Чертов мост

При воспоминании о самогонке тошнота комом подкатилась к горлу, и, чтобы удержаться от рвоты, я попросил пить. Дед вышел в сенцы, принес ковш ледяной воды. Я выпил и взглянул на Тасю. Она низко наклонилась ко мне. Ее локон коснулся моей щеки, и Тася тихо спросила:

— Тебе плохо, Федя?

Я не ответил, только пожал плечами, мол, ничего. А поборов волнение, спросил:

— Ты помнишь тех двоих, что приходили тогда ночью к Зайцевым?

Девушка удивленно посмотрела на меня, поправила локон.

— Помню.

— Это хорошо, что ты их помнишь.

— Они?

— Один из них, тот, визглявый.

— Ясно. Это правая рука главаря. Где тебя избили?

Я знал, что Тася задаст этот вопрос, и был готов на него ответить, но, когда она спросила, растерялся. Девушка ждала моего ответа, не подозревая, что вопрос этот мне неприятен.

— Там, у Мотьки Звягиной, — с дрожью в голосе наконец ответил я.

В глазах девушки я прочитал недоумение, она задумалась, а потом сказала:

— Я схожу туда, разберусь.

Удерживать ее я не стал. Если она решила, то обязательно настоит на своем. Дед Евлампий засобирался с ней. Когда девушка вышла, я попросил:

— Деда, ты одежду мою принеси оттуда.

— Ладно, — буркнул он и поспешно вышел, прихватив с собой берданку.

Вскоре дед вернулся, положил мою одежду на сундук, молча сел на корточки у печи и стал набивать трубку.

— Ну что, деда? — спросил я.

— Ничего. Нету их — сгинули, а Мотька во хмелю валяется.

— Надо бы парнишку расспросить.

— Судачили с ним, но он ничего путного не сказывает, запугали мальца.

— А Тася где?

— Ушла в сельсовет к Терентьевне, секлетарше.

— Зачем?

— Неведомо.

Я подумал, что она пошла просить помощи в задержании Лапушенко и его дружка. Но я ошибся, она вернулась с фельдшером. Фельдшер, высокий, худощавый, пожилой человек, быстро осмотрел меня, прощупал ребра, голову и заключил:

— Ничего — синяки, ссадины и легкое сотрясение головного мозга, через пару дней встанет на ноги.

Он молча сложил свои нехитрые инструменты в чемоданчик и ушел.

— А я, между прочим, встану не через два дня, а сейчас, — сказал я, приподнимаясь на локтях.

— Полежи, паря, полежи — раз доктор наказал, знать, так надо, — запротестовал дед.

Тася ничего не сказала, она укоризненно посмотрела на меня и молча вышла.

«Узнала все, а теперь презирает», — с горечью подумал я и резко опустился на подушку.

— Чего ты? — испуганно придвинулся ко мне дед.

— Ничего, просто так.

— Эх, был бы чичас Мироныч — он зараз бы поставил тебя на ноги, — с глубоким сожалением заговорил дед. — Молодуху вон, почитай, с того света возвернул. Хороший был лекарь, вся округа к нему тянулась, никому не отказывал. А теперь вот нету его...

Он зло сплюнул и потянулся за кисетом.

— Кому же понадобилось лишить жизни такого человека, а? Кому он перешел дорогу? Увидеть бы енту гадюку — своими руками придушил бы, японский бог!

— Не волнуйся, деда, скоро увидим, — успокоил я его.

— Дай бог, дай бог, — с надеждой посмотрел он на меня слезящимися глазами.

Хозяев дома не было. Все уехали на покос, и дед сам распорядился в доме. Он сходил в кладовку, принес прошлогодней засахаренной брусники и надавил соку. Я с удовольствием выпил его и через некоторое время почувствовал, что жар спал. Потом дед напоил меня холодным молоком с душистым домашним хлебом. Я попросил открыть окно. В комнату ворвался слабый ветерок, принесший с собой запах луговых трав, терпкий запах полыни и прелого навоза. Стали слышны звуки деревенской жизни: стук молота в кузнице, звонкое повизгивание пилы от строящегося напротив дома, мычание коров у речки и куриный гвалт. Мне неудержимо захотелось встать, выйти на улицу. Эх, с каким удовольствием я покосил бы траву на такшинской низине, повалялся бы на свежем сене!

Углубившись в воспоминания о детстве, убаюканный ворвавшимися в комнату звуками и дыханием полей, я заснул.

Не слышал я, как вошла Тася, как она разговаривала с дедом о том, чтобы перед утром пойти в устье Елкинды, окружить зимовье Лапушенко и захватить их обоих с дружком-бандитом. Не чувствовал, что она долго и внимательно смотрела на меня, о чем-то сосредоточенно думая.

 

РАНО утром я вдруг проснулся. Не знаю отчего, но проснулся. Может быть, я почувствовал, что на меня кто-то смотрит, а может, оттого, что услышал глубокое сиплое дыхание курящего человека, или от едкого дыма самосада. Я открыл глаза и в предутренней мгле увидел человека, сидящего в углу на скамейке.

— Ты что не спишь, деда? — спросил я.

Человек пошевелился, кашлянул, но не ответил. Я внимательно вгляделся в него. Это был не старик, кто-то другой, коренастый и гораздо моложе. Кто же это? Чернов? Непохоже — у того копна волос и фуражку не носит. Что-то знакомое в фигуре, но не разберу — темно еще.

Человек снова откашлялся и сказал:

— Я Лапушенко Митрофан.

Сначала я не поверил своим ушам и невольно переспросил:

— Кто, кто?

— Митрофан Лапушенко, — повторил он.

Я резко вскочил и сел на кровати.

— Зачем ты здесь?!

— Пришел к вам. Дело есть, — невозмутимо ответил он.

— Какое у нас может быть дело с тобой! — возмутился я.

— Самое обыкновенное. Вы тут собрались выловить бандита, так я пришел помочь по этому делу.

— Как помочь? Ты же с ним заодно!

— Ошибаешься ты, паря, не заодно я с ним.

Я задумался. Что привело его сюда? Что ему надо? Ведь он стрелял в меня и наверняка считал, что убил. Что-то тут неладно, надо как следует собраться с мыслями. «А где Тася, Евлампий и, наконец, Чернов?» Мурашки побежали по спине: «Неужели?..»

— Так ты же меня избил, стрелял, а теперь услуги предлагаешь! Как это надо понимать? — громко сказал я в надежде, что меня кто-нибудь услышит.

Лапушенко как-то странно хмыкнул и почесал затылок.

— Из ревности я тебя побил, думал, ты с Мотькой того... а она моя баба.

— Зачем стрелял?

— Если бы не я стрелял, то Сенька бы прикончил тебя, — спокойно сказал он и добавил: — Вверх я выстрелил...

Хотя я был убежден, что Лапушенко стрелял в меня, но по какой-то случайности промахнулся, его поведение сейчас заставило меня глубоко задуматься, а в душе зародилась искорка доверия к нему. С каждой минутой я убеждался, что не может этот мужик так тонко притворяться.

— Ты же с бандитами якшался!

Лапушенко пожал плечами, хмыкнул.

— Что я с ними якшался? Самогонку заставляли добывать. А не захочешь, тряхнут — и поминай как звали. Делами ихними я не интересовался, не нужны они мне.

— Значит, помочь хочешь?

— Не пришел бы.

— А как?

— Мы тут обговорили уже с твоей девкой и Черновым, порешили схитрить малость, а то бандюга этот дюже осторожный — еле меня одного отпустил.

— Где Чернов и девушка?

— Ушли к Терентьевне лошадей просить.

Я понял, что они решили поймать бандита без меня. Однако я не собирался отлеживаться, когда друзья идут на опасное дело. Я встал и, пошатываясь, добрел до окна. Голова кружилась, в теле чувствовалась слабость. Но я все-таки решил пойти с ними.

— Что же вы порешили? — после паузы спросил я.

Лапушенко встал, выбросил окурок в окно, прислонился к косяку и ответил:

— Я пойду к Матрене, поговорю с ней и заставлю ее пойти в зимовье. Сенька там. Пусть она передаст ему мое предупреждение, что скоро в зимовье нагрянет милиция. В тайгу он не пойдет. Без коня и харчей там делать нечего. А пойдет на Ушумун или Такшу, чтобы там добыть себе коня — я же коня-то ему не оставил. Чертов мост никак не минуешь — тут его и надо подстеречь.

— А если окружить и взять его в зимовье? Так надежнее...

— Нельзя так. Слышно в тайге хорошо, не подкрадешься к зимовью. Собаки у меня там остались — будут гавкать. Да и он хитрый: не сидит в зимовье, а караулит где-нибудь поблизости.

Пришли Тася, Чернов и дед.

— О-о, ты уже встал? — удивленно сказала девушка.

— Вроде бы.

— Что такой грустный, браток? — похлопал меня по плечу Чернов.

— Радоваться пока нечему — бандюга на воле.

— Не переживай, выловим его и вздернем на рее, — весело продолжал Чернов. — Тут вон целую историю придумали на этот счет; не отшвартуется он, браток, пригвоздим его на якорек. Держи краба и не расстраивайся, — он протянул свою огромную ручищу и крепко сдавил мне ладонь.

— Ну ладно, давайте поторапливаться, — озабоченно сказала Тася и подошла ко мне. — Собирайся и ты. Сможешь?

— Я готов.

Было решено, что Тася, Чернов и дед Евлампий сделают засаду у Чертова моста, а мы с Лапушенко поедем сперва к Мотьке, потом к зимовью, чтобы спугнуть бандита.

Не теряя времени, отправились в путь.

На улице уже рассвело. Небо над крутыми черными сопками в стороне Ундурги посветлело, а над рекой навис легкий туман. От Елкинды тянуло прохладой, пахло свежескошенной травой.

— Давно он у тебя скрывается? — спросил я у Лапушенко.

— С неделю, поди, будет.

— Откуда явился?

— С Нерчи. Там они снова сорганизовались в банду, но их сразу же под Зюльзиканом разбили. Он вырвался, и сюда.

Лошадь моя немного приотстала, я подстегнул ее и снова поравнялся с Лапушенко.

— Как же ты узнал, что я у Мотьки?

— Бандюга этот мне сказал, он там зачем-то шастал и выследил тебя... Потом подговаривал меня подпереть вас вместе с Мотькой и подпалить.