Журнал "Вокруг Света" №2 за 1999 год

Земля людей: Три азбуки и чуть-чуть по-английски

Несутся неиссякающим потоком чистенькие и блестящие «тойотки», «ниссанчики», микрофургоны с рекламой «Поккари», бледного напитка с неопределенным вкусом, грузовики и автобусы. Из аэропорта Нарита они стекаются к городу по гладкой серой автостраде, упрятанной в коридор плотных шумозащитных щитов. Но внешняя хмурость «Восточной столицы» — а именно так переводится имя Токио — улетучивается как утренний туман на горе Фудзияма, едва оказываешься в городском чреве.

Внутреннее обустройство японской столицы может служить образцом цивилизованной рациональности и воплощением присущего японцам принципа «совершенству нет предела»: каждый метр драгоценной площади ухожен и вычищен с поразительной тщательностью. Грязных автомобилей я лично не видел, видимо, им просто не в чем вымазаться, даже когда идет дождь или снег. Улицы нешироки, идеально приспособлены для движения — левостороннего, в отличие от нашего, — и в большинстве своем располагаются они так, что в случае возникновения пробки в одном месте ее можно объехать. Помогают в этом электронные зеленые табло над дорогой со схемами близлежащих кварталов. На них автоматически высвечиваются те участки, на которых образуются заторы: сначала желтым цветом, а затем по мере накопления машин — красным.

Хорошая вещь машина, но город   поймешь   только,   если   ходишь пешком. Я брожу среди разношерстной толпы по самому центру Токио — району Синдзюку. В отличие от других азиатских столиц облик токийской толпы куда более либерален и красочен. Вскидываю видеокамеру — две девчушки тут же кидаются в кадр и с улыбками позируют, растопыривая пальцы на руках в виде знака победы «V». В толпе выделяется парень с нахимиченными волосами орехового цвета и матерчатой повязкой на лбу. В яркой шелковой рубахе, мешком свисающей с пояса брюк, он переходит улицу и независимо попивает из баночки консервированный зеленый чай. Под ногами у прохожих путаются чистенькие школьники с ранцами за спинами. Среди японок в толпе попадаются абсолютные блондинки, естественно, искусственно окрашенные; как ни странно, но белые или соломенные волосы им весьма к лицу.

Синдзюку — подходящее место для ротозейства. Чудеса современной архитектуры в центре Токио хотя и поражают воображение, но в той же степени, что и в других современных мегаполисах мира. Но есть и чисто японское — непонятные чужеземцам гигантских размеров письмена, навороченные на рекламных щитах, на стенах зданий от земли до крыши, на витринах, да такие яркие, что, кажется, японцы сами любуются своим письмом. А письмо-то не простое: самые сложные среди прочих знаки — заимствованные когда-то в Китае иероглифы. От них произошли витиеватые буквы попроще для национальной слоговой азбуки «хирагана», а совсем простые угловатые значки используются для записи слов, заимствованных из иностранных языков, и называются «катакана». Вот и приходится японцам, чтобы быть грамотными, освоить две азбуки по 50 знаков каждая и еще, как минимум, три тысячи китайских иероглифов!

Знаки всех этих трех мастей нависают, танцуют, мигают над городом, вроде как зовут куда-то, пытаются докричаться до умов людей. Они нацелены на привлечение покупателей в магазины и кричат в унисон одно и то же: «видео!», «телевизоры!», «часы!», «костюмы!», «радзикасэ!» — искаженное на японский манер сокращение «радио с кассетным магнитофоном». Рядом проценты, которые указывают, на сколько снижена на данный момент цена.

На белом угловом здании — гигантский телеэкран «Панасоник», на котором Эрика Клэптона с гитарой беззвучно сменяют акробаты на легких мотоциклах, реклама соевого соуса и пива «Асахи». Я запрыгиваю на эскалатор, ведущий вниз, и оказываюсь в подземном городе под Синдзюку. Всюду слоновая кость из пластика, зеркальные колонны, плакатики с героями модных подростковых комиксов и рекламой, расходящиеся во все стороны коридоры и перекрестки, естественно, только для пешеходов. Прямо под землей можно недорого отовариться в одежных лавках. В них нет дверей — все открыто и максимально бросается в глаза. Цены — не выше европейских. Один из коридоров выводит меня к подземному супермаркету — это тоже целый город, царство, вселенная съестного.

Нежное суси

Наступление вечера на Синд-зюку выражается лишь в изменении цвета неба, а улицы становятся еще более ослепительными, чем днем. Три системы японской письменности на стенах и окнах начинают светиться всеми возможными способами в неистовом состязании друг с другом.

Время ужинать. С этим проблем нет — хочешь дорогие рестораны, хочешь кафе европейского типа со светлым пивком, хочешь миску лапши в харчевне — пожалуйста! Но настоящая Япония, настоящий дух японских улиц, пожалуй, царит в маленьких закусочных, прозванных нашими, попавшими в Японию, соотечественниками «сусичные» по подобию «сосисочных» и «пирожковых», но от названия традиционного японского кушанья «суси».

«Сусия», как на самом деле зовутся такие заведения по-японски, представляла собой совсем крохотное помещение. В центре установлена кольцевая стойка, внутри которой стоит пара молодцов в белых кимоно. Каждый из них берет в левую руку горсть сваренного на пару риса, сжимает ее, вылепляя продолговатый комочек. Пальцем правой руки смазывает комок с одной стороны острой ярко-зеленой пастой «васаби», замешанной из молотых листьев хрена, а сверху на нее накладывает тонкий ломтик совершенно сырой, но абсолютно свежей морской рыбы, ошпаренной королевской креветки или кальмара. Все — суси готово. Этакий рыбный бутерброд на рисе.

Парни в кимоно проделывают все это с огромной быстротой еле уловимыми автоматическими движениями и укладывают по два кусочка суси на маленькие тарелочки, выставляют их на конвейер, движущийся по кругу стойки. Посетители сидят с внешней ее стороны на круглых, как в баре, стульчиках и выбирают тарелочки с суси.

Глядя на остальных, я беру одну из тарелочек, замечая, что их тут несколько видов с разными орнаментами. На некоторых тарелочках, движущихся по конвейеру, вместо кушанья поставлены картонные цилиндрики или иные предметы с выведенными на них цифрами 100, 200, 300. Несложно догадаться, что это цена. То есть, если на тарелке, скажем, с голубой каемочкой замечаешь цилиндр с цифрой 100, то это значит, что на всех таких же тарелочках два кусочка суси стоят 100 йен. Естественно, чем дороже, тем вкуснее и ценнее рыба.

Устраиваясь на стульчике, я беру проезжающую мимо тарелочку, вынимаю из стоящего рядом стаканчика одноразовые деревянные «хаси» — палочки для еды в бумажной упаковке. Приправив суси несколькими каплями соевого соуса из пластмассового кувшинчика, поддеваю палочками кусочек и отправляю целиком в рот. Вкус риса, напоминающий горчицу васаби, соевого соуса и свежей рыбы сливается в гармонии. Тут начинаешь понимать, что вызывающий у многих неприязнь рыбный запах появляется у рыбы только в вареном или жареном виде. Свежая же или, грубо говоря, сырая, но тонким ломтиком, в меру сдобренная соевым соусом, она имеет необычайно нежный аромат и вкус, значительно превосходя рыбу, скажем, засоленную. Кстати, соленая семга, по сути, ведь тоже сырая, да еще и пролежавшая какое-то время. А для суси берутся продукты моря «самой первой свежести»!

Съев одну порцию, другую, я, как и все, складываю пустые тарелочки рядом с собой — потом их подсчитают и вычислят сумму денег за трапезу. Опытные сусиеды рекомендуют следить, чтобы сосед за стойкой случайно не подложил свою пустую тарелку к вам. Говорят, такое тоже может случиться. Впрочем, все будет зависеть от количества выпитого вами сакэ — подогретой рисовой водки крепостью до двадцати градусов. Надо сказать, что именно к суси из рыбы этот старинный напиток подходит как нельзя кстати. И именно в горячем виде.

Перепробовав все виды угощений, двигавшихся по конвейеру, из краника под ним я налил в керамический стакан заваренный зеленый чай и подозвал сновавшего вокруг детину. Тот подсчитал пустые тарелочки и крикнул кассирше у входа сумму. Я расплатился — ужин обошелся в 1500 йен, то есть около 15 долларов. По местным меркам очень дешево.

Дорога к Мэйдзи дзингу

…Улицу Гиндза называют Пятым авеню Токио. Дословно ее название переводится как «монетный двор». Он тут когда-то и располагался. Двор был построен сегуном Токугава примерно 400 лет назад. Теперь монеты на Гиндзе не чеканят, но через нее ежедневно проходят гигантские суммы денег. Именно на ней в шикарных магазинах больше всего раскошеливаются сами японцы и иностранные туристы.

Магазин игрушек на Гиндзе — пещерный замок, где нет ни прилавков, ни продавцов. Игрушечные машинки, динозаврики, наклейки, видеокассеты заполняют лабиринты пещеры, дети набирают понравившееся, а родители при выходе расплачиваются в кассе, и их глаза тут же округляются, когда перед ними появляется счет.

Токийцы непременно советовали мне сходить в храм «Мэйдзи дзингу». Храмовый комплекс оказался тихим уголком природы и изящной старины в современном мегаполисе.

Каменный колодец, до краев наполненный чистейшей водой, под деревянной крышей. По краям лежит дюжина круглых бамбуковых черпачков с длинными и тонкими рукоятками. Входя в святое место, следует ополоснуть рот для слов молитвы и руки для очищения от грязи. Для иностранных туристов эта церемония — просто экзотическая забава. Японцы у колодца бесконечно серьезны.

Следующий шаг — надо оставить в храме деревянную табличку с пожеланиями. Например, счастья своим близким или удачи в бизнесе. На специальных стендах вывешены тысячи таких табличек — на японском, английском, французском, немецком языках, с изображениями белых собак и символизирующих благополучие кошечек. В киоске неподалеку девчушка продает чистые таблички для пожеланий по 1000 йен и колокольчики в форме опять-таки кошек.

Всяческие изображения этих милых домашних животных, которым в старину японцы обрубали для эстетики хвосты, можно встретить где угодно. В одном из токийских ресторанчиков в прихожей под потолком висела красочная кукла: кошечка с поднятой вверх лапкой. Хозяин харчевни, заметив мой интерес к этому украшению, рассказал вот что:

— Знаете, почему это здесь висит? У нас считается, что, помахивая своей лапой, кошка как бы зовет в дом «о-канэ» — деньги. А значит, будет достаток.

К алтарю храма Мэйдзи дзингу — гигантскому кругу со схемой магических знаков — не подойти: выложенная каменными плитами площадь отделяет его от паломников. Те стоят под навесом черепичной крыши по другую сторону и бросают горсти монет в покрытые решетками ящики в форме большого мангала для шашлыков. Потом громко хлопают в ладоши. Храм относится к традиционной японской религии синто и построен в честь возведенного в ранг божества реального исторического лица — императора Мэйдзи. Именно ему Япония обязана своим процветанием: в 1868 году он начал знаменитые реформы и открыл в мир двери своей страны-отшельника, но внешняя его политика, мягко говоря, не способствовала миру и взаимопониманию с соседями.

Теперь же в святыне Мэйдзи царит полное умиротворение. Вокруг неторопливо расхаживают молодые монахи в белых одеяниях — рубахах и широченных, похожих на юбки, расклешенных штанах. Во дворе тихо змейкой движется процессия, по виду и выражениям лиц ее участников напоминающая похороны. На деле же — это свадьба, ритуал торжественный, важный, а потому без песен и плясок. Во главе процессии идет распорядитель, он облачен в черную форму, в фуражке, в белых перчатках и с желтой повязкой на левой руке. Затем следуют, тяжело передвигая увесистые черные сандалии-колодки на ногах, двое — с виду ученые мужи в белых халатах и с вытянутой деревянной табличкой в правой руке каждого. Глядя им в пятки, вослед семенят ножками две маленькие женщины, к белым нарядам которых добавлена некоторая пестрота, и уже за ними узнаваемы невеста в сложнейшем головном уборе, еще более навороченном, чем у католической монашки, и жених. Его кимоно (буквально — одеяние) черно как крылья ворона. В конце концов процессия чинно уселась на приготовленные ряды стульев и принялась так долго фотографироваться, что мне надоело ждать, что будет дальше, и я решил, что время дороже.

А отправился я в район Аса-куса, который считается в Токио местом, в наибольшей мере сохранившим черты японской столицы прошлых веков. Знаменит он крупным буддийским храмом Сэнсодзи, который был построен в VII веке в честь богини милосердия Каннон — то есть бодхисатвы по имени «Видящая звуки», которая в Китае — также в женской ипостаси — зовется Гуаньинь, а в Индии известна как Авалокитешвара. Правда это или нет, но рассказывают, что в старину море заливало все вокруг, кроме островка с холмом, на котором была деревня Асакуса-нори. Ее жители собирали отменную морскую капусту, и однажды какой-то рыбак вытянул из моря в сетях крошечную золотую статуэтку богини Каннон. На том месте построили храм. Говорят, что статуэтка до сих пор хранится где-то внутри, но в наше время никто ее уже не видел.

Массивные ворота на входе в храм украшены под черепичной крышей огромным — размером с двухэтажный дом — красным фонарем из бумаги. На фонаре гигантской кистью каллиграфа выведены два черных иероглифа — «Ворота грома». Проходя под ними, должна содрогнуться всякая нечисть. Крытая аллея из лавок с дешевыми сувенирами для туристов и красочными бумажными фонариками ведет отсюда во двор храма с многоярусными пагодами и просторными павильонами. Еще одни ворота увешаны двумя «варадзи» — гигантскими соломенными сандалиями по 4,5 тонны каждая. Предназначены они для Нио — грозных стражей врат.

Посреди двора установлена бронзовая курильница благовоний. Входящие в храм покупают пучок сандаловых палочек, оборачивают их квадратиком папиросной бумаги с буддийскими свастиками, на которой пишут свои пожелания и просьбы к небу, зажигают у специальной урны и втыкают в песок, насыпанный в курильницу. Сизый дым от благовоний рукой навевают себе на голову и одежду ради очищения. Затем можно подняться по ступеням к главному павильону богини Каннон, бросить в «мангал» горсть мелочи и полюбоваться росписью на потолке — почти живыми драконами и феями-небожительницами в облаках.

«В школе такая скука…»

По воскресеньям токийцы посещают парки и святые места. Молодежь же непременно должна потусоваться. Мне порекомендовали парк Йойоги, который сам по себе ничего особенного не представляет. В обычный день недели. Но в выходной день движение по дорогам парка для автомашин перекрывается и под вечер туда съезжаются на роликовых коньках, велосипедах или приходят пешком тысячи школьников и студентов. Йойоги превращается в царство рок-н-ролла.

С пешеходного мостика, откуда видно здание японской телерадиокорпорации Эн-Эйч-Кей, я оглядел сверху уходящую под горизонт прямую асфальтированную дорогу, вдоль которой друг напротив друга пестрые группы ребят расставляли гигантские колонки, рассовывали провода гитар, микрофонов и синтезаторов по гнездам усилителей. Возле каждой такой команды скучивались поклонники. Минут через тридцать весь парк уже слился в единый рок-н-ролльный энергетический поток.

Японские школьницы от восхищения музыкой склонны поднимать мышиный писк. Он волнами проносился над танцующими кучками людей. Совершенно синхронно около 30 девочек взмахивали волосами и резко обрушивал и головы вниз в такт жизнеутверждающей долбежке металлической группы ребят в черных кожаных куртках. Яркими светофорами полыхали их длиннющие локоны красного, желтого, синего цветов и всевозможных оттенков. Рядом присоседились запачканные краской панки, подкатившие на таком же запачканном лимузине. Довольные собой и, кажется, не обращавшие ни малейшего внимания на зрителей, они выпиливали разорванные в лоскуты аккорды из гитарных жил и сами же выплясывали под них, прыгая и высоко задирая то одну, то другую ногу. Напротив чудачились хард-роковые парни, ряженые в цветные дамские платья, где-то надрывался раскосый двойник Элвиса Пресли, и каждый мог найти то, что ему по душе, купить компакт-диск, кассету или просто вдоволь и бесплатно нахлебаться децибелов на целую неделю.

Японцы рассказывают, что такие тусовки или «хокотэн», то есть «пешеходный рай», стали появляться в Токио по воскресеньям в середине 70-х годов в районе Харадзкжу. Поначалу целомудренных старших японцев коробило появление по-соседству с тихим храмом Мэйдзи дзингу танцующих на иностранный манер молодых людей, и полиция их слегка гоняла. Но поскольку по законам такой род развлечений не запрещался, группы ряженых рок-н-ролльщиков стали расти даже не как грибы после дождя, а что еще быстрее, в понимании японцев — как ростки бамбука — «такэноко».

— Для чего вы приходите сюда? — пытаясь перекричать грохот из ближайшей дюжины колонок, полюбопытствовал я у взмыленной группы школьниц на роликовых коньках, попивавших во время передышки из банок кока-колу.

Те переглянулись, перекричали друг другу на ухо мой вопрос, и одна из них, что поучтивее, отбросила на затылок алый локон волос, вежливо прикрыла рукой рот и с визгом выпалила:

— Да потому, что в школе такая скука!

...Наступает новая неделя, и жизнь в «пешеходном раю» входит в обычное течение. В стабильной недвижности взирает на город гигантский комплекс — дворец императора Японии. Его окружают крепостные стены из камня, привезенного когда-то на баржах из далекой префектуры Хиого, и каналы.

По их берегам совершают утренние пробежки любители физкультуры, успевая еще полюбоваться, как по воде плывут белые лебеди и плещутся карпы.

Токио

Иван Захарченко

Земля людей: Расческа из травы, ловушка для снов и другие секреты индейцев навахо

В январе этого года наша группа учащихся, приехавшая в Америку по обмену, на месяц отправилась в штат Юта: учиться в американских школах и знакомиться с чужой культурой. Но я больше всего мечтала узнать как можно больше о народе навахо.

Резервация индейского племени навахо располагается на плато Колорадо и простирается с северо-запада штата Нью-Мексико до северо-восточной Аризоны и юго-восточной Юты; своей северной частью она захватывает юг штата Юта. На землях, занимаемых резервацией, живут 210 000 человек.

Этнографы относят навахо к группе индейских племен атапасков. В эти места они перекочевали с севера. У оседлых индейцев пуэбло научились ткацкому ремеслу и достигли в нем таких успехов, что сейчас ткани навахо славятся по всей стране. Испанцы познакомили их с лошадьми, овцами и козами, и теперь навахо великолепные скотоводы и замечательные ковбои.

В начале XIX века индейцы навахо были окружены войсками Штатов. Их держали в Форт-Самнере на востоке штата Нью-Мексико. А когда позволили вернуться на родные земли, то оказалось, что вернулись они уже в резервацию. Но тем не менее навахо — одно из немногих племен, которому вообще удалось вернуться на священную для них землю. Теперь навахо считают, что их страна — территория резервации, ограниченная четырьмя священными горами, — оберегает и охраняет их. Только там они могут жить, продолжая свой род.

Остается добавить, что среди «индейских наций» (термин официальный) навахо — самая процветающая. И очень заботящаяся о сохранении своей культуры.

Йата-хе!

Мы не знали, кто нас будет встречать в Солт-Лейк-Сити. Я вышла в зал аэропорта первой и сразу же натолкнулась на смуглого, низкорослого пожилого мужчину с раскосыми глазами. Рядом стоял еще один, помоложе. Оба они были в белых рубашках и костюмах, с современными короткими стрижками. Это, как оказалось, и были встречающие нас навахо: Джим Дэнди и Клайтон Лонг.

— Здравствуйте! Вы из России? Добро пожаловать в Америку! Вы очень устали? — наперебой спрашивали они.

Я машинально отвечала, чуть разочарованно отмечая, что они не похожи на индейцев из фильмов. Но все же заметила, что старший — Джим Дэнди, довольно плохо говорил по-английски, а когда подошла наша руководительница, с которой Джим был давно знаком, он отрывисто произнес:

— Йата-хе!

— Здравствуйте! Рада вас видеть, — ответила руководительница.

— Что он вам сказал? — спросили мы.

— Он сказал «здравствуйте» на языке навахо. Джим плохо знает английский, так как вся его семья говорит дома только на своем языке.

Мы дружно потащили свой скарб к машинам индейцев (сочетание индейцев с машинами меня тогда очень удивляло). Я и еще несколько ребят забрались в машину Джима, обменявшись несколькими словами с его женой, тоже индеанкой, сидящей за рулем. Наш путь лежал в южную Юту, где нас предполагалось расселить по семьям мормонов'.

Как только мы тронулись, Джим включил громкую музыку с четко отбиваемым ритмом и отрывистыми криками. Я решилась спросить:

— Что это за музыка? — Это наша национальная музыка! — ответил Джим. — А вот это поет мой сын, слышите? — и сделав погромче, начал подпевать.

Как я ни уважала отцовское чувство гордости за сына, я не могла различить голос незнакомого мне человека среди стольких голосов.

— Неплохо, правда? — добавил Джим. Он начал объяснять что-то про церемонию, на которой поется эта песня, но мы ничего не поняли, поскольку он все время перескакивал с английского на навахо, и мы только кивали в ответ.

Машина быстро мчалась к месту назначения. Вопросы просто лезли из нас сами собой, и мы торопливо начали выспрашивать, как появились навахо и какие у них существуют церемонии. Индейцы еще не очень нам доверяли и отшучивались. Наконец Джим принял серьезный вид:

— Церемонии? Да. Мы едим кукурузу.

— Кукурузу?

— Да, — ответил Джим. — Плоды кукурузы символизируют силы Неба и Земли. Земля дала плодам кукурузы питательные вещества, а Отец-Небо — цвет и воздух.

И больше ничего об обычаях навахо он не сказал. Зато мы узнали, что он с женой живет в Блендинге (полчаса езды от городка Монтиселло, где предстояло жить нам), работает в Управлении образования округа Сан-Хуан, владеет несколькими индейскими языками — хопи, юта и навахо — и потому его должность — «инспектор по диагностике национального образования». Джим ездит по школам своего округа, где учатся индейские дети, и проверяет, насколько те знают язык своего народа, насколько включены в традиционную культуру. А раньше Джим занимался национальной борьбой и работал тренером в школе. Нас удивило, что Джим живет не в резервации.

— А следуете ли вы своим обычаям, живя вне резервации? — спросили мы.

— Да. Мы часто ездим на церемонии в резервацию к своим детям. Нам вовсе не мешает то, что мы просто американские граждане. Мы знаем, кто мы на самом деле.

Честь, оказанная гостю

Пришел долгожданный конец недели. Мы собирались в Долину статуй. Все утро Майкл, отец мормонского семейства, в котором я жила, повторял про какие-то «четыре угла», упирая на то, что сегодня я увижу сразу четыре штата. Но так и не объяснил, при чем здесь углы.

Мы — Майкл с семьей и я — выехали из Монтиселло, пересекли реку Сан-Хуан и задержались у города Мексикан-Хэт (Мексиканская Шляпа), чтобы посмотреть на скалу, название которой дало имя этому городу. Скала действительно была похожа на перевернутое сомбреро, лежащее на колонообразном основании.

По пути стали появляться вывески с непонятными нам надписями на языке навахо: буквы латинские, только с добавлением значков сбоку и сверху. Вдруг машина резко затормозила: в трех метрах от нас дорогу переходило стадо овец, конвоируемое дворнягой. Смуглая пожилая женщина шла позади овец, не спеша и будто не замечая машин. На ней была длинная в складку юбка, цветная блузка и несколько украшений из бирюзы, кожи и перьев.

Мы подъехали к небольшому поселку: несколько стандартных домиков, разбросанных на близком расстоянии друг от друга, и глиняные жилища-хоганы, похожие на перевернутые чаши, стояли на пустынной территории. О материальной обеспеченности хозяев можно было судить по количеству машин во дворе.

Машина свернула на каменистую дорогу, ведущую к крайним домам поселка. Поднялись тучи красной пыли, откуда-то выскочили собаки и с лаем побежали за машиной. Проехав два хогана, мы остановились у какого-то свежевыкрашенного фургона. Белые занавески на окнах были плотно задернуты, дверь закрыта, а на бельевой веревке висела сохнущая одежда. У соседнего дома плохо одетые индейские дети гоняли в пыли мяч, не обращая на нас внимания.

Майкл постучал в дверь фургона. Открылось окно, и на вежливый вопрос Майкла: «В какой из хоганов можно пройти иностранным гостям?» чья-то смуглая рука указала на дальнее строение. Окно захлопнулось до того, как мы успели поблагодарить за помощь.

Из этого хогана в тот момент выходили трое мужчин с длинными волосами, завязанными в хвосты, в широкополых шляпах и современной одежде. За ними появилась не очень молодая, полноватая женщина в очках, одетая в национальную цветную блузу и брюки.

— Здравствуйте, это наши гости из России... — начал Майкл.

Она, словно не понимая, смотрела на нас и испуганно улыбалась.

— Можно войти?

— Да, можно, конечно. Входите пожалуйста, — тихо сказала хозяйка, показывая рукой на дверь глиняного жилища.

Войдя, мы убедились, что сделано оно не из глины. Стены были сложены из бревен так, что у дома не было углов. Пол земляной, посередине — небольшая печка, похожая на нашу буржуйку, труба которой выходила на улицу через отверстие в крыше.

У стены напротив двери стояло какое-то деревянное сооружение.

— Это ткацкий станок. Настоящие наши ковры ткут вручную. Если моя мать придет сюда, она покажет, как навахо работают на станке, — говорила индеанка, выговаривая английские слова как бы по слогам.

Сразу как мы вошли, индеанка и Майкл с семьей направились влево, а я вправо — чтобы не толпиться.

— Стойте, — вежливо сказала индеанка. — В хогане нужно ходить вот так. — Она прошла от двери слева направо, по часовой стрелке. — Как солнце: с востока на запад, — добавила она и указала рукой на луч солнца, проникавший через отверстие в крыше.

Я спросила:

— А откуда вы знаете, где восток и где запад? И почему так странно уложены бревна? Словно переплетены...

Индеанка улыбнулась, простив, видимо, мое незнание, и ответила:

— Вход в хоган всегда направлен на восток. А бревна... Так мать носит и оберегает ребенка, — и сложив пальцы рук, индеанка покачала ими перед собой.

Дверь тихо отворилась, и вошла старая женщина. Это была мать хозяйки. Дочь тихо сказала ей что-то на языке навахо и показала на нас. Старушка достала невзрачный коврик и, сложив его пополам, постелила на землю и села перед станком.

Соблазн сфотографировать старую индеанку за станком был велик, и мы попросили ее об этом. Тихим голосом, не поворачивая головы, она ответила, что можно. Стараясь не делать резких движений, я щелкнула фотоаппаратом и присела на корточки рядом со станком, чтобы наблюдать за тем, как она своими быстрыми пальцами продевает между планками нить за нитью и укладывает их гребешком. На наших глазах появлялись первые сантиметры навахского ковра с геометрическими узорами, значение которых индейцы не раскрывают.

Все люди в хогане притихли, словно боясь спугнуть дикого зверя...