Помоги проекту - поделись книгой:
Нашел без особого труда и, пока раскапывал родничку дорогу попросторнее да пыхтел с непривычки, но дела не бросал, — вот тогда и пришли ему на ум сразу две мысли. Во-первых, человек может не заблудиться, если будет неспеша выбирать дорогу и запоминать ее, на всякий случай, как он. Во-вторых, приятно все же другим людям делать сюрпризы. Завтра вот пойдет этой тропкой Петрович или просто случайный прохожий — а тут тебе под самым дубом готов ручеек с такой вкусной водой, что кое-какое ситро может и не сравниться.
Потрудился Алексей от души. Аж жарко стало. Тогда только и напился. А родничок журчал уже повеселее, чем раньше.
— Ну, обрадовался, — сказал с поддельной суровостью Алексей, совсем даже не думая, что сейчас это похоже на то, как Петрович умеет разговаривать с лесом, с деревьями и даже со своим мотоциклом.
Вспомнив про мотоцикл, Алексей поспешил закончить работу и пустился в обратный путь.
Хорошо шагалось. Легко. Даже не скажешь, что на субботнике был. Или на воскреснике? Алексей счет дням потерял в лесу — так некогда.
Вернулся на кордон. Там вроде все в порядке. Поставил лопату на место, отерев ее как следует пучком травы, и пошел мотоцикл проведать. Он стоял в сарае, где пахло сразу двумя видами транспорта. Современным и историческим. Потому что Петрович держал мотоцикл вместе с лошадью.
Лошадь все время паслась в лесу почти что самостоятельно. Петрович только ходил с ведром поить ее, не запрягал и не ездил на ней. Говорил, что «по осеням либо по вёснам, когда дорога раскиснет, — вот тогда самая ей работа».
Ну, так вот: пахло машиной и лошадью. Не успел Алексей усесться как следует на сиденье мотоцикла, как со двора тревожно, горласто закричала приемная мать инкубаторских цыплят. Алексей соскользнул с покатого, крутого сиденья: что стряслось, откуда сыр-бор?
Во дворе и вправду творилось невесть что. Над цыплятами, тесно сбившимися кружком, над рассерженной индюшкой, раскрывшей свои небольшие, сероватые в полосках, и не очень густые крылья, зависла большая птица. Вроде как на цыплячью семью пикировал вражеский бомбардировщик. Ну, как фашист самый настоящий.
Орел не орел, ястреб или еще кто — Алексей не стал разбираться. «Эх, ружье бы!» — подумал он сразу. Ружья не было, да он ни разу пока и не стрельнул из него, если сказать честно.
Стало обидно. На твоих глазах клювастый, громадный стервятник, или как там его зовут, пикирует на безобидные пискливые желтые комочки, а ты стрелять не умеешь. Да и нечем.
Вот когда нужно ружье! Даже пулемет. Чтоб вернее! Чтоб целая лента патронов: та-та-та-та!..
Ох, как нужно сейчас хотя бы простое ружье!
Алексей схватил первое, что попалось под руку, — у двери сарая висел ременный кнут. Взмахнул, что есть мочи, и хлестнул, даже почти не целясь. Нежданно-негаданно грохнул выстрел. Здорово получилось — стрельнул ременный кнут, изогнувшись в дугу, как удочка, когда клюнет что-нибудь крупное, увесистое.
Гулкий выстрел обрадовал Алексея, придал сил. Он стрельнул еще разок, и нахальная птица с ленцой, едва шевеля крыльями, стала отступать, поднимаясь выше и выше.
Третьего выстрела не вышло почему-то. Устал, наверное, Алексей от первых двух. Но птица и без того убиралась выше к солнцу, пока слепящий свет не растворил ее где-то в поднебесье.
И впору было поверить, что вообще ничего не стряслось. Кукушка одна размеренно ладила свое «ку-ку», как будто отрепетировала заранее, перед тем как выступать. Солнце слепило, попискивали успокоенные цыплята, и над всем этим миром неслось, как из чего-то электронного, ровно и четко: «Ку-ку…» и опять через равный промежуток: «Ку-ку…»
Алексей глянул на кнут. Нет, не померещилось: кнут был в руках. Он повесил его на место и вздохнул от всей души. Ведь и этого никому не расскажешь. Все равно не поверят: чтобы кнут — и вдруг выстрелил!
Тоже сон, только совсем короткий
Они поужинали, и Алексей спросил Петровича, нельзя ли по рации с папой поговорить.
— Лес, слышь, загудел как? Гроза будет, лучше поберечь — рация от разрядов может испортиться.
Верно, лес был какой-то необычный. Но он не гудел, как Алексей ни вслушивался.
— Гудит он внутренне как бы, — сказал Петрович, — готовится, чтобы выстоять.
Алексей еще послушал. Опять ничего не услышал.
— Ты давай ночуй, а я с хозяйством приберусь. Похоже, добрая гроза подбирается! Во!..
Петрович сказал «во!..» после сильной вспышки молнии. И через какое-то время Алексей услышал размеренный гул. Вернее сказать — говор. Будто где-то далеко приглушенно и настороженно говорило много людей.
Алексей вышел во двор. И пока взбирался на сеновал по лестничке, уже привычной, хорошо знакомой, — еще и еще раз вспыхнула молния. Совсем стало похоже на фотосъемку с блицем. Папа ведь так и объяснял, что «блиц» — по-немецки молния.
И вот молния-блиц на одну тысячную долю секунды высветила черную стену деревьев.
Алексей взобрался на сено, выбрал себе уголок поудобнее, повозился немножко — и тут началось. Полетели вражеские самолеты. Завыло, загудело все вокруг.
И громким командирским голосом, как и надо, когда на твою землю пикируют чужие, крестатые самолеты, Алексей крикнул:
— Орудия к бою! По самолетам противника…
Он почувствовал, что рука сама собой резко метнулась книзу. В едином порыве, одновременно с командой:
— …Огонь!
И грянул залп орудий! И полетели от вражеских самолетов куски в разные стороны: так вам и надо, нечего, нечего зариться на чужое, на нашу землю, на наш лес!
— По самолетам противника…
Но орудия все сразу выстрелили без команды «огонь». Вспышка от залпа получилась такая ослепительная, что Алексей сразу проснулся.
Оказывается, никакого боя и никаких самолетов не было. Петрович себе место на аптечном сене выбирает, шуршит сено, и шуршит дождь за тонкими дощатыми стенами.
— Не сробел?
— Страшновато… — признался, помолчав, Алексей. — Как вроде бомбежка.
— Откуда тебе ее знать, бомбежку-то?
— Да сколько раз!.. В кино и по телику!
— Слава тебе господи, — серьезно сказал Петрович, — что так только и знаешь про бомбежку.
Опять грохотнул где-то неподалеку гром.
Алексей прошуршал по сену ближе к окну, к лестнице.
Опять вспыхнула молния, и Алексей на мгновение увидел сверху лес. Деревья — словно живые люди, словно стали друг к другу еще теснее, словно хотелось им в трудную минуту быть ближе, чтоб рядом было плечо, крепкое, способное поддержать, придать сил.
Алексей вернулся и рассказал об этом Петровичу. Тот и не удивился, что деревья ведут себя как живые.
— Правильно все, — сказал Петрович. — Выстоял наш лес много невзгод. Одолел и заморозки, и буреломы. Почему? Потому что держится так вот, как ты и говоришь. По-людски. Друг за дружку. Всем народом.
Надо опять мне рассказать…
…Надо, потому что я научил Петровича шпикачки по-чешски жарить. Меня папа научил, а папу — я не знаю кто.
Петрович рано утром съездил на мотоцикле в магазин — в село. Недалеко, километров, может, за двадцать. Привез сардельки и хотел их просто сварить на завтрак. А я горчицу в кухонном столике нашел. Сковородку тоже, масло.
— Добро не испортишь? — засомневался Петрович.
— Не-а, — сказал я.
Что, первый раз, что ли? Папе сколько раз делал — и получалось. Надо только сардельку с одной стороны надрезать крест-накрест, и надрезы погуще, пожирнее смазать горчицей, прямо нафаршировать.
Я фарширую, а Петрович смотрит. Приятно все же работать учителем, если ты делаешь что-то хорошее, а на тебя все смотрят и тоже хотят так.
Я повернул сардельку другой стороной и опять надрезал, и опять хорошенько горчицей внутри смазал.
— И сырую есть? — недоверчиво спросил Петрович.
А я быстренько сковородку — на сильный огонь, быстренько туда масла — как оно закипело! — и потом сардельки, начиненные горчицей.
На одном боку немножко, на другом… и каждая сарделина, как кактус или цветок, развернулась, зарумянилась, корочкой покрылась. У меня самого слюнки потекли, а уж у Петровича наверняка. Очень он ел с удовольствием и похваливал меня.
Мне стало грустно. Как там девятиэтажка наша с лифтом? Ребята, может, сейчас выбежали после своего завтрака Касьяна покормить?
И мама пусть бы сейчас на балкон вышла, пусть бы даже Лесиком назвала — не в этом дело.
Почему так бывает? То, что все время есть, — не таким кажется, а стоит этому чему-то не стать…
Ну вот, чего бы я лифты вспоминал? Невидаль какая… Тем более что в лесу они ни к чему; смешно представить себе лес — с лифтами.
Ем я сардельку, а самому грустно — прямо не знаю как.
— Поскучнел ты, парень, — говорит Петрович, отхвалив мои шпикачки. — А хочешь скупнуться?
— До реки мотоциклом поедем?
— Ну, до реки бежать далековато, служба мне не позволит нынче… А вот в котле скупнешься — это точно!
Вот опять — кому рассказать и кто поверит? Сплошь очевидное-невероятное получается. Короче говоря, котел около колодца прямо в землю врыт. Для животных и вообще про запас туда воду наливают, чистую, колодезную.
Петрович залил чуть не под самый край, так что даже ему выше пояса вышло. Котел огромный, от какого-то парового двигателя. Давно его в лес завезли знакомым самосвалом — так Петрович сказал.
Ребята могут, чего доброго, засмеять меня — делать мне нечего было, что по котлам лазил. В лесу, мол, надо другим заниматься.
Ну, так я им лучше, когда приеду, расскажу, как мы с Петровичем участвовали в биологической войне. И классной, Анне Андреевне, расскажу — она же нам говорила, что теперь борются с вредителями не химическими средствами, а разными другими насекомыми.
Мы с Петровичем взяли банки, на дно сахару насыпали и пошли устраивать муравьям новоселья. Потому что, кажется, целый гектар леса (значит, целых десять тысяч квадратных метров, если кто не заглядывает на последнюю страничку своей тетрадки!) может спасти от вредных и прожорливых гусениц всего один муравейник.
Мы выбрали самый шумливый, густонаселенный. Не муравейник, а просто микрорайон, если по-городскому выразиться. Жилмассив. Может, им тут тесновато живется? А ну, говорим, айда, ребята, в банку. Сахар, спрашиваем, нравится, а? Петрович спрашивает, я тоже. Нравится муравьям! Собрались большой компанией у нас в банках — и поехали на новое место!
Выбрали мы с Петровичем удобное, с песочком, несырое, самое нормальное место для нового микрорайона. Всё, говорим, ребята, приехали. Живите и радуйтесь, боритесь и здесь с гусеницами, берегите лес и будьте здоровы, привет!
Сказали так и пошли. А я все оглядываюсь да оглядываюсь: как там наши муравьи?
Стал я опять про ружье думать. Оно, по-моему, просто очень нужно, если идти на фашиста какого-нибудь или на того, что рубил заповедный лес. Он рубит лес — значит, почти что фашист, так я понимаю? Лес охраняет и землю с пшеницей, и реку бережет — а его под топор? Фашист. Типичный! Ружье надо и для коршунов всяких. Они тоже с фашистскими замашками: пикируют, норовят слабого цыпленка ухватить.
Я как-то спросил у Петровича, почему он себе новое ружье не купит, а он говорит, что и это отлично бьет, отличная, говорит, машинка!
Ладно, думаю, что ж, а все-таки хорошо бы насобирать денег и купить Петровичу новое ружье. Просто взять и купить. Ну, в подарок.
Совсем не сон
— А что с лесом потом будет? — спросил Алексей, когда они с Петровичем шли от самой дальней делянки, где были молодые посадки. — Постареет?
— Постареет, — помолчав, неохотно согласился Петрович.
У него было плохое настроение. Оно испортилось после того, как Алексей спросил, зачем лесникам воевать с пастухами, если они не преступники и колхозный скот пасут, только и всего.
— «Только и всего, только и всего», — рассердился вдруг Петрович. — Могли и верхом скотину гнать! Нет, низом гонят! А там малолетки посажены! Смена этим вот старикам! Стадо прошло, все равно что Мамай прошел, да и только!
— А вы — акт!..
— «Акт, акт!» — продолжал сердиться Петрович, как будто посадки молодых деревцев вытаптывало не стадо, а сам Алексей собственными ногами. — Да сколько их, этих актов, писано! Макулатура одна! Гоняют, ну что делать?
— Я знаю! — сказал Алексей и даже остановился от мысли, осенившей его, как молния-блиц.
— Молодой, да ранний! — не поверил Петрович и поправил ружье за спиной.
— Только скажите, что ребенок, только скажите, — Алексею первый раз за все свое «лесное» время захотелось заплакать.
— Ладно, давай, парень, в девку не рядись, ну, слышь?
Алексей успокоился и пошел следом за Петровичем, стараясь идти шаг в шаг. Отмолчавшись, он сказал:
— Я все папе расскажу. Ну, про посадки и как скот вытаптывает за один проход почти весь лес. Только молодой.
— И что?
— У папы на киностудии есть друзья. Они у нас дома часто бывают.
— Ну и что? У меня друзей тоже, знаешь…
— Не-а! — сказал Алексей убежденно. — Они в кино снимут. На цвет!
Поделиться книгой: