Перикл

В руках Аристида оказалась огромная власть, которую, как все понимали, он никогда не использует для личного обогащения. Аристид установил твердую сумму податей в зависимости от территории и доходов каждого города. Все государства облагались этой повинностью, только Самос, Хиос и Лесбос, сохранившие флот, обязаны были поставлять военные корабли. Сумма налога с союзников (фороса) достигала при Аристиде 460 талантов. Казна помещалась на Делосе, но управляли ею афинские чиновники, обязанные ежегодно отчитываться перед союзниками в своей деятельности.

По мере освобождения малоазийских греков от власти персов разрастался и Делосский союз. Через 30 лет он включал уже 400 полисов и охватывал все острова Эгейского моря и его побережья.

Детище Аристида направлено было своим острием против Спарты, укреплявшей власть в Пелопоннесе. Но Аристид не помышлял о военных действиях. Фемистокл же по-прежнему рвался в бой. И впервые за свою политическую карьеру просчитался. Уставший от войн демос не склонен был вновь подвергать опасности родные очаги, тем более что все понимали, сколь сильны спартанцы на суше. Да и во главе Афин стояли теперь люди, враждебные Фемистоклу. Они опасались усиления «черни», которую так возвысил «спаситель отечества», и старались укрепить власть старинных родов и Ареопага. Консервативно настроенные круги, и прежде всего землевладельческая знать, вели агитацию против Фемистокла, не брезгуя клеветой. Они противопоставляли ему своего вождя Кимона, командовавшего в тот момент греческим флотом.

Сын знаменитого Мальтиада, он не забыл, как несправедливо покарали его отца, победителя при Марафоне. Он внес за него штраф, но навсегда сохранил обиду на неблагодарный демос. Теперь он мог рассчитаться с его вождем.

Фемистокл, готовясь к будущим битвам со Спартой, не скрывал, что намерен убедить народ как можно скорее заключить мир с Персией. Этого оказалось достаточно, чтобы его обвинили в измене.

В 471 году героя Саламина подвергают остракизму, и он удаляется сначала в Аргос, затем в Спарту. Он мечется из одного города в другой, нигде не находя пристанища. Наконец, он бежит в Малую Азию и проводит последние дни при дворе персидского царя. Поговаривали, что он покончил с собой, когда узнал, что царь хочет использовать его для организации нового похода против его родины.

Первым человеком в Афинах становится Кимон, который добивается полного признания после блистательной победы в 468 году в двойном — сухопутном и морском — сражении в Малой Азии. Благодаря этой победе малоазийское побережье полностью было очищено от персов и Эгейское море превратилось во внутреннее море эллинов.

Малоазийские греки отныне не нуждались в защите афинян. Они попытались выйти из Делосского союза, в котором Афины все больше чувствовали себя полновластными хозяевами. Союзники продолжали считать себя равноправными партнерами. Афины же стремились подчинить их, установить гегемонию. Когда остров Наксос попытался выйти из союза, афиняне силой привели его к повиновению и лишили самоуправления.

В 465 году восстал Фасос — самый богатый и могущественный союзник в северной части Эгейского моря. Кимон разгромил флот фасосцев и осадил их город, который через два с лишним года капитулировал. Афиняне срыли укрепления Фасоса, захватили принадлежавшие ему во Фракии золотые и серебряные рудники, повысили сумму фороса и заставили жителей оплатить военные расходы, связанные с их же усмирением.

О добровольном членстве в союзе уже не говорили. Судьбу полисов определяли Афины. Возглавляя коалицию, они бесцеремонно вмешивались в дела союзников, которые, по словам Плутарха, «приучившись бояться афинян и льстить им, незаметно превращались в подданных и рабов».

Афины недвусмысленно дали понять эллинам, что демократия, призванная охранять свободу и равноправие граждан, отнюдь не распространяется на союзников, обязанных не только вносить дань, но и подчиняться решениям афинских властей. Право повелевать казалось естественным и для руководителей государства, и для рядовых афинян.

Молодежь вырастала с убеждением, что иначе и не может быть, что Афины заслужили это право, защитив Элладу от персов.

Не подвергал его сомнению и Перикл, вступивший на путь самостоятельной жизни. Закончив занятия в мусической школе и палестре, он продолжил обучение в гимнасии, куда попадали обычно юноши из наиболее состоятельных семей.

Один из этих гимнасиев назывался Академией, так как был расположен в роще, посвященной мифическому герою Академу. Здесь позднее преподавал знаменитый Платон. В другом гимнасии — Ликее — проводил в IV веке до н. э. занятия Аристотель. В гимнасиях молодежь продолжала совершенствовать свое образование. Она могла встретиться со многими выдающимися учеными, послушать выступления популярных философов, присутствовать на диспутах.

В 18 лет обучение в Афинах заканчивалось. Молодой афинянин считался теперь совершеннолетним. Он поступал на военную службу и становился эфебом, то есть не ребенком, а юношей. Имя его вносилось в списки граждан, и он приносил присягу на верность:

«Клянусь никогда не опозорить священного оружия и не покинуть своего места в сражении! Клянусь сражаться за моих богов и за свой очаг один и вместе со всеми! Клянусь после моей смерти оставить родину не умаленной, но более могущественной и крепкой! Клянусь исполнять приказания, исходящие от мудрых представителей государства! Клянусь соблюдать как ныне действующие, так и будущие законы отечества! Клянусь не допускать нарушения законов моего отца и в свидетели моей присяги призываю богов!»

Два года, с 18 до 20 лет, эфебы обучались военному делу и несли гарнизонную службу в крепостях. Они тренировались в беге, борьбе, плавании, метании диска, копья и камней с помощью пращи, стреляли из лука, ездили в колесницах и на лошадях. Их знакомили с военной техникой, с устройством осадных машин, с искусством постройки военных лагерей.

Через год они должны были показать собравшемуся народу, чему они научились. После этого им вручали щит и копье, и в течение двух лет они охраняли границы страны, дежуря на сторожевых постах. В этих молодых людях видели будущую опору государства и предоставляли им немало привилегий, в частности освобождали от повинностей. За хорошую службу и строгое выполнение долга им присуждали венки, а их имена, по решению Народного собрания, высекались на мраморной плите, которую устанавливали на площади.

Но молодежь занималась не только военным делом. В отличие от суровой Спарты, где заботились лишь о воспитании мужества, силы и доблести, в Афинах старались сделать граждан просвещенными людьми. Афиняне любили театр, посещали частные дома, где вели беседы философы и ученые. Часто собирались они на площадях, чтобы участвовать в диспутах. Особенно много слушателей собирали так называемые учителя мудрости — софисты, многие из которых разъезжали по городам и обучали сложнейшему искусству спорить и отыскивать истину. Софисты говорили красноречиво, убедительно, умело ловили своих противников на ошибках. Чаще всего рассуждали о том, каким должен быть гражданин, что нужно делать, чтобы принести пользу родине, что такое счастье отдельного человека и всего государства.

Многие юноши, которые собирались выдвинуться благодаря искусным речам в Народном собрании, шли в обучение к софистам, которые брали с них высокую плату. Нередко тех осуждали за это, говоря, что они торгуют мудростью, но число их учеников не уменьшалось.

Лишь проучившись какое-то время у известного мудреца, молодой афинянин считал свое образование законченным. Теперь у него была возможность обратить на себя внимание блестящим ораторским выступлением или дельным советом. Он мог привести к месту какое-нибудь изречение или стихотворение, поддержать разговор на философскую тему. Перед ним открывалось широкое поле политической и военной деятельности, которая приносила славу и уважение сограждан.

В 472 году афиняне впервые слышат имя Перикла. Правда, известность приходит к нему вместе с чужой славой. В тот год победу на драматических состязаниях одерживает поэт, которого позднее назовут «отцом трагедии». 53-летний Эсхил, участник сражений при Марафоне и Саламине, представляет на суд зрителей трагедию «Персы» — единственное произведение в его творчестве, написанное на исторический сюжет. Эсхил славил эллинов, отстоявших свободу, и противопоставлял им варваров, которые расплачивались за свою надменность и дерзость, за нарушение божественной справедливости. Современники воспринимали трагедию как патриотический гимн. В конце века Аристофан сделает Эсхила действующим лицом комедии «Лягушки» и вложит в его уста слова о том, что в «Персах» он «учил, чтобы граждане наши все горели желаньем врагов побеждать».

«Персы» должны были пробуждать гордость афинян, сознание превосходства демократии над деспотизмом, внушать уверенность в неизбежности поражения тех, кто нарушит порядок, установленный богами.

И при всем том пьеса оставалась трагедией. Эсхил рассказал о победе эллинов, взглянув на нее глазами побежденных. Как заметили исследователи, ликовать над трупами врагов было бы бестактно и кощунственно. В то же время немыслимо, чтобы греки оплакивали павших захватчиков. Эсхил нашел единственную возможность прославить защитников Эллады, не позоря при этом их погибших противников и но навлекая на победителей гнева богов.

Как и его предшественник Фриних в пьесе «Финикиянки», Эсхил перенес место действия в Сузы, одну из персидских столиц. Именно здесь тревожные предчувствия охватывают хор старцев, советников царя. Напряжение нарастает, когда мать Ксеркса рассказывает о зловещих предзнаменованиях, которые ей посланы во сне: Ксеркс запряг в колесницу двух красавиц — Элладу и Азию. Одна послушно склонилась под ярмом, а другая стала вырываться из упряжки и в конце концов сбросила царя. «Кто же они, эти непокорные афиняне?» — спрашивает царица. И в ответ слышит: «Не рабы они у смертных, не подвластны никому».

Но вот приходит вестник. Он рассказывает о гибели персидского флота у Саламина, об отступлении разбитой армии и крушении честолюбивых планов Ксеркса. Сам же царь в разорванной одежде появится в конце трагедии и вместе с хором будет оплакивать свою судьбу. Горе побежденным! И чем безысходней их отчаяние, тем убедительней правота греков, тем величественней их подвиг. Именно так восприняли современники произведение Эсхила, которому присудили первое место среди трагиков, участвовавших в состязаниях 472 года. Впрочем, это было лишь очередное признание его заслуг — популярный драматург уже привык к победам. Но успех с ним делил и тот, кто организовал представление, — хорег. Хорегия считалась одной из наиболее обременительных общественных повинностей (литургий), которые ложились на плечи состоятельных граждан. Хореги набирали певцов и музыкантов, платили им жалованье, обеспечивали маски, костюмы, помещение для репетиций, нанимали учителей для хора. В тщеславном стремлении перещеголять соперника хореги не останавливались перед затратами, так что некоторые из них, как заметил комический поэт, «нарядив певцов в златотканые одежды, сами оставались в рубищах». Такой ценой приобреталась популярность, и цена эта не казалась слишком высокой. Победителя-хорега ожидала награда, имя его высекалось на камне (вместе с именами драматурга и первого архонта), который выставлялся у храма Диониса.

В 476 году подобной чести удостоился Фемистокл, подготовивший «Финикиянок» Фриниха. Уже тогда, говорит Плутарх, состязание хорегов было предметом честолюбивого соревнования. Но Фемистокл в ту пору уже находился в зените славы. Человек, поставивший «Персов» Эсхила, делал к ней лишь первый шаг.

В 472 году хорегию выполнял Перикл, сын Ксантиппа, из Холарга.

***

Имя произнесено.

О чем оно говорит рядовому афинянину?

Что его обладатель щедр и честно выполняет обязанности перед государством? Похвально, но не больше. Что он сын победителя при Микале? Вызывает доверие, но это доверие в кредит. Оправдает ли он его?

Перикл появляется на политической арене в 469–467 годах. Ему еще нет тридцати. Он пока не в силах четко сформулировать свою программу, как это сделал Фемистокл. Но он убежден: величие и процветание Афин — в их демократическом устройстве. Только оно способно обеспечить порядок и внутренний мир.

Потомок Алкмеонидов решительно встает на сторону демоса.

Потому ли, что таковы традиции рода? Или из честолюбия, толкавшего его на соперничество с вождем аристократии Кимоном (с отцом которого, Мильтиадом, враждовал и его отец — Ксантипп)? А может быть, Перикл и в самом деле уверовал, что благополучие свободного, полноправного демоса и есть источник могущества всего государства, то есть, выражаясь современным языком, уловил объективную потребность своей эпохи?

Так или иначе, Перикл начинает действовать. Его уже знают, как воина, участвовавшего в войне с персами. Теперь его видят на трибуне в Народном собрании, где он выступает против Кимона. Нет, он не бросается в бой очертя голову. Перикл движется к цели осторожно, избегая риска, соразмеряя силы, учитывая всеобщее настроение. А оно пока в пользу популярного полководца.

Кимон старше Перикла. Он отличился еще во времена Саламина. Именно он первым подал пример согражданам, когда Фемистокл предложил посадить Элладу на корабли: вместе с друзьями Кимон направился к Акрополю с уздечкой в руках, посвятил ее богине, взял взамен один из щитов и двинулся к морю, тем самым дав понять, что отечество нуждается не в коннице, а во флоте.

Он разгромил пиратов Скироса, подавил восстание союзников, очистил от персов берега Фракии, Геллеспонта, Боспора, нанес им двойное поражение — на суше и на море — при Евримедонте. Его призванием была война, даже став вождем партии аристократов, он оставался простым воином. Храбрый, открытый, прямой, веселый и общительный, Кимон снискал симпатии всего демоса. Особенно подкупала его щедрость. Ежедневно в его доме готовился обед, предназначенный для всякого, кто зайдет к Кимону. Он даже снял ограду вокруг своих полей и садов, чтобы каждый афинянин мог пользоваться их плодами.

Проводя время в пирах, в обществе гетер, Кимон мало интересовался науками и искусством, что не мешало ему заботиться об украшении Афин. Аристократ по происхождению, он, однако, вряд ли думал о реставрации старых порядков. Преклоняясь перед спартанским устройством, он противился реформам, слишком расширявшим права народа, и пытался задержать развитие демократии. «Мир с греками, война с персами» — к этому сводилась его внешнеполитическая программа. Своим сыновьям он демонстративно дал имена, связанные с названиями эллинских государств, — Лакедемон, Элей, Фессал.

Не искушенный в ораторском искусстве, малообразованный, по-солдатски прямолинейный, Кимон меньше всего годился на роль вождя и политика. Он честно делал то, что считал необходимым в данный момент. А конечные результаты оказывались прямо противоположны его стремлениям.

Борясь с персами, Кимон мечтал сплотить воедино всех греков. Но именно победы афинян укрепили их гегемонию и обострили отношения со Спартой, которая опасалась возвышения соперника.

Членов Делосского союза Кимон освободил от обязанности поставлять корабли и воинские отряды, заменив их денежными взносами. В итоге эксплуатация союзников возросла, недовольство среди эллинов усилилось. И Кимону первому же пришлось усмирять тех, кто пытался освободиться из-под власти Афин.

Что мог противопоставить ему Перикл?

Славу? Здесь Кимон не знал себе равных.

Богатство? Увы, Перикл был куда менее состоятелен.

Симпатии народа? Но глава аристократов привлекал своей простотой и доступностью гораздо больше, чем замкнутый и по натуре отнюдь не демократичный Перикл.

Оставалось одно — критиковать политику соперника, обыгрывать его слабости, подмечать ошибки — словом, исподволь, постепенно подрывать его влияние и авторитет.

В 465 году, покорив восставший Фасос, Кимон не развил успеха и не вторгся в Македонию. Его обвинили в том, что он подкуплен македонским царем. В числе обвинителей был Перикл. Правда, выступал он довольно сдержанно и не выказывал особой враждебности. Кимона оправдали, и Перикл мог убедиться, что положение противника достаточно прочно. Но тень уже была брошена.

Следующая оплошность Кимона становится роковой.

Невероятной силы землетрясение обрушилось на лакедемонян, погубив несколько тысяч граждан. Воспользовавшись моментом, поднялись илоты, к которым присоединились мессенцы. Спартанцы растерялись: они оказались не в состоянии справиться с врагами. Они готовы принять любую помощь, не считаясь с унижением. Их посол торопится в Афины. Бледный, в пурпурном плаще, он садится у жертвенника и молит о спасении.

Народное собрание бурлит. Демократы — за то, чтобы оставить Спарту на произвол судьбы — от этого Афины только выиграют. Кимон и его сторонники протестуют: все мы прежде всего эллины, и нельзя, чтобы Эллада охромела на одну ногу.

С 4 тысячами гоплитов Кимон отправился в Пелопоннес. Но военные действия затянулись. Оправившись от испуга, спартанцы заподозрили афинян, что они сочувствуют восставшим, и потребовали удаления афинского отряда.

Демократы получают в руки великолепный козырь против Кимона. Вот виновник унижения Афин! И он еще смеет восторгаться спартанскими порядками и нравами! Разве это не равносильно измене? Партия, после падения Фемистокла державшаяся в тени, вновь начинает задавать тон в экклесии. Демос убеждается в том, что дружеские отношения со Спартой невозможны. Клятва в вечном союзе для борьбы с варварами становится пустым звуком. Отныне в Спарте, а не в державе Ахеменидов видят главную угрозу.

В 461 году Кимона, победителя персов, полководца, не знавшего поражений, подвергают остракизму.

ПУТЬ К ВЕРШИНЕ

Демократы торжествовали.

Ничто, казалось, больше но мешало им устанавливать те порядки, о которых они мечтали.

«Гражданский мир», длившийся два десятка лет, кончился. Аристократия оказалась с глазу на глаз с демосом. И силы были явно не равны.

Настроение афинского общества изменилось. Еще совсем недавно никто не вспоминал о распрях — весь народ объединяло общее стремление отразить натиск внешних врагов и спасти отечество. И вождь аристократов Кимон, возглавлявший государство, при всем своем лаконофильстве оставался прежде всего афинским патриотом. Если бы в ту пору пришлось воевать со Спартой, то, вероятно, многие из знати сражались бы столь же достойно, как и их политические соперники.

Правда, защищали бы они уже не те Афины, за которые отдавали жизнь их предки. Прежние привилегии старинных родов давно были отменены. Почти все должности в государстве — по крайней мере, теоретически — могли занимать бедняки, простолюдины.

Но слава древних родов не исчезала. Богатство и знатность вызывали зависть и уважение. Демос долгое время не мог расстаться с мыслью, что только «лучшим и славнейшим» доступна государственная мудрость и что лишь они являются хранителями добродетели, завещанной предками. Как и раньше, «благородные» входили в правительство. Их избирали архонтами, а затем, сложив полномочия, они пополняли ряды Ареопага. И покуда он имел право наложить вето на любое решение демоса, знать примирялась с господством «черни».

В 461 году все изменилось. Едва заметная трещина превратилась в пропасть. Изгнание Кимона лишило аристократию вождя. Оставалось разрушить ее последний бастион. И демократы пошли на штурм.

«После мидийских войн государство оставалось под главенством Ареопага, хотя и клонилось понемногу к упадку. Когда же сила народа стала возрастать, простатом (патроном, опекуном) его сделался Эфиальт, сын Софонида, пользовавшийся репутацией человека неподкупного и справедливого в государственных делах. Он-то и стал нападать на этот совет» (Аристотель).

— Ареопаг — хранитель традиционных нравственных устоев? Носитель гражданской морали? Но это же смешно и нелепо! Поглядите-ка на этих ханжей и лицемеров, которым, кроме имени, и гордиться-то нечем. Разве хоть один из них прожил незапятнанную, достойную служить примером жизнь? Вот этот спекулировал хлебом; тот устраивал пьяные пирушки и пил вино, не разбавленное водой; а того разве не видят постоянно в обществе продажных женщин?

По очереди, одного за другим Эфиальт обвинял ареопагитов в аморальности и бесчестных поступках. Авторитет Ареопага пал быстрее, чем его защитники успели придумать оправдательные аргументы. А судьба Кимона убедила аристократов в том, что они уже не в состоянии вести демос за собой.

Устранив многих ареопагитов, Эфиальт отнюдь не собирался вливать в старые мехи новое вино. Он не искал новых, более достойных кандидатов, а попросту отнял у верховного органа почти все его права. Отныне Ареопаг занимался лишь уголовными делами — о поджогах, предумышленных убийствах, кровной мести, — да и то потому, что рассмотрение их связано было с некоторыми религиозными предписаниями и обрядами.

Высшим органом власти становилось теперь Народное собрание — экклесия, в которой могли участвовать все граждане, достигшие 20 лет. Решения экклесии не подлежали контролю и утверждению. Народ официально объявлялся высшим законодателем и исполнителем своей воли.

В промежутках между созывами экклесии, подготавливая дела к очередным заседаниям и контролируя деятельность должностных лиц, непрерывно функционировал своеобразный президиум Народного собрания — Совет пятисот, правительство Афинского государства.

Большинство судебных дел перешло к народному суду — гелиее, в которой участвовало 6 тысяч граждан не моложе 30 лет. Настоящее правосудие, полагали афиняне, возможно только в том случае, если граждане будут сами судить себя. И чем больше судей, тем объективней и правильней окажутся их решения. Вступая в должность, присяжные (гелиасты) приносили клятву:

«Я буду голосовать в соответствии с законами и постановлениями афинского народа и Совета пятисот. Когда закон будет нем, я подам свой голос в согласии со своей совестью, без пристрастия и ненависти. Я не одобрю ни тиранию, ни олигархию. Я не буду слушать тех, кто говорит против афинской демократии. Я не допущу отмены долгов, передела земли и домов афинян. Тех, кто находится в городе, я не изгоню вопреки законам и декретам. Я сам так не сделаю и не позволю так поступать другим. Как судья я не возьму подарки ни сам, ни через третье лицо. Никто не примет их от моего имени. С одинаковым вниманием я выслушаю обвиняемого и обвинителя и буду решать по существу дела. Клянусь в том Зевсом, Аполлоном и Деметрой! Если сдержу клятву — пусть будет мне благо, если же нет — да погибну я сам и мои потомки!»

Эфиальт строил обширные планы, заглядывая далеко вперед. Народное собрание одобрило его реформу, но мало кто задумывался над ее последствиями. Об этом не раз говорили между собой Эфиальт и Перикл.

— Ты сделал народ господином, Эфиальт. А сможет ли он быть таким, каким следует?

— Я не понимаю тебя, Перикл. Хозяин сам решает, каким ему быть. Я дал демосу полную свободу. Не пойдет же она во вред ему!

— Да, если у него всегда хватит ума, спокойствия и трезвости. А ведь ты наливаешь гражданам неразбавленное вино свободы, которое легко пьянит и выводит из себя.

— Ты боишься народа, Перикл? Или в тебе говорит кровь твоих заносчивых предков?

— Да, мой род знатен и богат, но он никогда не изменял демосу. Даже в изгнании мой отец не принял дружбы аристократов. Но народ, предоставленный самому себе?.. Не знаю, не знаю. Настроения его переменчивы, он обидчив, как ребенок, и слишком заботится о своем желудке.

— А ты хочешь, чтобы он повсюду кричал о славе предков и подвигах героев Марафона и Саламина? Хватит с нас хвалебных песнопений. Пора подумать и о кошельке. Ты мечтаешь, чтобы люди стали добродетельными? Накорми их сначала, позволь им не думать о завтрашнем дне. Процветание Афин — вот что принесет им настоящую славу. Вот что сильнее всего ударит по нашим соперникам.

— Процветание?.. Когда в казне вечно не хватает денег, когда толпы бездельников шатаются по улицам и не желают трудиться только потому, что считают труд постыдным занятием для свободного гражданина? Погляди, сколько людей толчется в городе! Они пришли из окрестных деревень, разоренных войной, и не хотят больше поливать потом свои жалкие наделы. Они вечно недовольны, озлоблены, а злость — неважный союзник в делах.

— Я думал об этом, Перикл. Безделье развращает, ты прав. Но ведь мы как будто нашли им занятие. Разве не будут они заседать в судах и выполнять обязанности, достойные истинных афинян?

— Голодные?

— Отчего же? Или народ не властен над казной? Я думаю, каждому, кто получает судейский посох, следует оплачивать его труд.

— И много же ты дашь?

— Хотя бы по два обола в день.

— Но тогда членам Совета пятисот надо платить, по крайней мере, по драхме?

— Несомненно. Это составит всего тридцать талантов в год. Неужто тебя смущает столь скромная сумма? Разве не хватит нам денег от наших союзников?

— О, разумеется, их взнос во много раз больше. Но союзники не вечны. Значит, опять содержать флот, подавлять заговоры, усмирять недовольных!

— Помни, Перикл: Афины спасли Элладу от варваров, и нет такой платы, которая оказалась бы чересчур великой. Да, война близится к концу. И только мы, афиняне, способны достойно завершить ее. Мы защищаем двести государств на суше и на море и вправе требовать покорности от них. Мятежи? Их можно ожидать всегда и всюду, где пощадили аристократов.

— Как странно… Ведь именно Аристид создавал наш морской союз и устанавливал размеры дани. А Кимон наводил порядок на островах, подчиняя их нашей воле.

— Тебе предстоит заниматься тем же, Перикл. И покуда существует Спарта, взоры каждого аристократа будут обращаться к ней. Значит, повсюду мы должны охранять демократию, а если надо, свергать правителей и устанавливать свою власть, лишь бы сохранить единое целое.

«Афиняне знают, что если в государствах силу будут иметь богатые и благородные, то в Афинах власть очень недолго будет оставаться в руках народа. Поэтому они лишают благородных гражданской чести, отнимают имущество, изгоняют их из своих владений и убивают, а простых поддерживают. …В государствах, где происходит смута, афиняне принимают сторону худших. Они это делают сознательно, потому что если бы принимали сторону лучших, то вступались бы не за своих единомышленников; ведь ни в одном государстве лучшие люди не сочувствуют демократии; наоборот, ей сочувствуют в каждом государстве худшие. Конечно, подобный подобному всегда друг».

Так писал около 425 года до н. э. неизвестный автор трактата «Государственное устройство афинян», не скрывавший неприязни к демократическим Афинам. Но и ему уже было ясно, что знать демократических полисов ходом истории неизбежно превращалась в «пятую колонну», ожидая малейших осложнений или беспорядков, чтобы произвести олигархический переворот и принять сторону спартанцев. Так же как демократы, аристократы чувствовали себя единым целым. Патриотические интересы отступали перед классовыми, как сказали бы сегодня. Автор трактата красноречиво признается:

«Если бы афиняне жили на острове, они освободились бы от опасности, что когда-нибудь их государство предаст кучка людей, что когда-нибудь будут открыты ворота и ворвутся враги… Ведь теперь, если бы подняли восстание, то восстали в расчете на врагов, которые могут прийти на помощь по суше».

Во времена демократа Фемистокла и аристократа Кимона общие интересы обеих партий во внешней политике совпадали. Военные успехи должны были не только обезопасить Афины, но и улучшить материальное положение демоса. Но после 20-летних войн число обедневших граждан возросло. И они требовали, чтобы государство — ИХ государство — позаботилось о них. Если демократия предоставила всем свободным равные права, пусть она обеспечит и достойное существование! Эфиальт вовремя понял претензии демоса и попытался их удовлетворить. Но не успел.

Его убили в собственном доме.

Трудно представить более бессмысленное преступление. К чему могло оно привести? К испугу и отказу от дальнейших реформ? Единичное убийство вряд ли устрашило бы народ, едва почувствовавший вкус власти. Чтобы обезглавить демократическую партию, следовало еще устранить Перикла и его сторонников. К такому планомерному террору аристократия не была готова. Кровь Эфиальта освятила его политику и вызвала лишь негодование против злоумышленников, покушающихся на вождей демоса.

Быть может, хотели скомпрометировать Перикла? Недаром по городу поползли слухи, будто он сам, завидуя популярности своего единомышленника, столь коварно расправился с ним. Но в эту клевету мало кто верил.

Итак, Перикл остался один. Один во главе партии. Один наедине с соперниками. Человек, боявшийся народа, сделался его руководителем.

«В молодости Перикл очень боялся народа: собою он казался похожим на тирана Писистрата. А так как он владел богатством, происходил из знатного рода, имел влиятельных друзей, то он опасался остракизма и потому не занимался общественными делами, но в походах был храбр и искал опасностей. Когда же Аристид умер, Фемистокл был в изгнании, а Кимона походы удерживали большей частью вне Эллады, тогда Перикл с жаром принялся за политическую деятельность. Он стал на сторону демократии и бедных, а не на сторону богатых и аристократов — вопреки своим природным наклонностям, совершенно не демократическим. По-видимому, он боялся, как бы его не заподозрили в стремлении к тирании, а кроме того, видел, что Кимон стоит на стороне аристократов и чрезвычайно любим ими. Поэтому он и заручился расположением народа, чтобы обеспечить себе безопасность и приобрести силу для борьбы с Кимоном» (Плутарх).

Расположение народа! Его надо было покупать ежедневно, уступая, заискивая, доказывая свою преданность. Перикл завидовал Аристиду, ни в чем не изменявшему себе и всегда остававшемуся самим собой. Он восхищался Фемистоклом, темперамент и решительность которого покоряли демос, заставляя забывать о нуждах и страхах, казавшихся ничтожными. Но это были великие государственные мужи. А он? Всего лишь начинающий 35-летний политик, хоть и признанный народным вождем (демагогом), но еще не добившийся ни власти, ни славы! Надо спешить. Но торопливость не по душе осторожному Периклу! Он не рвется на ораторскую трибуну, чтобы потрясать воображение фантастическими планами. Он не фамильярничает с толпой и не веселит ее скабрезными шутками. Он вовсе не пытается изобразить себя простаком или бесшабашным кутилой, как это делал Кимон, окружавший себя преданными собутыльниками, повсюду трезвонившими о неслыханной доброте и щедрости своего патрона.