Час Самайна

— Уже подумала и посоветовалась. Мама будет против, но...  Хочется посмотреть мир, а что я здесь увижу? Разве только повезет, и снова буду стучать на машинке с раннего утра до позднего вечера. Мама меня простит и поймет.

— Тогда в путь! Нас ожидает небольшой крюк, тебе, думаю, он будет приятен. Мы сначала должны заехать в Москву. Там пробудем два дня, потом вернемся и двинемся на Мурман. Ты довольна?

— Кажется, что, несмотря на двадцать лет, я уже прожила несколько жизней, точнее три. Первая — это то, что происхо­дило со мной до октябрьской революции, вторая — моя жизнь в Питере, а третья — в Киеве. Сейчас я готова начать новую жизнь и не знаю, есть ли в ней место для старой.

— Ты обижена на Блюмкина?

— Да. Он мог бы разыскать меня в Питере. Адрес бабушки он знает, здесь одно время жил. Не искал — значит, я ему не нужна.

— Трудно сказать, что лучше, а что хуже... Якова я видел один раз, но могу сказать, что это человек, который не успо­коится, пока не свернет себе шею. Быть рядом с ним — значит, подвергаться такой же опасности.

— Тем более в это время.

— Час Самайна. Я его так называю.

— Что такое Самайн?

— Самайн, согласно кельтскому календарю, это время соприкосновения двух миров на пути уходящего бога, когда разделяющая завеса истончается. Он соединяет две половины года, темную и светлую, соединяет два мира — Верхкий Мир людей и Иной Мир. Вот так и наше время балансирует между тьмой и светом, добром и злом и не имеет между собой четких границ.

— Мы все находимся на границе между злом и добром, све­том и тьмой... Верно подмечено.

— От знакомых я узнал, что Блюмкин учится в Москве в ака­демии РККА, но в данный момент находится в длительной командировке[7].

—Дважды в одну реку не входят и дважды одной жизнью не живут. Поэтому я как-то переживу... А в Москве побываю с удовольствием, ведь я там никогда не была!

— 10 —

Москва встретила их теплом уходящего лета. Барченко отпустил Женю на целый день для знакомства с городом, пре­дупредив, что завтра ранним утром надо выезжать обратно в Петроград. «А там сразу на Мурман. Дорога предстоит не­близкая».

Женя в первую очередь побывала у Кремля, на Красной площади, полюбовалась цветными куполами храма Василия Блаженного. Людей на улицах было много, и все куда-то спешили. Среди москвичей Женя чувствовала себя неуют­но. Впечатление от сравнения с Питером сложилось следу­ющее: Москва обстоятельнее, солиднее — как умудренный опытом человек, а Питер изящнее, подвижнее — как сама молодость.

Гуляя, с Красной площади вышла на какую-то улицу, затем на другую и запуталась в их хитросплетении. Увидев тумбу с объявлениями, остановилась узнать, какие проблемы вол­нуют Москву и москвичей. На глаза попался серый листок, украшенный хитрыми загогулинами. Из него узнала, что се­годня вечером в большом зале консерватории состоится суд над имажинистами, в котором будут участвовать поэты Шершеневич, Мариенгоф, Есенин, Кусиков. Женя посмотрела на часы. До начала оставалось совсем немного времени, а она была в незнакомом городе, где ничего не знала. Решилась и взяла извозчика, сказав, что торопится. Извозчик свистнул, щелкнул кнутом, изможденная лошадь повернула голову, по­смотрела на них с укором и не спеша тронулась с места. Всю дорогу извозчик щелкал кнутом, но, похоже, делал это для видимости, жалея лошадь.

Возле входа в консерваторию толпилось много людей, но еще больше было внутри. Пришедшие, а это была в основном молодежь, полностью заполнили зал и балкон, стояли в про­ходах. Жене каким-то чудом удалось протиснуться к самой сцене. Суд уже начался. На сцене стоял молодой парень в пе­лерине, изображающей судейскую мантию, и читал стихи:

Какое мне дело, что кровохаркающий поршень Истории сегодня качнулся под божьей рукой, Если опять грустью изморщен Твой голос, слабый такой?! На метле революции на шабаш выдумок Россия несется сквозь полночь пусть! О, если б своей немыслимой обидой мог Искупить до дна твою грусть!

Содержание стихов слабо доходило до ее сознания, но за­хватывало новизной и смелостью эксперимента. Выступающего под восторженный рев зала сменил другой поэт, на этот раз без пелерины, и, помогая себе яростной жестикуляцией объявил: «Принцип кубизма».

В обручальном кольце равнодуший маскарадною маской измятой Обернулся подвенечный вуаль Через боль... Но любвехульные губы благоприветствуют свято Твой, любовь, алкоголь.

Это стихотворение было еще сложнее для восприятия. Сухая дробь слов никак не хотела доходить до Жениного сознания. Окончание выступления было встречено новым шквалом возгласов, назначение которых было непонятно: то ли публи­ка беснуется от радости, что поэт наконец ушел, то ли доволь­на тем, что услышала.

«Если верно второе, значит, я безнадежно отстала», — по­думала Женя.

На сцену вышел парень с волосами цвета спелой пшеницы.

В короткой курточке, руки в карманах, блестящие башмаки. Хитро прижмурился и звонко, раскатисто начал читать сти­хотворение «Хулиган»:

Дождик, мокрыми метлами чисти Ивняковый помет по лугам. Плюйся, ветер, охапками листьев. — Я такой же, как ты, хулиган.

Зал взорвался! Это был не беспорядочный рев, когда шумят лишь для того, чтобы выпустить эмоции, не обращая особого внимания на повод, как было с предыдущими чтецами. Это был многократно умноженный вопль восторга, единый порыв, который срывал с мест и гнал к сцене, отключив сознание, оставив лишь чувства. Ему кричали, его молили, рядом какая- то девчонка плакала от восторга, протягивая к нему руки.

  — Еще! Еще! — слышалось со всех сторон. — Прочитай что-нибудь!

Вышедший на сцену следующий поэт, увидев беснующийся зал, не стал рисковать и удалился.

— Есенин, еще! Мы тебя ждем!

И снова на сцену выходит золотоволосый парнишка, все  так же хитро прижмуриваясь, вновь читает «Хулигана».

По окончании такая же буря восторга! Рядом с Женей черноволосая девушка, похожая на грузинку, глотает слезы и по­вторяет, словно в трансе:

— Это бесподобно! Это просто немыслимо! Я никогда ни­чего подобного не слышала!

Понемногу толпа успокоилась. Набравшись храбрости, вышел следующий поэт и начал читать стихи, похожие на первые, но его мало кто слушал. Зал будоражило от преды­дущего выступления. Понемногу народ начал пробираться к выходу. Женя поняла, что дальше ничего интересного не будет, и сама заспешила. Выйдя из консерватории, она опять увидела черноволосую девушку, похожую на грузинку. У нее было очень выразительное лицо, большие голубые глаза прекрасно гармонировали с темными волосами. Ее лицо показалось Жене знакомым.

«Где-то я ее видела. Но где и когда?» — подумала она. Па­мять и в этот раз не подвела. Вспомнила, как Шурка Кожушкевич попытался ухаживать за этой девушкой в Народном доме на танцах, а она ответила категорическим отказом. Так и простояла одна, отклоняя все приглашения. Значит, она из Питера.

  — Прошу прощения, вы ведь из Питера? — спросила Же­ня. — По-моему, я встречала вас на танцах в Народном доме.

  — Питер... Я там училась в женской Преображенской гим­назии... Это было так давно... Вам понравился вечер в кон­серватории?

 — Если честно, то кроме Есенина там некого было слушать. Я старательно вслушивалась в содержание стихов, но не могла уловить смысл.

— Это новое направление в поэзии. Посмотрите на рисунок маслом: издали он передает законченный образ, а подойдешь ближе, и он превращается в цветное бесформенное пятно. Так и со стихами имажинистов: не стоит вникать в их содержание, надо ловить их ритмику, нарисованный крупными мазками образ. Но то, что читал сегодня Есенин, бесподобно!

— Он очень выделялся среди других поэтов. Остальные были серыми на его фоне, — согласилась Женя.

— Знаете, я его сегодня второй раз слышу и вижу. Первый раз в Петрограде, в 1915 году, в знаменитом подвальчике «Бро­дячая собака». Вы там бывали?

— Нет. Мне в ту пору было всего пятнадцать лет.

— Я старше вас на три года и училась тогда в Преображен­ской гимназии. Ах да, я об этом уже говорила... Я была там с подругой Лизой и ее товарищем Сергеем. Так получилось, что в первый и в последний раз... Публика там собиралась разношерстная: наряду с писателями, художниками, артис­тами были и торговые нувориши, спекулянты, и просто бо­гатый сброд, который ходил туда для «престижу». На сцену вышел золотоголовый юноша в голубой вышитой рубашке, темных брюках и сапогах. Это был Сергей Есенин. Он удиви­тельно задушевно читал свои звонкие чудесные стихи. Все слушали, затаив дыхание. Вдруг послышались гиканье, свист, звон разбитых бокалов, на сцену полетели апельсиновые кор­ки. Есенин замолчал, на лице его застыла растерянная, по- детски беспомощная улыбка. А публика бесновалась, одни аплодировали и кричали «бис», другие свистели и ругались. Внезапно шум перекрыл глубокий спокойный голос: «Стыди­тесь: перед вами прекрасный, настоящий поэт. Быть может, будущий Пушкин!» С этими словами Александр Блок обнял Есенина за плечи и увел со сцены.

— Думаю, сейчас Есенин не стоял бы на сцене с растерянной улыбкой и не смотрел, как в него летят корки. Скорее, корки полетели бы обратно, а кое-кому досталось бы и покрепче, —  рассмеялась Женя. — Мне его стихи очень нравятся, читала их в Питере. А услышать, как он их читает... Это просто бес­подобно! Но я слышала и то, какой погром он устроил в каком- то московском кафе.

— В кафе «Домино». Мне тоже об этом известно. До сих пор от его выступления не могу прийти в себя... Слышала, что он вместе с другими имажинистами регулярно бывает в кафе «Стойло Пегаса», читает там стихи... Кафе мне не очень им­понирует, но ради того, чтобы услышать Есенина, придется сходить. Не хотите составить мне компанию?

— С удовольствием, но, к сожалению, я здесь только про­ездом. Завтра уезжаю на Крайний Север, в Мурман. А то с удовольствием посетила бы кафе. Возможно, встретила бы там одного своего знакомого, он вроде очень близок с има­жинистами.

  — А как его фамилия? Я знаю многих из них.

  — Блюмкин. Яков Блюмкин.

  — Блюмкин? Представьте себе, знаю такого... С другой сто­роны, назвать Блюмкина поэтом можно с большой натяжкой, хотя он пишет стихи и даже иногда печатается. Но кто сейчас не пишет... Вы знаете, где Блюмкин работает?

  — Мне сказали, что он учится в академии РККА.

  — Да, это так. Он сейчас... в командировке. По приезде смогу его увидеть. Может, ему что-нибудь передать на словах или записку, письмо?

  — Передайте... Меня зовут Женя Яблочкина... Скажите, что я уехала с Александром Барченко в Мурман. И еще... Нет, ничего. При желании... мой питерский адрес он знает.Простите, а вас как зовут?

— Галя Вениславская. Обязательно передам, когда увижу. А вам счастливой дороги. Может, когда и встретимся вновь. Впрочем, возьмите номер моего домашнего телефона, будете! здесь — перезвоните. Расскажите, как живется на Крайнем Севере. — Она открыла сумочку, достала блокнотик, карандаш, написала несколько цифр, вырвала листочек и протянула Жене.

— Спасибо, — поблагодарила Женя. — Вам удачи и... люб­ви. Прощайте!

— 11 —

В Мурмане, молодом городе, родившемся лишь в 1916 году, семейство Барченко и Женя прожили несколько месяцев, занимаясь изучением морских водорослей агар-агар и их при­менением при откорме домашнего скота. Городок был не­большой, ему исполнилось всего пять лет. При «рождении» его назвали Романов-на-Мурмане, сейчас осталось только Мурман.

Женя жила в небольшой комнатке на Водопроводной ули­це. Зима здесь была ужасно холодная, но больше всего угне­тало, что вечером некуда выйти. Единственные «увеселения» бесконечные митинги и собрания. Женя чувствовала себя здесь как в тюрьме. Работа ее не особенно увлекала, так как очень отличалась от того, чем приходилось заниматься в Ин­ституте мозга. Единственное приятное времяпрепровожде­ние — вечер в семействе Барченко. Александр Васильевич был прекрасным рассказчиком, а его жена Наташа отлично гото­вила. Если бы не они, Женя прозябала бы в одиночестве.

Зимой ей часто снились мужчины, знакомые и незнакомые. Вспоминала Яшу, Володьку Кожушкевича, даже Ивана.

«Наверное, физиология... — решила она и задумалась: — А как бы сложилась моя жизнь, если бы я осталась с Иваном? Как мужчина он вполне меня устраивал, но я вряд ли бы долго терпела его кобелиные выходки, рано или поздно все равно бы сорвалась».

В Мурмане — наверное, от скуки и физиологии — Женя  «закрутила» роман с одним политработником, но вскоре к нему приехала жена, хотя он до последнего твердил, что холостой...

«Вот сволочь! — подумала она, встретив счастливую па­рочку на прогулке. — И глянуть не на кого. Главный бич у здешних мужиков — пьянство. Женщины в основном тихие, молчаливые и терпеливые или сварливые и голосистые до невозможности. С нетерпением жду лета, когда мы отпра­вимся в экспедицию в центр Лапландии. Иначе сойду с ума от одиночества!»

За зиму Женя два раза получила письма от мамы, которая горевала, что дочь снова покинула ее.

«Я тоже жалею, что уехала из Питера. Ощущение такое, словно отбываю здесь наказание за провинность», — думала Женя.

— 12—

В конце весны, когда сошли снега, подсохла почва и тундра стала проходимой, из деревянного Мурмана отправилась эк­спедиция. В состав экспедиции Барченко, кроме Жени, вхо­дила жена Наташа, его единомышленник и поддержка во всех начинаниях, удивительно приятная женщина, помощницы из Мурмана Юля Струтинская и Лида Шишелова-Маркова, питерцы Александр Кондиайн, астроном, и репортер Семенов. Женщин было большинство, но они делали все, чтобы это не отразилось на скорости продвижения экспедиции.

Ближайшая цель экспедиции — Ловозерский погост, находящийся в двухстах километрах от Мурмана. Каждый день  проходили по тундре не больше полутора десятков километров, а то и меньше. Дороги практически не. было. Край был очень красивый, но настолько же дикий и негостеприимный.  Поверхность тундры пружинила, оставляя ощущение, что она живая. Карликовые березы, словно передразнивая красавиц берез средней полосы, путались в высокой траве. Периоди­чески попадались участки заболоченной тайги — лопари, мест­ные жители, называли ее тайболой. Тогда движение замедля­лось, а на привалах то и дело приходилось сушить одежду.

За это время Женя выучила множество местных слов. Ло­пари — это название коренной народности Лапландии, саами. Зимой и летом они передвигаются на санях, которые называ­ются кережки, лодка у них — карбас, жилище — вежа, селе­ние — погост, колдун — тойн, шаман.

Женя не ожидала, что дорога по тундре окажется столь трудной. Каждый вечер она, обессиленная, забиралась в па­латку, чуть не плача от усталости и не зная, сможет ли утром заставить себя продолжать путь. Но на следующий день со­биралась с силами и без жалоб отправлялась в путь. «Вечер» — это сильно сказано. Началось полярное лето, солнце не захо­дило ни днем, ни ночью. Это было удивительно даже для питерцев, привыкших к белым ночам.

Самое ужасное, что постоянно сопровождало экспедицию, что было страшнее тяжелейших переходов по болоту, что не давало нормально отдохнуть даже ночью, — это комары и мошки. Особенно мошки, которых здесь называли гнусом. Почти микроскопическое насекомое обладало удивительной способностью пролезть куда угодно, чтобы откусить крошечный кусочек мяса. Их любимые лакомые места — вокруг глаз и ушей. После укуса гнуса оставалась лишь небольшая точка. Но так как их было невообразимое количество...

Первой жертвой гнуса пал Семенов. Вокруг его глаз видне­лось множество точек, словно это сидели мошки, но на самом деле это были их «следы». К вечеру лицо распухло, как он пошутил, «удвоилось», поднялась температура. Но надо отдать должное, Семенов продолжал молча переносить тяготы экс­педиции, ни разу не сославшись на свое состояние. Барченко дал два дня передышки в стойбище лопарей и оказался прав, так как гнус, размножившись до безобразия, переживал брач­ный период.

Эти дни участники экспедиции просидели в лопарском туве у горящего комелька, который хоть как-то отпугивал этих кровожадных тварей. Постоянно под накомарником гудела пара десятков ненасытных комаров, доводя путешественников до нервного срыва. Особенно сложно было с горячей пищей, когда вместе с полной варева ложкой под накомарник попа­дало невообразимое количество гнуса, который охотно заби­рался в рот, нос, уши. Через две недели к нему не столько при­выкли, сколько приняли как неотвратимое зло, и уже не очень обращали на это внимание.

Из-за трудностей перехода и насекомых-кровососов участ­ники экспедиции не особенно смотрели на прелести окружа­ющей девственной природы, на невообразимо красивое чистое небо, на непривычную для городского жителя тишину. А когда начинался ветер, наступал праздник — ветер давал передыш­ку от бесконечного пиршества комаров и мошек.

По пути им попадалось очень много ягод и грибов, которые были основным подспорьем в питании.

Тундра — это обманчивый зеленый ковер из растений и кустарников, в котором при желании может спрятаться всадник с конем. Но этот край не для лошадей, поскольку он слишком заболоченный и эти животные здесь бесполезны. Груз экспедиции везли на местном транспорте — олешках запряженных в кережки.

Олешек размером с большую поджарую собаку, он неприхотлив в пище, очень вынослив и является здесь основным гужевым средством. Однако при переходе многочисленных болот, тайболы, основную часть груза приходилось переносить на себе, иногда пробираясь в жидкой грязи по пояс.

Целью экспедиции было достичь Ловозера, находящегося в самом центре Кольского полуострова. Основная задача заключалась в исследовании района, прилегающего к Ловозерскому погосту, населенному лопарями. Здесь был почти не изу­ченный центр русской Лапландии. Проводниками служили два местных жителя, лопари Василий и Федор, которые под­рядились за умеренную плату. Как и все лопари, живущие в этом негостеприимном крае, которые испокон веков, на про­тяжении тысячелетий, пасли оленей и ловили рыбу, они были пастухами. За все время продвижения к Ловозеру экспедиции лишь раз встретилось стойбище лопарей, человек восемь, на берегу небольшой речки, где они и пересидели нашествие гнуса. Вода в речке, когда Женя набирала ее в котелок, оказалась необычного красноватого цвета, словно компот, но на вкус обыкновенной, приятной.

Вечерами у костра Александр Васильевич проводил для членов экспедиции небольшой ликбез, знакомя их с особен­ностями края и с тем, с чем предстоит столкнуться. В день, когда на горизонте показались сопки, засиделись у костра благо дул ветер, давая передышку от крылатых вампиров.

— Мы находимся в удивительном крае, полном загадок и еще предстоящих открытий, — рассказывал Барченко. — Возможно, здесь находится прародина человечества... Но об этом поговорим позже. Нам предстоит изучить явление мерячения, его еще называют «эмерик», — необычное заболева­ние, которое порой охватывает целые семьи, даже поселки на Крайнем Севере, за полярным кругом. Что это, массовый пси­хоз или возбудителем является психическая зараза? В конце прошлого столетия сотник Нижне-Колымского казачьего от­ряда описывал это заболевание так. — Александр Васильевич достал записную книжку и придвинулся к костру, чтобы было удобнее читать. — «Болеют какою-то странною болезнью в Нижне-Колымской части до 70 человек. Это их бедственное страдание бывает более к ночи, некоторые с напевом разных языков, неудобопонятных; вот как я, каждодневно вижу пять братьев Чертковых и сестру их с девяти часов вечера до полу­ночи и далее; если один запел, то все запевают разными юка­гирскими, ламаутскйми и якутскими языками, так что один другого не знает; за ними их домашние имеют большой при­смотр». — Он закрыл записную книжку и продолжил: — Мерячение может продолжаться от одного-двух часов до целого дня или ночи и повторяться в течение нескольких дней, бы­вают и более тяжкие случаи. Местные жители объясняют при­падки порчей или вселением в тело злого духа, «мэнэрика», и потому в таких случаях говорят: «Бес мучает». Про «мэнэриков» ходят среди населения разные истории. Например, что они могут прокалывать себя насквозь ножами, и это не остав­ляет следов. Могут плавать, не умея этого в обычном состоя­нии, петь на незнакомом языке, предсказывать будущее. Одер­жимый «духом» во многом подобен шаману, обладает его силой и способностями, что, несомненно, роднит мерячение и шаманство. Различие между ними состоит лишь в том, что «мэнэрик» вселяется в больного против его воли, а шаман вызывает «духа» по своей воле и может повелевать им. По­этому болезнь связывают с кознями тундровых шаманов, раз­гневанных на людей, которые тревожат их покой. Русские, испытавшие это состояние, называли его лангутским припадком или арктической истерией. Вот с таким заболеванием нам предстоит встретиться, изучить его и описать. Вопросы есть?

— Страшно как-то. А вдруг это в самом деле зараза и мы ее  подхватим? — боязливо спросила Лида, тихая девушка невысокого роста, с молочно-белой кожей.

— А мы ее спиртиком! — рассмеялся рыжеволосый тридцатилетний Семенов, за время путешествия отрастивший такую же рыжую бороденку, за что члены экспедиции за глаза прозвали его попиком. И сделал вид, как будто собирается обнять девушку. Лида испуганно отодвинулась, подтолкнув сидящую рядом Юлю, и та разлила чай.

— Семенов, опять вы! — с досадой произнесла Юля.

— Извини, я нечаянно! — покраснела Лида.

— При чем здесь ты? Ты только следствие! — взвилась Юля, высокая, спортивного сложения девушка, с правильными чер­тами лица. Женя еще раньше заметила, что Семенов к ней «неровно дышит», но боится подступиться.

— В дороге есть всего две напасти: комары и Семенов. И не знаешь, какая из них хуже...

— А гнус? Он, по-моему, хуже комаров! А Семенов... — смущенно добавила Лида, вызвав взрыв истерического смеха. Смеялись долго, до слез. Даже Лида, вначале покрасневшая, поддалась этому всепоглощающему хохоту.

— Видите? — сказал Александр Васильевич, первым успоко­ившись.       — Первый звоночек. Если разобрать ситуацию, ничего смешного не произошло, ничего смешного не было сказано, а у Юли даже на глазах слезы выступили. Это признаки исте­рии ... Никто из нас не почувствовал, как она незаметно подкра­лась и в один миг овладела всеми. Поэтому если эмерик может вызываться волей, искусством шамана, то это страшное психи­ческое оружие. Когда будут созданы приборы, которые смогут управлять волей людей на значительном расстоянии, пушки и аэропланы станут бессильными.

— Александр Васильевич, вы что-то начали говорить о колыбели человечества... — напомнила Юля.

— У меня есть одна гипотеза... Я считаю, что человечество возникло на Севере, за полярным кругом, в местах, где царил Золотой век. В те времена здесь были благоприятные клима­тические условия. Уважаемый Александр Кондиайн, скромно отмалчивающийся, может подтвердить, что десятки тысяч лет назад климат был совершенно другим, чем ныне. Но пример­но девять-двенадцать тысяч лет назад все изменилось. Про­изошли космические катаклизмы, вызвавшие потопы. Тогда и случился массовый исход ариев (прапредков нынешних ин­доевропейцев) из районов, прилегающих к Кольскому полу­острову, на юг. Так погибли древние цивилизации, так погиб­ла Гиперборея — страна, о существовании которой знали древние, передав эти знания нам.

— Гиперборея? Расскажите о ней, — попросила Женя, и ос­тальные ее поддержали.

— Гиперборея дословно обозначает «народы, живущие за северным ветром — Бореем». Этимология и топонимика сло­ва свидетельствуют о том, что этот центр находился здесь, на Кольском полуострове. А рассказывать нечего. Это была стра­на чудес, для них обыденных, так как создавались на протя­жении тысячелетий. Гиперборейцы обладали летательными аппаратами гораздо современнее нынешних, расщепляли атомное ядро и использовали его энергию, но самое главное — обладали способностью передавать мысли на расстоянии, мысленно воздействовать на физические тела. Страшная ка­тастрофа уничтожила их цивилизацию и технические дости­жения, а удивительные способности немногих спасшихся гиперборейцев нашли свое продолжение в традициях, воз­можностях шаманов Севера. Больше рассказывать не стоит. Надо идти и искать. Если не ошибаюсь, вскоре мы столкнем­ся со следами исчезнувшей цивилизации Гипербореи. А может... Впрочем, нам давно пора спать. Надо отдохнуть перед Я завтрашним днем, который не обещает быть легче предыдущих. Спокойной ночи.

Раздосадованная столь резким окончанием интересной беседы, Женя долго не могла уснуть, ворочаясь в «женской»  палатке.

  — Ладно, Женька, открой рот и выплесни эмоции, — сказала Юля, которой, видно, надоели ее бесконечные повороты с боку на бок.

  — Девочки, а вы в Гиперборею верите? — спросила Женя.