей сейчас хотелось от Мориса; она ждала помощи. Ведь он, конечно же, достаточно умен и достаточно изобретателен, чтобы придумать, как положить конец всем их несчастьям. Кэтрин высказала это вслух, и Мориса ничуть не удивила ее вера в него. Но прежде чем предложить какой-нибудь выход, он стал ее расспрашивать — и это тоже было ничуть не удивительно.

— Как вы могли заставить меня так долго ждать! — сказал он. — Я чуть не умер; каждый час казался мне вечностью. Как долго вы решали!

— Решала? — переспросила Кэтрин.

— Решали, принять меня или отвергнуть.

— Ах, Морис! — с нежностью воскликнула она и прошептала: — У меня и в мыслях не было отвергнуть вас.

— Чего же вы тогда ждали?

В вопросе молодого человека была убийственная логика.

— Я думала, может быть, отец… отец… — она не договорила.

— Заметит, как вы страдаете?

— О нет! Я думала, может, он переменит свое мнение.

— И теперь вы послали за мной, потому что это наконец произошло? Верно?

Это оптимистическое предположение причинило Кэтрин новые мучения.

— Нет, Морис, — сказала она грустно, — он не переменил своего мнения.

— Так почему же вы за мной послали?

— Потому что я хотела вас видеть! — жалобно воскликнула Кэтрин.

— Причина превосходная. Но неужели вы хотели всего только увидеть меня? Вам нечего сказать мне?

Его прекрасные, неотразимые глаза настойчиво смотрели на нее, и Кэтрин заколебалась — какой ответ будет достоин такого взгляда? С минуту она молча упивалась его взором, потом тихо проговорила:

— Мне так хотелось вас видеть!

И спрятала лицо в ладони — что было крайне непоследовательно.

Теперь Морис с минуту молча наблюдал за ней.

— Согласны ли вы завтра обвенчаться со мной? — спросил он вдруг.

— Завтра?

— Или на будущей неделе. Скажем, не позже чем через месяц.

— А не лучше ли нам подождать? — спросила Кэтрин.

— Чего же?

Этого Кэтрин не знала. Но его напористость испугала девушку.

— Просто подождать и еще немного подумать.

Он с печальным укором покачал головой.

— Разве ж вы не думали все это время? Или вы собираетесь раздумывать еще лет пять? Мне эти три недели показались вечностью. Бедная моя, добавил он, помолчав, — вы что-то скрываете!

Кэтрин залилась краской, глаза ее наполнились слезами.

— Ах, как вы можете так говорить! — прошептала она.

— Да ведь третьего пути нет: либо вы за меня выходите, либо мы должны проститься, — рассудительно заметил Морис. — Угодить сразу и мне, и отцу невозможно. Вам придется выбирать между нами.

— Я выбрала вас! — воскликнула девушка с волнением.

— Тогда обвенчаемся на будущей неделе.

Кэтрин молчала, не сводя с него глаз.

— Неужели у нас нет другого выхода? — спросила она.

— Насколько мне известно, это единственный способ стать мужем и женой. Если есть какой-то другой, скажите.

Другого способа Кэтрин придумать не могла, и правота молодого человека показалась ей почти жестокой. Единственное, что ей удалось придумать, это что отец, быть может, передумает. Смущаясь от сознания своей беспомощности, девушка вслух пожелала, чтобы это чудо произошло.

— Вы думаете, есть хоть малейшая надежда? — спросил Морис.

— Была бы, если бы он познакомился с вами поближе.

— А что ему мешает познакомиться со мной поближе? Ему стоит лишь захотеть.

— Его представления, его доводы — вот что мешает, — сказала Кэтрин. Их невозможно… их невозможно сокрушить.

Воспоминание об отцовской непреклонности все еще приводило ее в трепет.

— Невозможно? — воскликнул Морис. — Я предпочел бы услышать, что вам нетрудно их сокрушить!

— Ах, мой отец несокрушим! — сказала Кэтрин.

Морис отвернулся и, отойдя, уставился в окно.

— Вы слишком боитесь его, — заметил он наконец.

Кэтрин не попыталась возразить — она не стыдилась своего страха, ибо если ей самой он и не делал чести, то зато свидетельствовал о ее почтении к отцу.

— По-моему, я и должна его бояться, — просто ответила она.

— Значит, вы меня не любите. Во всяком случае, не так сильно, как я люблю вас. Я надеялся, что ваша любовь ко мне сильнее страха перед отцом.

— Ах, друг мой! — сказала Кэтрин, шагнув к нему.

— Разве я чего-нибудь боюсь? — воскликнул он, обернувшись. — Я ради вас готов сражаться с целым светом!

— Вы такой благородный… такой смелый! — сказала она и замерла, остановившись на почтительном расстоянии.

— Какой мне от этого прок, раз вы такая робкая?

— По-моему, в действительности я… я не робкая, — сказала Кэтрин.

— Не понимаю, что значит "в действительности". В действительности из-за вашей робости мы оба будем несчастны.

— У меня хватит сил на то, чтобы ждать, ждать долго-долго.

— А если, прождав долго-долго, мы обнаружим, что ваш батюшка ненавидит меня пуще прежнего?

— Нет-нет, этого не будет, этого не может быть!

— Вы думаете, его растрогает моя верность? Но если его так легко растрогать, отчего же вы его боитесь?

Вопрос был задан ловко, и Кэтрин задумалась.

— Я постараюсь не бояться, — сказала она, смиренно стоя перед ним и словно показывая, какой послушной и исполнительной женой она обещает стать. Это обещание не ускользнуло от внимания Мориса, и он снова принялся уверять Кэтрин в своей пылкой любви. Не что иное, как вышеупомянутое чувство и заставило его сказать ей наконец, что миссис Пенимен посоветовала им немедленно обвенчаться, не думая о последствиях.

— Да, тетушке это было бы по душе, — простосердечно и в то же время весьма проницательно заметила Кэтрин. И уже совсем простосердечно, без малейшей примеси сарказма, она почти тотчас перешла к поручению доктора насчет того, что надо передать Морису. Кэтрин все время помнила о поручении отца, и оно обременяло ее, но, даже будь оно вдесятеро мучительнее, девушка все равно добросовестно исполнила бы его.

— Он велел мне в точности… в точности передать вам от него, что, если я выйду замуж без его согласия, он не оставит мне ни цента из своего состояния. Он настаивал, чтобы я непременно вам это сказала; он, кажется, думает, что… думает… что…

Морис покраснел, как покраснел бы на его месте любой благородный человек, которого заподозрили в низости.

— Что он думает?

— Что для вас это что-то меняет.

— Разумеется, меняет — и очень многое. Лишает нас многих тысяч долларов — существенная перемена! Но это не меняет моей любви к вам.

— Нам и не нужно его состояние, — сказала Кэтрин. — Вы же знаете, что у меня своих денег предостаточно.

— Да, дорогая моя, я знаю, у вас есть какой-то капитал. И уж его-то он не посмеет тронуть!

— Он и не захочет, — сказала Кэтрин. — Это мне мать оставила.

Морис помолчал.

— Значит, у него даже сомнений не было? — спросил он наконец. — Он думал, что, услышав его слова, я выйду из себя и сброшу маску?