Откровения палача с Лубянки. Кровавые тайны 1937 года

– Интересно, – задумчиво произнес нарком и после нескольких минут размышлений сообщил мне свое решение: – Будешь ты офицером Красной Армии с Дальнего Востока. Где служил – это попозже определишь. Неделю назад тебя перевели в Москву, в распоряжение наркомата. Теперь жилье. Оформим тебе комнату в коммуналке. Сосед – наш негласный сотрудник, он тебе поможет в городе освоиться и «легенду» отточить. В ближайшие дни тебя переаттестуют – у нас другие звания. А через неделю начнешь служить у Блохина. Все остальные вопросы решишь в рабочем порядке. Все, свободен.

Дела московские

Через час после встречи с наркомом я сидел в кабинете у «соседа по коммуналке» – офицера военной контрразведки Волкова Михаила и внимательно слушал его инструктаж.

– Часть, где ты служил до перевода в Москву, я к завтрашнему дню тебе подберу. Служить будешь в пехоте. У кавалеристов своя специфика, можешь на мелочах проколоться…

– Так на заставе… – возразил я.

– На лошади ездил, – прервал собеседник. – Все равно этого мало, чтобы на равных общаться с бывшими кавалеристами. Лучше подумай, какое военное училище в Саратове окончил. Понятно, что твое пограничное не подходит. После окончания училища тебя сразу на Дальний Восток отправили. Специфику службы ты лучше меня знаешь. В смысле зимой холодно, летом жарко. Много китайцев и мало женщин, – пошутил он и добавил серьезно: – Вот поэтому и не женился.

– А там их действительно мало? – искренне удивился я. – У нас-то на погранзаставах понятно. А по соседству раньше корейцы жили, русских почти не было.

– Да, край малонаселенный. Гражданского населения очень мало. Когда там начали части и соединения Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии размещать, то возникла серьезная проблема. Холостые офицеры не могли семьи создать. Так что этот пункт твоей биографии вопросов не вызывает. Осталось только решить жилищную проблему.

– Так мне комнату… – начал я.

– Не в том смысле. Жилье есть, правда, казенное. Стол, стул, кровать – все с инвентарными номерами. Когда будут выселять, все это нужно будет сдать. Этот порядок одинаков для обоих наркоматов – внутренних дел и обороны. С посудой и продуктами помогу. Клава – это моя супруга, покажет, что в каких магазинах можно будет купить. Бытовые вопросы обсудили. Теперь о задании. Для начала тебе нужно Москву изучить. Научиться пользоваться метро и наземным транспортом. В городе не теряться. Ведь тебе нужно будет с подозреваемыми общаться не только на рабочем месте, но и во время отдыха. Это у вас на заставе все круглые сутки как на ладони. А в Москве человек после окончания работы может пойти в ресторан, где будет пьянствовать с иностранцами, или на конспиративную квартиру, где с другими троцкистами будет обсуждать планы свержения советской власти. И если будет необходимо, то самому пить вместе с ними или поддакивать врагам народа. Тебе нужно втереться к ним в доверие. Ты должен стать для них своим человеком, которому можно доверять. Без этого мы не сможем узнать об их коварных планах и ликвидировать противников советской власти.

Неделя пролетела быстро. Днем я гулял по столице, а по вечерам изучал подготовленные Волковым материалы и слушал его рассказы об особенностях армейской службы. Разумеется, этого было мало для «превращения» меня в настоящего офицера Красной Армии – я бы прокололся во время беседы с военным чекистом, но мои будущие сослуживцы в последние лет десять не служили в РККА, и поэтому вероятность моего провала была минимальной. Единственное, что смущало меня, – Блохин знал о моем прошлом и поэтому мог догадаться, что меня прислали следить за ним. И как он среагирует на появление «стукача» – предсказать невозможно.

Знакомство с Блохиным

Кадровик сначала отвел меня в 1-й спецотдел (оперативный учет, регистрация и статистика. – Прим. ред.), где я был представлен своему официальному начальнику и сотрудникам подразделения, а потом – к Блохину. Обычно рядовые сотрудники самостоятельно знакомились с руководством и коллегами по службе, но, учитывая непосредственное участие в моем назначении самого наркома, традиция была нарушена. Другая причина уважения со стороны кадрового отдела – молниеносно проведенная переаттестация. Из лейтенанта пограничника за несколько дней я превратился в лейтенанта госбезопасности. На складе я получил новую форму, а в отделе кадров мне вручили служебное удостоверение сотрудника центрального аппарата НКВД СССР.

Следуя рекомендации Берии, я «забыл» о своей службе на границе и придерживался вымышленной биографии о службе в пехотных частях Красной Армии, которые дислоцировались на Дальнем Востоке, но в непосредственных боях с японцами не участвовали. Не знаю, верили или нет коллеги в мою «легенду», но никто не пытался меня «разоблачить». Слухи о том, что прислан в отдел самим Берией, заставляли их относиться ко мне настороженно.

Блохин встретил меня настороженно. Через много лет я узнал, что недели за две до моего назначения Берия хотел арестовать коменданта, подготовил необходимые документы и пошел на доклад к товарищу Сталину. Последний внимательно изучил бумаги и вызвал к себе начальника отдела охраны руководства партии и правительства Власика.

– У вас есть претензии к коменданту НКВД СССР товарищу Блохину? – спросил руководитель страны у него.

– Никак нет, – по-военному четко ответил Власик. – Прекрасно справляется с возложенными на него обязанностями.

– И у меня нет к товарищу Блохину претензий, – внимательно глядя в глаза Берии, тихо и четко проговаривая каждое слово, произнес Сталин.

Вернувшийся в наркомат Берия вызвал к себе Блохина и продемонстрировал имеющийся на коменданта компромат. Затем спрятал папку в сейф со словами:

– Можете пока работать, но помните, что за вами много грехов накопилось и однажды вы за них ответите…

До декабря 1945 года (до этого времени Берия был наркомом внутренних дел) Блохин постоянно помнил о «дамокловом мече», который хранился в сейфе у Берии, и отомстил ему за годы постоянного страха. Когда в июне 1953 года Берию арестовали, а затем началось следствие, то Блохин охотно давал показания против своего бывшего начальника. Я не знаю, что именно сообщил комендант, но в конечном итоге Берию расстреляли, а Блохин умер дома от инфаркта в феврале 1955 года в возрасте шестидесяти лет.

Во время первой нашей встречи Блохин попросил меня рассказать о себе. Позднее я понял, что это была своеобразная проверка. Он заранее изучил мою анкету в личном деле и теперь хотел сравнить мой рассказ с тем, что было написано в том документе. Я честно рассказал о своем детстве, учебе в погранучилище, службе на Дальнем Востоке и о бегстве офицера НКВД. Фамилию и должность Люшкова я специально не называл. Затем двумя-тремя фразами о том, как находился под следствием и отпущен на свободу за отсутствием состава преступлений. Собеседник, молча слушая мой рассказ, лишь изредка кивал головой. Когда я закончил свой монолог, Блохин задумчиво произнес:

– Из огня да в полымя! У нас, правда, не граница, но врагов тоже хватает. Что же вам поручить?

– Готов выполнить любое задание! – четко произнес я.

– Даже человека застрелить сможете? – вопросительно и насмешливо произнес комендант, желая охладить мое желание выслужиться любой ценой. – Если он перед вами на коленях со связанными руками и молит вас о пощаде? Целует ваши сапоги? А вы знаете, что у него четверо малолетних детей. Сможете вы выстрелить в него? – резко спросил он и приказал: – Отвечайте быстрее! Ну, сможете?

– Наверно… да… – растерянно ответил я.

Во время службы на границе мне приходилось участвовать в перестрелках с нарушителями. Несколько бандитов мы застрелили. Чья пуля, моя или кого-то еще из наряда, оборвала жизнь незваного гостя – об этом мы не думали. На войне как на войне – убиваешь ты или тебя. Когда возвращаешься на заставу – понимаешь, что мог погибнуть. В первый раз это страшно, а потом привыкаешь. А после нахождения в камере на Лубянке я утратил боязнь смерти.

– Уверен? Отвечай честно! Уверен? – глядя мне в глаза, словно выстрелил, произнес комендант. Я испугался. Его взгляд был, как у тигра – немигающий и равнодушный, – как у хозяина тайги. Через три дня после начала службы на заставе я повстречал на тропе тигра. Мне повезло – животное было сыто и настроено миролюбиво. Мгновения, которые мне показались вечностью, мы стояли и с любопытством изучали друг друга. Наконец гигантская кошка удовлетворила свое любопытство и исчезла в зарослях. Когда я рассказал на заставе об этой встрече, то старшина уважительно произнес: «Это с тобой Мишка познакомился. У него здесь охотничьи угодья, которые он охраняет от других тигров».

– Не знаю, – честно признался я.

– Верю, – вынес свой вердикт Блохин. – Если бы сказал да, то сразу же отправили к психиатру. Не может человек с такой биографией расстреливать безоружных. А мне не нужны вооруженные психи, которые могут и меня застрелить. В порыве выполнения служебных обязанностей.

– А что, такое бывало? – осторожно поинтересовался я.

– Да, – сразу сникнув, признался Блохин, поспешив добавить: – В меня никто не стрелял, но твоего предшественника едва не расстреляли вместе с «врагами народа». Сотрудник увлекся…

– А он… – Теперь я понял смысл фразы, которой встретил меня комендант. Если выжил в камере смертников, то могу получить пулю от палача.

– Кто? Если стрелявший – продолжает служить. А тот, в кого стреляли, больше не участвует в казнях. Перекладывает бумажки в 12-м отделении 1-го спецотдела – вы с ним познакомитесь попозже, когда тот тебя в курс дела будет вводить. Чтобы такого больше не происходило – случайно никого не застрелили, было решено, чтобы оформляющий акты об исполнении смертных приговоров сотрудник служил вместе со стрелками. Тогда они точно не перепутают и не застрелят своего, – буднично объяснил собеседник. – Вот вы и будете проходить по штату 1-го спецотдела, а служить в 5-м отделении комендатуры Административно-хозяйственного управления НКВД. О вашем прошлом – службе на границе – никто, кроме меня, знать не должен. Ребята здесь скромные, привыкли держать язык за зубами и не задавать лишних вопросов, поэтому не будут пытаться узнать подробности вашей службы в Красной Армии. Они и сами привыкли оставаться «в тени» – все оформлены «сотрудниками по особым поручениям». А о том, чтобы им и вам сотрудники других отделов и управлений не задавали лишних вопросов, – это уже моя забота. Как говорится, враг не дремлет. А одна из обязанностей комендатуры – обеспечение режима секретности. Понятно?

– Так точно! – бодро отрапортовал я.

– Это хорошо, что вы все быстро схватываете. Мне как раз и был нужен такой толковый сотрудник, – искренне обрадовался Блохин, а затем пожаловался на своих подчиненных из 5-го отделения: – Исполнители они хорошие, но безынициативные. Каждое задание им приходится очень долго и подробно объяснять. Требовать от них правильно оформлять акты – это быстрее самому все написать. Пишут они с множеством грамматических ошибок, почерк – у курицы лучше[10], фамилии путают, могут кого-нибудь забыть вписать… На них постоянно начальник 1-го спецотдела жалуется. А когда прислал своего подчиненного, его по ошибке чуть не застрелили. А все из-за чего – человек чужой. В домино или в шашки с ними в гараже наркомата не играл, на политзанятиях не был. Вот и не запомнили они его. Редко он здесь появлялся. А вы с ними постоянно будете – не только днем, но и ночью.

Увидев на моем лице удивление, Блохин объяснил:

– Расстреливают обычно по ночам. А днем вы будете все документы оформлять и в политзанятиях участвовать. Было мне недавно указание усилить воспитательную работу среди сотрудников 5-го отделения. Чтобы они в свою очередь занялись теми, кого расстреливают. А то жертвы перед смертью выкрикивают различные лозунги и клянутся в верности народу, партии и лично товарищу Сталину. Неправильно это. Раньше нужно было думать об этом, еще до того, как занялись антисоветской деятельностью и стали выполнять задания Троцкого и иностранных разведок! Так что занятия теперь будут проходить часто. А вам нужно в партию вступать. Причем срочно. У нас беспартийные не служат!

– На заста… – Я резко замолк, сообразив, что начал говорить лишнее. – Виноват, во время службы в Красной Армии был кандидатом в члены ВКП(б), но… – Я снова умолк, не зная как продолжить.

– Во-первых, чтобы я больше никогда ничего не слышал о вашей службе в погранвойсках и нахождении под следствием, – резко оборвал меня комендант. – Забудьте об этом периоде вашей жизни. Во-вторых, ваш кандидатский стаж восстановлен. И вы сможете вступить в партию. Сегодня к вам подойдет секретарь парткома управления, и вы с ним решите этот вопрос. Все, что нужно, он знает. Ясно. В-третьих, мой дружеский совет: во время политзанятий не показывайте, что вы самый умный. Что это так, я и сам прекрасно знаю, а остальным этого знать не нужно. Люди завистливые и склочные существа. Будьте как все – конспектируйте выступления лектора. Вопросов не задавайте. Сами поймете, как нужно правильно вести себя. А учитывая ваше желание участвовать в общественной жизни управления, хотите, назначу вас редактором стенгазеты управления?

– Да, – торопливо согласился я, словно боялся, что Блохин передумает. Еще в училище я обнаружил в себе тягу к рисованию. Правда, я рисовал не лучше Остапа Бендера, но моих скромных талантов хватало для оформления стенгазет и «красных уголков».

– Вот там и будете демонстрировать свои знания и навыки, а на политзанятиях в отделении не высовывайтесь. Будьте как все. Понятно? – поинтересовался Блохин.

Исполнители смертных приговоров

Примерно три раза в неделю у нас проходили политзанятия. По форме и содержанию они ничем не отличались от тех, что были у нас на заставе. Хотя на границе их вел политкомиссар и рассказывал много интересного о событиях в стране и в мире, а в отделе – партгрупорг лейтенант госбезопасности Шигалев Иван. Скажу честно, скучно было на этих мероприятиях в ленинской комнате. Может, из-за того, что я и сам газеты читал регулярно и лучше лектора знал о текущей ситуации в стране, или из-за разницы в образовании – у меня военное училище, а у него – «два класса и коридор церковно-приходской школы».

Сложно сказать, как оценивали уровень политзанятий непосредственные исполнители смертных приговоров. Обычно вопросов не задавали, лишь просили, чтобы лектор диктовал медленнее, так как они не успевают записывать. Закончив писать, они закрывали тетради, чтобы открыть их в начале следующего занятия. Я был уверен, что через пару часов после окончания занятия они забывали почти все, что слышали.

Через несколько месяцев общения с ними я обнаружил, что все они довольны своим служебным положением и тем, чем им приходится заниматься. У каждого за плечами незаконченное начальное образование и крестьянское желание выслужиться перед начальством своим ударным трудом. И патологическое отвращение к любым формам учебы и саморазвития. Для меня, выросшего в семье, где отец с раннего детства приучил нас к чтению, все это выглядело непривычно. Как и то, что, живя в Москве, можно не посещать музеи и театры. Правда, удавалось культурно отдохнуть нечасто. Поэтому каждое посещение «храма культуры» было для меня праздником. Однажды я предложил Блохину организовать культпоход для сотрудников в театр, на что комендант посоветовал мне не высовываться, а стрелков отправить в ресторан. Так что общался я со стрелками исключительно только на службе. На свои дни рождения они меня не приглашали, да я и не стремился попасть на такие мероприятия. Во внерабочее время общался я только с Блохиным. И не только из-за задания Берии, но просто из-за того, что с комендантом можно было говорить на разные темы. В силу своего служебного положения он был посвящен во множество тайн Лубянки, которыми он иногда делился со мною.

Помню, еще в первые месяцы службы на Лубянке меня раздражал резкий и сильный запах одеколона, перемешанного с водкой. Сразу вспоминались пьяные и сытые нэпманы, которые вечерами возвращались домой после посиделок в ресторанах. С какой злобой и ненавистью смотрели мы, голодные и полураздетые ребятишки, на этих буржуев. Палачи напоминали мне тех орловских торговцев. Такие же самодовольные, самоуверенные и тупые. Это сейчас пользование парфюмерией – общепринятая практика, а тогда одеколон использовали только в праздники или после посещения парикмахерской.

Причину постоянного амбре я понял после первого участия в процедуре расстрела. Закончив свое дело и расписавшись в подготовленном мною акте, палачи вышли в коридор, где их ждали два ведра – одно с водкой, а другое – с одеколоном. Они спокойно умылись до пояса одеколоном, а потом, по очереди зачерпывая железной кружкой, выпили грамм по двести водки. Видя мое удивленное лицо, один из стрелков – Магго Петр – объяснил просто:

– Одеколон – чтобы мертвецами не пахло, а то идешь по улице, и все собаки от тебя шарахаются. А водка – для расслабления. Без этого никак нельзя. Иначе покойники по ночам являться будут.

– Это точно, – согласился внимательно наблюдавший за мной весь период казни Блохин. – Петр у нас «стахановец» как по количеству расстрелянных «контриков», так и выпитой водке… – Было непонятно – шутит или серьезно говорит комендант.

– И благодарностей тоже больше всех получает, – с завистью в голосе заметил Шигалев Василий – брат Ивана. Оба Шигалевых пытались любой ценой выдвинуться, но преуспел только Иван, когда занял пост партгрупорга.

– Плохо закончит он, – философски заметил Блохин, не обращая внимания на слова Василия, – сопьется. Как говорится, сгорит на работе. – И снова было непонятно, шутит Блохин или нет.

– А где здесь он сгореть может? – удивился Василий. – Если только горящий окурок в ведро с водкой кинет. Так кто ему позволит народное добро разбазаривать…

– Это уже вредительством пахнет, – равнодушно произнес Блохин.

Присутствующие громко загоготали. Смех смехом, а Магго Петр перед войной на самом деле «сгорел» – во время приступа «белой горячки» застрелился из служебного оружия. После этого случая стрелкам запретили носить во внеслужебное время оружие, чтобы больше никто не пустил пулю в голову. Не знаю, как смогли скрыть от начальства факт самоубийства Магго, но его вдова до 1955 года получала за него пенсию. Об этом мне потом Блохин рассказал, как и то, что это был не единственный случай самоубийства палача.

Другой стрелок – Зотов Иван – повесился после трех суток непрерывного запоя. Накануне он похоронил супругу. Начал пить на поминках, а когда все разошлись – продолжил в одиночестве. В какой-то момент, когда на кухне никого не было, срезал бельевую веревку, сделал петлю и вдел в нее голову. Детей у них не было. Пенсию по потере кормильца оформлять не потребовалось.

Зотов был неприметным человечком невысокого роста, с тихим голосом и вечно печальным лицом. Его супруга лежала дома парализованной, и он спешил поскорее после службы к ней. На работе он почти не пил, зато больше всех обливался одеколоном. Нам было искренне жаль этого человека, но мы почти ничем не могли ему помочь. Блохин никогда не посылал его в командировки в другие города.

Зато Петра Магго я помню хорошо. Он своим внешним видом – очки в металлической оправе, аккуратная бородка и усы – очень напоминал мне Андрея Петровича, моего школьного учителя. Такой же тихий голос, неторопливая речь, природная интеллигентность – увидишь такого на улице и подумаешь: интеллигент или из «бывших». Вот только взгляд стальной и отрешенный, словно у мертвеца. Даже сильно выпив, он не буянил и песен не распевал, лишь жаловался иногда, что водка на него не действует.

Уже после смерти Сталина Блохин признался мне, что всегда считал Магго патологическим убийцей.

– Знаешь, сколько твой «интеллигент» народу перестрелял? Больше всех остальных. Ты не смотри на то, что он пенсне носил и как простой бухгалтер одевался. Нравилось ему, что люди его без опаски воспринимали. Образование у него было, что и у остальных, – начальное. Это мы с тобой институты заканчивали и к знаниям тянулись. Поэтому я тебя и на писарскую работу пристроил, а не вручил наган. Ты единственный, с кем можно было поговорить. Вот и не ошибся. Далеко ты пошел. А Магго – он до революции батраком был. Когда началась Гражданская война, то попал в спецотряд ВЧК – участвовал в подавлении антисоветских мятежей и отбирал ценности у буржуев. Вот тогда-то у него и начались проблемы с психикой. Ты еще мальцом был, а я всю Гражданскую прошел. И прекрасно его понимаю. Там очень много бессмысленной жестокости было. С обеих сторон. Когда нэп был, он служил начальником «внутрянки» (внутренняя тюрьма ОГПУ-НКВД. – Прим. ред.), а в 1931 году попросил перевести его в расстрельную команду.

– А остальные исполнители? – спросил я.

– У каждого свой путь был. Братья Шигалевы пришли ради карьеры. Ответственности никакой, а в званиях быстро растешь, хороший паек и дальше Москвы не пошлют служить. Оба не нашли себя в мирной жизни. Кто-то из них хотел приказчиком быть, а второй – сапожником. Не получилось. Сначала надзирателями в тюрьму устроились, но там ведь с дисциплиной строго – вот они и попали в 5-е отделение.

– А остальные тоже неудачниками были? Вот, помнится, Яковлев Петр хвастался, что самого Ленина возил. Врал, наверно, – вспомнил я еще одного исполнителя.

– Почему врал, был он шофером у Ленина и Сталина. Сменным, когда основной не мог. Во время нэпа был депутатом Моссовета, потом автобазу наркомата возглавлял, но однажды написал рапорт с просьбой перевести его в расстрельную команду. Дескать, хочу помочь в истреблении врагов народа. Сам понимаешь, отказать такому человеку в его желании я не мог. Да и зачем – сам ведь захотел. Есть у меня одна мысль, почему он решил в расстрельную команду перейти. Похоже, что-то натворил на прежнем посту, вот и решил избежать наказания. – И, увидев удивление на моем лице, Блохин цинично добавил: – А ты что думал – расстрельная команда для многих была сродни штрафбату. Вину можно было кровью искупить – чужой. Кому-то нужно было выполнять эту работу. Это тебе повезло. Документы оформлял, а мужики стреляли. И здоровье свое там оставили. – Блохин на мгновение замолчал, вспоминая тех, кто вслед за жертвами покинул этот мир. – Ваня Фельдман на пенсии не успел пожить – быстро помер. Врачи вообще удивлялись, как он дожил до увольнения в отставку. Братья Шигалевы сгорели на работе: Василий в августе 42-го, а Иван – в декабре 44-го, меньше года до победы не дожил.

– Яковлеву Петру больше повезло. Хотя сложно это жизнью назвать. Оглох на одно ухо, кашляет кровью как чахоточный, почти не ходит, а ведь крепкий мужик был, – с грустью в голосе произнес я.

Яковлева похоронили в апреле 1959 года на Донском кладбище в Москве. Как и полагается, с почестями: военный оркестр и почетный караул. Для большинства присутствующих, даже родственников, он был обычным чекистом-орденоносцем. И только я знал, где служил и чем на самом деле занимался покойный. Блохина на похоронах не было – комендант умер через две недели после нашего разговора.

– Петр хоть дома с дочкой живет, – заметил Блохин. – А вот Сашка Емельянов в психушке помер – в прошлом году, 8 марта. Повезло мужику – помер в женский праздник. Два года назад его супругу схоронили. Его пришлось в психбольницу отправить только из-за того, что он по ночам в отделе с заряженным наганом сидел и все ждал, что за ним придут. Сам понимаешь – опасен он был в таком состоянии для окружающих.

– Вот и забрали, – мрачно заметил я.

– Единственное, чем я ему помочь смог, – не обращая внимания на мои слова, продолжил говорить Блохин, – в 49-м оформить приказ о том, что умом тронулся во время выполнения спецзадания, как и Петру Маггу. Хороший человек был Емельянов – молодежь в нем души не чаяла. Строгий, требовательный и справедливый.

– Как старшина в училище, – кивнул я, вспоминая Приходько Василия, который учил нас, курсантов, всем премудростям армейской жизни. В 1941 году он добился отправки на фронт и в 1943 году погиб на Курской дуге.

– Кто-нибудь здоровый с этой службы ушел? – зачем-то спросил я.

– Мы с тобой, например. Пока живы и годны к строевой службе в военное время, – уверенно произнес Блохин. – Демьян Семенихин до сих пор служит начальником отделения. Сашка Дмитриев летом 50-го был уволен. Там темная история была. Все из-за того, что его тесть евреем был.

– Странно как-то. Мы живы и здоровы, хотя и участвовали в расстрелах, а ребята померли или калеками остались, – произнес я мысль, которая мучила меня в то время.

– А чего странного? – удивился Блохин. – Все легко объяснимо. Мы с тобой знали, что расстреливаем врагов народа, которые совершили множество злодеяний. К тому же мы просто выполняли свой долг перед Родиной, защищая ее. Вот и все. Нас не мучили поповские рассуждения о том, что убивать – это грех и за это нам в аду гореть вечно. А ребята верили в эти сказки, хотя и носили в карманах партбилеты. Думаешь, почему они в партию вступили, – ради карьеры. Думаешь, они понимали, что в стране происходит, – нет. Они расстреливали людей, а потом мучились от осознания того, что совершили плохой поступок, за который гореть им в аду после смерти. Мы с тобой об этом не думали, вот живы и здоровы. Вспомни свои ощущения после первого расстрела. Ты что, напился после этого? Подал рапорт с просьбой перевести в другое подразделение? Застрелился? Утром как обычно вышел на службу, словно ничего не произошло. Знаешь, я ведь заранее знал, что так произойдет. Я это во время нашей первой встречи понял. Когда задал вопрос о том, сможешь ли ты застрелить человека. Увидел я твой взгляд. Пустой и отрешенный. Я словно в бездну заглянул. Ты никаких эмоций не испытывал! Из тебя бы прекрасный палач получился! Даже лучше, чем Магго. Тот стрелял, чтобы удовлетворить свою потребность ощущать себя выше других, – жажда власти, а ты бы стрелял просто так – просто выполняя приказ.

Расстрел

В отличие от Блохина и других стрелков перед войной мне лишь однажды пришлось казнить приговоренных к высшей мере наказания «врагов народа». Хотя стрелять в людей мне приходилось много раз. Сначала на Дальнем Востоке, когда задерживали нарушителей, а потом на территории Западной Украины и Прибалтики, когда сражался с местными националистами. Там была война, а в Москве – мир. На западных и северо-западных рубежах бой мог начаться в любое время суток на городской улице или лесной дороге, а в столице выстрелы звучали по ночам в специально оборудованных местах, да и назвать московские стрельбы настоящей схваткой с врагом нельзя – обычные расстрелы, а точнее, добивание проигравшего схватку врага. С этой задачей кто угодно справится. Главное – осознать, что приговоренный к смерти судом московский «враг народа» почти ничем не отличается от дальневосточного нарушителя госграницы. Единственное различие – первый безропотно примет свою судьбу и не окажет никакого сопротивления палачу, а второй будет сражаться до последнего.

Когда мне пришлось однажды вместо одного из палачей (его увезли в больницу с приступом аппендицита) расстреливать группу «врагов народа», то я не испытал никаких эмоций при выполнении приказа Блохина. Помня рассказ отца, я не смотрел в глаза жертвам, а стрелял им в затылок. Поднимал наган, целился, задерживал дыхание и плавно нажимал на спусковой крючок. После окончания казни я вышел в коридор, налил грамм пятьдесят спирта, выпил и под недоуменные взгляды других стрелков приступил к трапезе. Наверно, они ожидали от меня всего, кроме этого. Потом Блохин рассказал мне, что если до этого палачи считали меня способным только прислуживать начальству «штабным писарем» и презирали меня, то после этого случая стали бояться и уважать. «Ведь точно так же ты можешь застрелить любого из них», – объяснил комендант.

Снились ли мне потом лица тех, кого я расстрелял тогда? Возможно, что звучит цинично, но для меня они были безликими «врагами народа», которые понесли заслуженную кару за свои преступные деяния. Я, в отличие от большинства палачей, искренне верил в то, что эти люди – противники советской власти и моей Родины и поэтому подлежат уничтожению. А вот для стрелков они были людьми, которых начальство приказало убить. И если палачи не выполнят это задание, то сами могут оказаться на месте приговоренных к высшей мере наказания. При этом никто из палачей почему-то не думал, что он сам добровольно согласился стать стрелком. У каждого из них была возможность отказаться от участия в казнях, но они не сделали этого. Сначала стали палачами, а потом всю оставшуюся жизнь мучились от того, что им приходилось совершать. Плата за материальные блага и возможность ощущать свою власть над другими людьми. Вот только чувство превосходства над другими людьми было иллюзорным. Ничего они не могли решить. Если человека приговорили к расстрелу, то палач не мог помиловать его. Он лишь на несколько минут получал возможность ощутить власть над жертвой и отнять у нее жизнь. Возможно, что палачи запоминали имена и лица своих жертв. Лично я помню казнь только бывшего наркома внутренних дел Ежова, а все остальные расстрелы стерлись в моей памяти. Остались лишь места, где проходили казни.

Бутово

Через неделю после вступления в должность и знакомства с процедурой оформления документов Блохин отправил меня на первое самостоятельное задание – на спецобъект «Бутово». Он подчинялся Управлению НКВД Московской области. Туда привозили для приведения смертного приговора заключенных из Таганской, Бутырской и Сретенской тюрем столицы, а также тюрем Московской области.

Для бюрократов из НКВД этот спецобъект был источником постоянной «головной боли». Так как «Бутово» входило в структуру Управления НКВД Московской области, то и оформлять все документы должны были сотрудники 1-го спецотдела УНКВД, а не НКВД СССР. С другой стороны, расстреливали члены спецкоманды из НКВД СССР. При этом на время выполнения своих служебных обязанностей они поступали в оперативное подчинение коменданта УНКВД Московской области. При этом кто-то из центрального аппарата НКВД СССР должен был фиксировать результаты работы стрелков. Поэтому мне приходилось присутствовать при большинстве расстрелов. Оформлять необходимые документы в двух экземплярах: один для областного управления НКВД, а другой – для центрального аппарата НКВД.

Система учета подследственных и осужденных в НКВД была организована безупречно. Другое дело, что когда Хрущев захватил власть в стране, то приказал уничтожить все документы, имеющие отношение к расстрелам, чтобы скрыть следы. На Хрущеве крови невинных жертв политических репрессий больше, чем на любом другом члене сталинского Политбюро. Современные «историки» не знают или не желают знать, но в 30-е годы члена партии можно было арестовать только с санкции партийного руководства. Хрущев в 1937 году был 1-м секретарем Московского горкома и обкома партии и санкционировал арест огромного количества людей, которые затем по указанию Хрущева (его подпись стоит под приговорами) были расстреляны.

Хрущев на XX съезде партии выступил в роли разоблачителя «культа личности Сталина» и рассказал о масштабах политических репрессий. При этом он не сообщил, что и сам принимал активное участие в творившемся в конце 30-х годов беззаконии. Наоборот, он поспешил уничтожить все следы своего участия в политических репрессиях. В результате до сих пор невозможно установить, сколько человек было расстреляно в Москве и Московской области. Количество жертв, которое называют современные «историки», сильно завышено. Звучит цинично, но из-за особенностей «технологического» процесса процедура приведения в исполнение смертного приговора занимала много времени, а стрелков было очень мало. Численность спецкоманды в Москве колебалась в разные годы от 10 до 14 человек. При этом кто-то из группы был отпуске, болел, отправлен в командировку и не мог участвовать в расстрелах. Кроме того, казнили не каждый день, а один-два раза в неделю исключительно в ночное время суток.

А истории про то, как «кровавые палачи с Лубянки» за одну ночь с помощью пулеметов «пускали в расход» тысячи невинных жертв «сталинского режима», – это бред. Сотрудники спецкоманды были вооружены только наганами. Конвоиры – винтовками. Даже на установленных по периметру полигона «Бутово» вышках отсутствовали пулеметы.

Звучит цинично, но применение пулеметов при приведении смертного приговора в исполнение противоречило требованиям действующего законодательства. А закон тогда, в отличие от современных правоохранительных органов, сотрудники наркомата внутренних дел соблюдали четко. Дело в том, что перед расстрелом требовалось удостоверить личность казненного, чтобы по ошибке не убить невинного человека. Поэтому процесс был индивидуальным и занимал много времени. Справедливости ради отмечу, что в моей практике было несколько случаев, когда из московских тюрем конвой привозил не приговоренного к высшей мере наказания, а его однофамильца или вообще другого человека. Таких людей отправляли обратно в тюрьму, а я был вынужден оформлять множество документов. Не знаю, как наказывали тюремщиков за такие «ошибки», цена которых жизнь человека. Лично я за такое преступное разгильдяйство отправлял бы лет на пять в «лагеря». Ведь точно так же надзиратели могли по ошибке выпустить на волю уголовника-рецидивиста. Сколько бы бед тогда натворил такой бандит!

Перед войной расстреливали людей, осужденных не только по «политическим статьям» (пользуясь терминологией современных «историков»), но и уголовным – убийц, расхитителей народного добра и других криминальных элементов. Помню, что многие бандиты любили делать на левой стороне груди (в районе сердца) татуировку с портретом Сталина. «Блатные» думали, что палачи не посмеют стрелять в портрет Вождя. Они ведь не знали, что стрелки почти всегда целились в затылок, а не в грудь.

С уголовниками была другая проблема – до последнего мгновения своей жизни они были способны на любой безумный поступок. Они же «умерли» после того, как узнали, что приговорены к расстрелу. Поэтому, как смертельно раненные звери, хотели вместе с собой утащить на тот свет кого-нибудь из «легавых» или погибнуть «красиво» – например во время попытки побега. Обычно рецидивистов привозили на расстрел в наручниках, которые снимали с них лишь после смерти.

До спецобъекта «Бутово» можно было добраться по Варшавскому шоссе. Проложенная в середине прошлого (XIX. – Прим. ред.) века дорога была хорошего качества и проходила через многочисленные деревушки и несколько дачных поселков. Среди них деревня Дрожжино, ставшая к середине 30-х годов дачным поселком. Удобное месторасположение – два километра до станции «Бутово» Курской железной дороги. На окраине деревни пруд, где местные жители и дачники ловили гигантских карпов.

Эти рыбы появились в пруду еще до революции. По соседству с деревней коннозаводчик Зимин организовал ферму по выращиванию лошадей и построил ипподром, где всем желающим демонстрировал свой товар, как говорится, лицом. В годы Гражданской войны владелец сбежал за границу, а на ферме выращивали лошадей для нужд Красной Армии. В годы нэпа там находилась колония для содержания осужденных за нетяжкие преступления. В середине 30-х годов ее закрыли, и на этой территории создали полигон. Просуществовал он недолго. В 1937 году здесь начали расстреливать «врагов народа». Во время войны и до смерти Сталина спецобъект «Бутово» использовали для проверки прочности брони. Сначала штурмовиков И-2, а затем правительственных автомобилей. Именно тогда и появилось современное название – «Бутовский полигон».

Вот как проходила процедура расстрела. Поздно вечером из московских тюрем на спецобъект «Бутово» приезжало несколько грузовых автомобилей, специально оборудованных для перевозки осужденных. Они по очереди въезжали на территорию полигона и останавливались около длинного деревянного одноэтажного барака. После этого начинался процесс передачи заключенных от одного конвоя другому. Приговоренные по одному выпрыгивали из грузовика и громко называли свои установочные данные (фамилия, имя, отчество, год рождения и статья) – офицеры делали пометки в своих бумагах. Когда кузов грузовика освобождался полностью, – происходило оформление документов, подтверждающих, что все осужденные были доставлены на полигон и по дороге никто не помер или не сбежал.

После этого доставленных на расстрел людей заводили в деревянный барак. Что там происходило, я не знаю, так как вместе с членами спецкоманды находился в отдельно стоящем каменном домике – играли в домино. Не знаю почему, но среди членов спецкоманды были популярны лишь две игры – домино и шашки. Шахматы считались буржуазным пережитком, а карты – развлечением уголовников. Кроме нас, в домике находился врач и прокурор. Они должны были подтвердить факт наступления смерти. Там мы могли сидеть несколько часов, ожидая, пока будет проведена последняя проверка приговоренных к расстрелу.

Непосредственно перед началом расстрела к нам в домик заходил начальник АХО УНКВД по Московской области – именно он отвечал за организацию и проведение смертных казней. Мрачно шутил:

– С личным оружием на выход.

Мы неторопливо выходили на свежий воздух. В первый раз, по незнанию, я двинулся следом за Магго, но врач, пожилой, потрепанный жизнью и проспиртованный человечек, до этого травивший байки из жизни патологоанатомов и санитаров из морга, остановил меня:

– Нам еще рано. Сначала они свою работу выполнят – покойников нашлепают, а потом мы как ОТК[11] поработаем. Проверим качество.

А прокурор добавил:

– Не спеши вперед батьки в пекло лезть. Каждый сверчок должен знать свой шесток.

Члены спецкоманды отводили приговоренных по одному к вырытой метрах в ста траншее и стреляли жертвам в затылок. Потом возвращались за следующей жертвой. И так много раз. После завершения процедуры расстрела они шли в каменный домик, где их уже ждал спирт, скромная закуска и одеколон. Я в это время вместе с врачом и прокурором считали количество трупов. После этого я составлял соответствующий акт.

Ранним утром, как только станет светло, на полигон приезжал трактор и засыпал траншеи. Обязанности могильщика за пару литров спирта исполнял житель соседней деревни. О своей «халтурке» он никому не рассказывал. Местные жители догадывались, что именно происходит в «Бутово», но вслух озвучивали версию о том, что это стрелковый полигон НКВД и там происходит испытание новых видов оружия.

После завершения процедуры казни мы загружались в автобус и ехали обратно на Лубянку. Обычно члены спецкоманды спали мертвецки пьяным сном. Прокурор думал о чем-то своем, глядя в окно, а врач травил байки шоферу.