ОТ/ЧЁТ

[файл АПХ-У)

«АТТЕСТАТ

По указу ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА дан сей Харьковского конно-егерского полка Господину секунд-майору Алексею Хвостинину, который будучи под командой моею при взятии крепости Килии 6-го октября, при атаке неприятельских войск со стороны ретраншемента, при коей обращены были в бегство гренадеры и казаки, был послан мною с двумя эскадронами конно-егерей и несмотря на усиливавшегося многим числом неприятеля, состоявшего из пехоты и конницы и на производимый от него сильный огонь, хотя уже его семнадцать человек егерей ранили и четырнадцать лошадей убили, не выстреля и одного патрона на саблях лицо в лицо и с отменною храбростью вдарил и подавивши мужеством и отчаянною отвагою своею неприятельскую конницу удержал и преодолел и обративши передовых в бегство и мертвыми многих поверг, так что ни малейшего покушения уже неприятель над ним сделать не мог и свободный путь для моего резерфу открыл. Равно же подражал прежнему своему примеру когда я уже всем своим деташментом неприятеля атаковал и того разбил употребляя где ему случилось быть ко поражению неприятеля все свои силы клал, быв ранен не ушел с поля сражения. Я сим его Хвостинина достохвальным поступком и храброму подвягу заслуживающему ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА милости и благоволения очевидец в удостоверение сим свидетельствую октября 22 дня 1790 года.

Корпусной командир, генерал-лейтенант, князь Волконский».

В декабре 1791 года война окончилась. Алексей Хвостинин к этому времени, взяв отпуск для излечения раны, не столько опасной, сколько болезненной, находился за границей. Официально — в Италии. На самом же деле — в Париже. Еще один любопытный документ — выписки Романыча из книги, изданной на французском языке в Брюсселе в 1823 году. Название «Mémoires d'un officier français».

Автор записок — капитан Пьер Арро, небогатый французский дворянин, сначала относившийся к революции с настороженностью, затем с восторгом, а потом бежавший от нее в Россию. К моменту, с которого начинаются выписки Романыча (с его же переводом на русский), он служил в штабе главнокомандующего «революционной армией» Шарля Ронсена. Тогда же, весной или летом 1793 года, он познакомился с русским офицером Алексеем Хвостининым.

[ФАЙЛ ИЗ КНИГИ «ЗАПИСКИ ФРАНЦУЗСКОГО ОФИЦЕРА»]

«Летом 1793 года я переехал на улицу Бушерн-Сен-Жер- мен в квартале Одеон и стал чаще бывать в клубе Кордельеров. Этому много способствовало одно старинное знакомство. С самого начала своего пребывания в Париже молодым кавалерийским лейтенантом (а было это в 1787 году) я стал завзятым театралом. Не имея лишних средств, я старался приятельствовать с билетерами, что сослужило мне потом хорошую службу. Один такой мой приятель, судьба которого, подобно многим, круто изменилась с началом революции — Эбер, — свел меня с видными деятелями Парижской коммуны. Приглашал он меня к Кордельерам, где я не один раз слышал велеречивого Дантона, рассудительного Демулена, яростного Марата, безудержного Шометта, автора революционного Календаря Фабра д'Эглантена, язвительного Дюфурни, прославившегося своей брошюрой о правах четвертого сословия, и многих других великих ораторов революции.

Там, на одном из заседаний клуба, я заприметил молодого еще человека, лет тридцати, иностранца по виду, стоявшего у стены с видом спокойным и даже отрешенным. В обстановке всеобщей экзальтации, столь свойственной клубам того времени, а Кордельерам особенно, он казался пришельцем из совсем другого мира. Еще один русский, которого я знавал в те годы уже по заседаниям клуба Якобинцев, гражданин Очер, казался завзятым революционером. Этот же, при знакомстве невозмутимо отрекомендовавшийся как „Alexis Khvostinin, un officier russe et un noble“, вел себя скорее как сторонний наблюдатель, причем настолько abandon, что поведение его порой казалось демонстративным и давало повод особо революционным, а может быть, не особенно умным гражданам Парижа, даже и до начала гонений на иностранцев обвинять его в аристократизме и шпионаже. Не раз и не два друзьям Алексиса приходилось спасать его от революционного трибунала и однажды чуть ли не вытаскивать из-под ножа гильотины.

Он же при всех обстоятельствах не терял холодного спокойствия и того, что можно назвать ironie, всегда находясь, так сказать au dessus de la mêlée.

Он жил на улице Жакоб. Мы стали время от времени встречаться, беседовать. Алексис поразил меня своим интересом к французской и, шире, европейской истории, но не античной, что было бы понятно и объяснимо, а истории темных веков, монашеских орденов и ересей. И при этом его ближайшим приятелем был барон Клооц, много раз торжественно клявшийся извести христианскую веру в Европе.

Я спросил как-то, почему его так часто можно видеть вместе с типографом Моморо, испанцем Гусманом н бароном Клооцем — неистовыми проповедниками всемирной революции.

— Вы хотите возбудить революцию в России?

— В России, — отвечал он мне, — революция невозможна. По крайней мере в европейском смысле. Только в Европе революции созидательны, поскольку здесь народ знает, чего он хочет.

— Чего же?

— Свободы…

— Да, да. „Liberté. Égalité. Fraternité“.

— Вы не дослушали. Свободы и ответственности, даваемой собственностью. В России все хотят собственности, но никто не хочет ответственности и, поверьте мне, совсем никто не хочет свободы. Рабам она не нужна. Господа не знают, что с ней делать. У нас в России никто не знает, где благо: ни власть, ни народ, но сама власть устраивает революции, когда ей кажется, что благо народа ей понятно. К тому же в нашем народе чрезвычайно сильна тяга к саморазрушению. В Европе еретиков возводили на костер. В России старые еретики сжигали себя сами. Любой, кто попытается вызвать в России революцию, лишь раздует пламя всесжигаюшего костра и сам первый в том пламени и сгорит.

— Что же влечет вас к Клооцу в таком случае? — снова спросил я.

— Les beaux ésprits se rencontrent. Мы занимаемся колдовством, — невозмутимо ответил он.

Позже, но от Алексиса, а, кажется, от Гусмана, я узнал, что несколько единомышленников, большей частью кордельеров, создали „La société des amis liberté et de vie“[16]. Для чего члены общества, которых насчитывалось не более двух дюжин, раз или два в неделю собирались в квартире одного из товарищей, мне сообщено не было. Знаю лишь, что одним из главных его участников, если не руководителем, был итальянец, аббат Кариа, человек лет сорока, ведущий жизнь замкнутую, почти отшельническую, что в Париже 1793 года было крайне сложно, если не сказать невозможно. Кариа редко выходил из дома — полуподвального помещения на улице Старой комедии и почти никого не принимал. Алексис был исключением: для него двери дома аббата, казалось, были открыты всегда.

При старом порядке аббат был близок к придворным кругам, он был духовником старого герцога де Шалона. Добрые подданные короля поговаривали также, что жена герцога, бывшая моложе его на тридцать лет, нашла в аббате преданного друга и утешителя. Такие же, а может, те же самые добрые граждане говорили теперь, что аббат плетет нити заговора аристократов, что он постоянно видится с аббатом Фримоном, духовником короля, что-де Шалон ведет переписку с эмигрантами при австрийском и русском дворах.

Другие не менее добрые граждане утверждали, что квартира аббата — гнездо разврата и мракобесия, сам Кариа — алхимик и чернокнижник, что он был дружен с Шамфором, а теперь занимается каббалой, и если будет успешен, то судьба всех руководителей революции будет ужасной. Алексис, кстати, говорил как-то, что старые бумаги, привезенные им с собой в Париж, стали для Кариа verum index sui.

Но не об этих досужих разговорах я хотел здесь написать, а о двух коротких встречах с Алексисом. Первая произошла случайно, на улице, осенью 1793 года, чуть ли не в тот день, кота на стенах домов расклеили приказ о высылке священников в Африку. Уже вступил в силу декрет о подозрительных, только что была казнена Мария Антуанетта, Конвент декретировал арест иностранцев, а клич „Les aristocrates à la lanterne!“ — стал девизом дня.

Мы столкнулись с Алексисом нос к носу у медицинской школы. Он шагал широко, не глядя по сторонам, в руке его была зажата газета „Révolutions le Paris“. Я окликнул его, он подошел, поздоровался и быстро проговорил:

— Трибунал приговорил к гильотине герцога де Шалона и его жену. Сегодня все решится, пожелайте нам удачи.

— Что решится, кому удачи?

— Не важно. Не обращайте внимания.

Он быстро попрощался и направился в сторону улицы Старой комедии.

На следующий день (это было воскресенье) я прочитал в газете, что глава заговора аристократов герцог де Шал он и его жена покончили с собой в ночь перед казнью. Отдан приказ об аресте их духовника, аббата Кариа. Его ищут, но безрезультатно, возможно, он покинул Париж, опасаясь за свою жизнь. По крайней мере мне больше никогда не удавалось узнать о нем что-либо.

А вот Алексиса я еще раз встретил в Париже, а затем, уже в России, мне довелось узнать поближе этого замечательного человека. Были в нашей жизни моменты, когда я мог гордиться, что называю его своим другом.

Но здесь я бы хотел продолжить свое повествование о Париже. Шел месяц вантоз второго года новой эры. По всему Парижу на стенах домов была расклеена речь Сен-Жюста по поводу „восстания“ кордельеров. Одна фраза этой речи мне запомнилась как трагичный рефрен тех дней: „Цель иностранцев — это создавать заговоры из всех недовольных людей и путем скандалов и интриг уничтожить нас по возможности во всей Вселенной“.

24-го вантоза, вечером, почти ночью, ко мне постучались. Открыв дверь, я увидел Алексиса. Мне хотелось его расспросить, что произошло у них с Кариа и связано ли это со смертью герцога и его жены. Но вид его, усталый и почти изможденный, не располагал к расспросам. Он попросил меня об одолжении: ему был нужен документ на выезд из Парижа на два лица — для него и дамы. Из его слов я понял только, что у него есть обязательства перед человеком, которого Алексис уважал plus que quelqu'un de toute sa vie. И, выполняя эти обязательства, он должен покинуть Францию. Мне мой русский друг посоветовал сделать то же, поскольку наступают, как он выразился, времена глупые и в этой глупости страшные.

— Говорят, что глупец — это тот, кто никогда не меняется, — бросил он, согласившись присесть на минуту к столу и выпить кружку горячего вина с гвоздикой и корицей. — По-моему, это не так. Глупец — тот, кто не может представить себе последствий своих желаний и поступков. И потому последствия эти всегда трагичны и для самих глупцов, и для людей, их окружающих. И чем больше у глупца власти, тем больше несчастий несут его желания. Но глупцы очень хорошо могут меняться, иначе как бы они каждый раз находили нового виновного в их бедах?

Я пообещал исполнить его просьбу, не зная тогда, что Кордельеры Эбер, Венсан, Моморо, а с ними и мой прямой начальник Ронсен уже арестованы. Тем не менее, пользуясь революционной сумятицей, не прекращавшейся в Париже уже четвертый год, я выполнил обещанное: раздобыл пропуск и передал его Алексису через третьих лиц.

В завершение же этой истории я хочу написать еще вот о чем. Сам я покинул Париж с двумя детьми летом того же 1794 года. Расправа с Кордельерами, казни Дантона, Демулена, Клооца только подтолкнули меня к этому решению. Смерть горячо любимой жены, долго и тяжело болевшей, развязала мне руки. Я воспользовался не только советом Алексиса, но оставленным им адресом — первым звеном тайной сети людей, помогавших тем, кому грозило несчастье, покинуть страну.

В 1796 году я перебрался в Россию и обосновался в Москве, преподавая юношам фехтование и вольтижировку. А летом 1797 года, будучи приглашен в подмосковное имение князя Куракина, для обучения его сына фехтованию и стрельбе из пистолета, я нашел там гостящими чету Шаховских. Молодой князь женился совсем недавно на французской аристократке, претерпевшей много несчастий в Париже и в конце концов бежавшей из-под топора гильотины. Эта романтическая история незадолго до моего отъезда взволновала всю Москву. Каково же было мое изумление, коша в молодой княгине я узнал прежнюю герцогиню де Шалон! Мне не удалось скрыть своих чувств, и княгиня Annete Шаховская нашла время и место, чтобы поговорить со мной à part.

И вот что она мне поведала. В ночь перед казнью, по настойчивой просьбе герцога, ее супруга, к ним в камеру допустили исповедника. Им был аббат Кариа. Видимо, между ним и герцогом существовала давнишняя договоренность на этот случай, потому что, оставшись наедине с приговоренными и выполнив сначала свои прямые обязанности, аббат достал небольшую склянку цветного стекла и передал герцогу. Тот отхлебнул и попросил супругу сделать то же. В предчувствии скорой смерти она повиновалась, ничего не спросив. Вскоре после того, как герцогиня отпила из сосуда, принесенного аббатом, она лишилась чувств.

Очнулась она в темном помещении на окраине Парижа. Рядом с ней находился один человек, иностранец. Он назвался Алексисом и объяснил, что по просьбе аббата Кариа должен заботиться о ней. Невыразимая слабость охватила все тело герцогини, и в течение нескольких недель Алексис ухаживал за ней, готовил ей бульон, обтирал горячечный пот со лба раствором уксуса и даже расчесывал ей волосы черепаховым гребнем с рубинами. Этот гребень был единственным article de Paris в мире грубых вещей, в доме, как она позже узнала, принадлежавшем семейству палача.

Наконец здоровье стало к ней возвращаться. Через пять или шесть недель герцогиня начала учиться ходить заново, а еще через две или три недели Алексис помог ей спуститься к экипажу и вывез из Парижа. Им удалось без осложнений пересечь границу, и вскоре они были уже в Вене, где их приняла à bras ouverts баронесса Гримм, дальняя родственница герцогини.

Там, в Вене, Алексис покинул ее, посчитав свою миссию выполненной. А некоторое время спустя молодой русский дипломат, князь Шаховской, познакомившись с герцогиней на одном из многочисленных балов, случавшихся при австрийском дворе в то время почти каждый день, влюбился в нее без памяти и немедленно предложил ей руку и сердце. Так счастливо закончилась история, начало которой было столь тягостно и печально. Но каким образом аббату Кариа и Алексису удалось спасти приговоренную к казни молодую женщину, ни она тогда, ни я сейчас объяснить не в состоянии. На память об этой несчастной странице ее жизни остался у нее небольшой шрам на левом запястье, который она показала мне, слегка сдвинув широкий золотой браслет.

Кто и как нанес ей эту рану, она не знает. Однако в тюрьме рука была совершенно цела, а очнулась герцогиня уже с повязкой на руке. Алексис менял ее ежедневно, протирая рану каким-то бальзамом, пока та совершенно не зажила. Возможно, грубые тюремщики, приняв глубокий сон, вызванный действием жидкости из флакона аббата Кариа, за смерть, неосторожно волокли ее по полу тюрьмы, поранив руку и содрав кожу в нескольких местах. Но это лишь предположение. Алексис же в пору нашего близкого с ним знакомства никогда не рассказывал мне о том, что случилось, а тогда, в Париже, я сам ни о чем не спрашивал».

Когда я учился в альмаматери, не было ни одного преподавателя, от ассистента до профессора, который хотя бы раз в семестр не произнес две фразы: «растекаться мыслию по древу» и «врать как мемуарист». В результате я не только произнести, слышать их не могу. Но сейчас, читая эти мемуары, я понял, насколько бывает справедлива пошлость. Этот француз, похоже, постарался и написал книгу иллюстраций к «Своду банальностей исторической науки». Хорошо бы, кстати, такой составить. Пока я размышлял, не заняться ли этим прямо сейчас, раздался телефонный звонок. На будильнике 23:45. И кого еще бес под локоть толкает? Ну, собственно, вопрос-то риторический.

— Ну, привет. Не разбудил?

— Нет, Глеб Борисович, работаю.

— Отзыв пишешь или так, за призраками гоняешься? Смотри, мне отзыв на следующей неделе нужен. А следующая неделя через десять минут наступает. Хоть всю ночь пиши.

— «Дао путь постоянен, в недеянии он пребывает, но нет ничего не сделанного им».

— Ну-ну. «Достойные слова не могут быть красивы. Красивые слова достойными доверия быть не могут». Так или не так?

— Так, Глеб Борисович. Но не так. В общем, будет вам отзыв во вторник, подписанный и заверенный, по всей форме.

— Подожди, очки надену…. Так, во вторник защита. Мишка Семипятников докторскую защищает. Он твой однокурсник?

— Нет, годом младше, кажется.

— Вот, а ты все колокольчики собираешь. Сотню-то собрал?

— Нет еще. Но близко.

— Музей открой.

— А что, в музеи кто-то ходит?

— И то верно. Не открывай. Докторскую пиши.

— А что…

— Стоп, сбил ты меня. Я зачем очки надел? Чтобы расписание смотреть! Значит, так, вторник отпадает. В среду учений совет, тем более отпадает. Но в четверг ты должен быть у меня с отзывом, как этот… хрен.

— Штык.

— А какая, на штык, разница? Все фаллические символы.

И трубку положил.

Про диссертацию-то я действительно забыл. Ну что же, ночью не ночью, а завтра с утра сажусь за отзыв, чтобы к двум часам в ректорат успеть на подпись положить.

И, уже впадая в сон, я вдруг осознал, к чему меня Шлецер с утра донимал. Видел я ту поэму раньше. Три года назад. Я тогда историографическую статью писал для какого-то сборника. И в «Историчке», точнее, в отделе редкой книги, заказал «Изображение Российской истории» Шлецера. Выдали мне ее в конволюте, то есть переплетенную под одну обложку с несколькими брошюрами. Там-то и была поэма. Точно.

ПОНЕДЕЛЬНИК. УТРО И ДЕНЬ

Шесть утра. Привет, вам одно новое сообщение. Судя по времени передачи (22 минуты), что-то очень важное. В 6:22 ворона улетела. К сожалению, ни одно из моих устройств не поддерживает этот формат, а программу перевода я загрузить не сумел. Так что это сообщение осталось нераспознанным. Как и предыдущие шестьсот сорок одно за последние семь лет.

Зато, проявив завидную силу воли, я заснул опять и проснулся в половине десятого с головной болью и отвращением ко всякой деятельности, кроме пассивного, но тотального неприятия мира. Тем не менее: кофе, анальгин, душ, кофе. Кофе. Голова прошла, отвращение усилилось. Но есть такое слово «надо». Или два слова? На до. Положить на до. Хорошо бы положить. Или над о и под о. А можно еще внутри о. Где я, видимо, сейчас и нахожусь.

Так, хватит. Диссертацию на стол. На нее лэптоп, чтобы не возникло желание открыть и прочитать. На лэптоп чашку кофе. Стоп, никакого кофе. Крышку открываем, директория «Отзывы», новый файл «Storina». Один час четыре минуты мучений, и посылаем файл на печать.

ОТЗЫВ НА ДИССЕРТАЦИЮ Л.В. СТОРИНОЙ «МОСКОВСКОЕ МАСОНСТВО И ДВОРЯНСКОЕ ОБЩЕСТВО КОНЦА XVIII–I ЧЕТВЕРТИ XIX ВВ».

Диссертация Л.В. Сториной представляет собой конкретно-историческое исследование, проведенное в рамках значительно более обширной темы, начало разработки которой относятся к середине XIX в. Но только в последние 10–15 лет она приобрела черты самостоятельного направления научной мысли междисциплинарного характера, поскольку для ее изучения требуется использование специфических навыков гуманитарного знания с привлечением достижений культурологии, исторической антропологии и политологии.

Именно в стремлении к синтезу различных форм и методов исследовательской деятельности и состоит главным образом новизна данной работы, поскольку после выхода ряда крупных монографий и энциклопедических изданий 90-х гг. XX и самого начала XXI в., как посвященных российскому масонству в целом, так и относящихся к заявленному в диссертации периоду, во «внешней» истории российского масонства, описывающей структуру, состав, формы деятельности и взаимоотношения с властными структурами государства, больших «белых пятен» почти не осталось.

В данной же диссертации в качестве предмета исследования выбран «комплекс культурно-исторических связей» масонов и российского дворянства (с. 4), что позволяет поставить и решить «на примере масонских организаций Москвы» ряд новых задач, таких как «степень зависимости российского масонства от комплекса богословских и политических идей», сложившегося в Западной Европе в XVII–XVIII вв.; «влияние православия на масонскую доктрину»; «формы проникновения российских национальных и дворянских культурных традиций» в, казалось бы, наглухо закрытые для влияний извне организации (с. 16); а с другой стороны, выявить формы и способы «культурного воздействия масонских обществ на дворянскую культуру» не в открытом для европейской культуры Петербурге, а в наследнице и хранительнице традиций русской национальной культуры — Москве. Последовательное решение этих задач ведет исследователя к достижению заявленной цели «выявления всего комплекса культурно-исторических форм трансформации идей и методов западноевропейского масонства в России конца XVIII–I четверти XIX в.» (с. 15).

Выводы по разделу историографии полны и дают ясное представление о состоянии в изучении данной проблематики (с. 21). Цель исследования и его задачи вытекают из анализа работ предшественников и находят свое воплощение в тексте диссертации. Точно, хотя и с некоторой неполнотой, указана методология научного исследования. Автор дает подробную характеристику источников, на базе которых проведено исследование, выделяя их группы и указывая на особенности и специфику каждой из них (с. 25–31). Логична и хорошо продумана структура диссертации, которая состоит из введения, двух глав, заключения, списка использованных работ и приложения, содержащего сведения об организационной структуре и составе масонских лож Москвы рассматриваемого периода.

Если же говорить о содержательной стороне исследования, то хотелось бы остановиться на нескольких принципиальных для автора теоретических положениях, заявленных во введении и раскрытых в основной части, главным образом во второй главе.

Первый тезис сформулирован при обосновании актуальности работы. Автор оправданно, на наш взгляд, сближает современную культурную ситуацию, для которой характерно увлечение мистицизмом и эзотерикой (как на бытовом уровне, так и в искусстве) с рассматриваемым в диссертации периодом истории, внося соответствующую поправку на элитарность масонства и массовость современных «новоязыческих» и «мистических» течений, получивших распространение в молодежной, и не только, среде (с. 2). Это сопоставление требует анализа и выявления причин сходных, хотя бы по внешним признакам, культурных процессов. Однако автор ограничивается упоминанием о теории fin de siècle (с. 3 и 71) и не идет в своих рассуждениях дальше.

Между тем культурная ситуация в Европе тех эпох, когда либо возникало активное масонство (начало XVII в.), либо увлечение эзотерикой впервые стало массовым (рубеж XIX–XX вв.), а также в наше время, действительно однотипная. Но вызвано это не условным (то есть придуманным) делением на века, отсчитываемые от никому в точности не известной даты, а качественными сдвигами в сознании. Суть этих сдвигов можно передать следующим образом: резкое, по историческим меркам, упрощение культурных форм. Социальная основа этого явления — длительный и многостадиальный процесс урбанизации общества. И не поэтому ли время расцвета российского масонства (последняя четверть XVIII — первая четверть XIX в.) точно совпадает с первым этапом урбанизации в нашей стране?

В социально-культурной сфере этот процесс выражен в том, что человек теряет необходимость во многом разбираться и самому многое уметь. Каждый все более сосредоточивается на одной общественной функции, приобретая навыки в крайне узком спектре, продавая их и покупая себе то, что ранее должен был, а значит, мог и умел сделать сам. Остальные же навыки (от умения строить дом до хорового пения) становятся культурным рудиментом. Одновременно нивелируется понятие мастерства, то есть уникальности профессиональных навыков, что, кстати, является причиной гибели некоторых видов искусства, например — живописи, и целого класса профессий, связанных с ручным трудом, а в недалеком будущем — профессий педагога и врача в том виде, в каком их понимают сейчас.

Упрощая мир вокруг себя, человек одновременно упрощает и свой внутренний мир, что приводит к появлению поп-культуры, поскольку это та разновидность деятельности, которая создает видимость мастерства при отсутствии такового у производителей культурных форм. Сложная, мастерская культура — это не только и не столько труд автора, сколько труд узнавания, понимания, прочувствования и сочувствия со стороны читателя, слушателя, зрителя. Это знание того, что заложено в любой культурной форме, а значит, постоянный труд учения. Поп-культура позволяет создавать иллюзию узнавания при отсутствии знания и иллюзию чувств при наличии одних лишь рефлексов. При этом возникает интереснейший феномен: человечество не хочет подавать виду, что не испытывает потребности в труде и стремится лишь к легкости и простоте. Вследствие этого возникает поп-наука (особенно распространена поп-история), поп-религия, поп-идеология — упрощенные до предела (а значит, ложные) формы человеческого знания.

С другой стороны, формируется тенденция к сохранению сложности и богатства культуры в отрыве от масс, то есть к усилению ее элитарности. В некоторых сферах жизни это дает эффект схлопнувшейся раковины (классическая музыка, православная церковь). В других — эффект «закрытого клуба» (академическая наука, общества собирателей-коллекционеров). Но иногда возникают сообщества культивированной сложности. Именно таковым, как представляется, было масонство. Усложненная структура (до 90 градусов посвящения); многообразие и труднодоступность внутренних связей (ритуал); герметизм знания (как богословского, так и алхимического); крайне непростой способ достижения цели (нравственное самоусовершенствование) — все это свидетельствует о сознательном стремлении избежать простоты культурных форм. И более того — противостоять экспансии простоты (упрощенности, бедности) во все сферы человеческих отношений.

Поэтому, соглашаясь с тем, что изучение масонства может прояснить и сегодняшнюю культурную ситуацию, хотелось бы предостеречь автора от сближения современной мистики (даже сегодняшнего масонства) с тем масонством, которое можно было бы назвать историческим. Это не значит что сегодня невозможно стремление к сложности (существует же например, движение slow food, в противовес fast food), но при деградации (демократизации, упрощении) элитарной культуры прежняя масонская сложность невозможна.

Первая глава диссертации «Масонские организации в Москве конца XVIII–I четверти XIX в.» представляет собой тщательное и, можно сказать, дотошное выявление (в том числе и с привлечением десятков архивных источников) состава масонских лож (с. 62), их организационной структуры, способов взаимодействия между собой и методов деятельности по совершенствованию структуры, церемониала, приему новых членов (с. 92—101). Здесь автору удалось сделать несколько важных уточнений и дополнений конкретно-исторического характера к тому, что уже известно из работ других исследователей. И одного этого в соединении с важными материалами, представленными в Приложении (с. 193–207), достаточно для того, чтобы признать диссертацию состоявшимся самостоятельным научным исследованием.

Тем интереснее попытки обобщения полученного материала в свете заявленной темы и предмета исследования, предпринятые во второй главе «Масонская доктрина и культурные традиции московского дворянства конца XVIII–I четверти XIX в.». Своеобразным рефреном всей второй главы служит тезис о том, что масонство представляет собой чистую форму, настолько прозрачную, что она перестает различаться при наполнении ее любым содержанием. Первый раз эта мысль высказывается еще в разделе, посвященном историографии, при характеристике действительно полярных мнений историков о том, чем было масонство в России, можно ли его именовать силой прогрессивной или, наоборот, глубоко реакционной (с. 16–17).

Затем, уже во второй главе, автор высказывает мысль о том, что глубоко индивидуальная работа духа по самоусовершенствованию не может быть совместима с общественной практикой масонов, в том числе и с ритуалом, принятым в большинстве масонских лож (с. 119). А это, в свою очередь, ведет к подмене содержания формой, если в масонстве вообще можно найти содержание. Далее в диссертации утверждается, что различие интересов, с которыми шли в ложи представители российского дворянства (и не только они), не позволяет выделить сколько-нибудь общих целей масонского движения (с. 154).

Наконец, автор формулирует афористичный, но сомнительный с научной точки зрения тезис: масонство — идеально организованная пустота, готовая форма, которую каждый может наполнить собственным содержанием (с. 170). Таким образом, одно из ключевых положений концепции автора состоит в том, что масонство было востребовано в России именно как чистая форма, не обладающая никаким содержанием и тем самым полезная всем, кто хотел общественной самоорганизации: мистикам, авантюристам, карьеристам, просветителям, декабристам, скучающим российским прожигателям жизни, иностранным агентам и многим другим. И именно поэтому правительство до времени его терпело. Как только форма наполнялась каким-либо содержанием (вне зависимости от его характера), она признавалась вредной и ее официально запрещали. Сначала Екатерина II, затем ее внук Александр.

Позволим себе не согласиться с этим положением. На наш взгляд, масонство обладало (в то время) собственным содержанием. Если бы этого не было, то оно очень быстро стало бы клубом по интересам, а не целью жизни многих замечательно умных, образованных и талантливых людей, составлявших и совершенствовавших уставы масонских лож, переводивших масонские произведения на русский язык, писавших поэмы и трактаты масонского содержания. Примеры приводить здесь не будем, они во множестве содержатся в диссертации. Укажем лишь, что, на наш взгляд, содержанием масонства от его возникновения и по крайней мере до середины XIX в. была тайна, сокрытая многосложностью явных проявлений масонской жизни.

Именно тайна была тем полем, на которое как магнитом тянуло людей, не только молодых, но и многое повидавших и многого достигших. Это тайна особого знания, не подвластного ни механицизму естественных наук, ни упрощенности массового сознания, ни бюрократической рациональности власти, ни даже художественному чутью поэта. Она не была и не могла быть раскрыта, потому что раскрытая тайна — не более чем оксюморон. С ней произошло лучшее, что могло произойти, — она была забыта, и были заброшены пути, к ней ведущие. Поэтому, как представляется, во времена поиска тайны масонство вышло на уровень великой культурной традиции, но не смогло на этом уровне удержаться и деградировало (упростилось) вместе с массовым сознанием.

То, что текст диссертации вызывает стремление к полемике, следует считать одним из достоинств работы. В качестве же недостатка отметим практически полное отсутствие в историографической части диссертации советского периода развития отечественной исторической науки. Автор, идя по пути многих современных молодых ученых, утверждает, что в советское время тема, ее интересующая, не изучалась. Однако отсутствие специальных исследований по теме диссертации не означает ах отсутствия вообще. Нам достаточно сослаться на труды Фелицы Ивановны Тучкиной и Глеба Борисовича Охотникова, посвященные деятелям российского просвещения конца XVIII в., декабристам, общественному движению начала XIX в. В книгах в статьях зла ученых представлены два разных подхода, используемых в оценке российского масонства в советский период развития исторической науки. Первый подход требует характеристики масонского движения в России как реакционного, в полной мере обскурантистского. Второй выделяет в нем прогрессивные тенденции и рассматривает в первую очередь те стороны масонства, которые позволяют пусть осторожно, но все же сближать его с освободительным движением «декабристского» этапа.

В заключение отметим, что указанные недостатки и сделанные замечания не снижают ценности проделанной работы научного исследования. Представленная диссертация является самостоятельным и завершенным научным исследованием, разрабатывающим актуальную научную проблематику, имеющую теоретическое и практическое значение, отличается новаторской авторской позицией, научным поиском, вносит важнейший вклад в отечественную историческую науку, углубляет и расширяет научные знания по сложной и важной для современного общества теме.

Диссертация соответствует требованиям п. 8 положения ВАК «О порядке присуждения научным и научно-педагогическим работникам ученых степеней и присвоения научным работникам ученых званий».

Я перечитал отзыв, убрал из него упоминание о поэмах, вставил дату, заново распечатал в двух экземплярах, подписал, собрался и вышел, взяв портфель, но забыв зонт. А ведь ворона предупреждала меня, что дождь будет не сильный, но гадкий, к тому же с холодным ветром. Что в проводах троллейбуса номер двадцать восемь отключат ток. Что жадные водители маршруток будут набирать комплект пассажиров у метро «Парк культуры», а мимо моей остановки проноситься со свистом каждые десять минут. После третьей я решил, что метро — тоже вид транспорта, хотя внешне и напоминает изящно отделанную газовую камеру. И! Отзыв лег на стол секретарши в ректорате за пару минут до двух — и значит, не сегодня-завтра он будет заверен проректором по науке. Вот тогда-то я его и заберу. А сейчас мой девиз: портфель — метро — «Историчка».

Вообще-то литературу в отделе редких книг полагается заказывать в своем зале, а на следующий день с гордым видом шагать на пятый этаж, стучаться в закрытую изнутри дверь и получать заказанное в маленьком зальчике с пятью столами и двумя книжными шкафами позапрошлого века, у сотрудников отдела, принимающих у себя читателей с радушием антивирусной программы.

Поэтому я позвонил с дороги нашей бывшей аспирантке Машеньке, нынче Марии Львовне, заведующей одним из отделов «Исторички», и объяснил, что мне позарез нужна книжка. И прямо сейчас. Милая девушка. Лет пять назад, когда я был у нее рецензентом на предзащите, у нас все складывалось, складывалось, да не сложилось. Оно и к лучшему, мы до сих пор в прекрасных отношениях. Она обо всем договорилась, и по приходе моем в закуток на пятом этаже юноша в расписном свитере, осыпанном книжной пылью и перхотью, вынес мне конволют.

Итак: переплет картонный, на красном поле белые, синие и желтые завитки-барашки. Форзац кожаный с наклейкой, на которой надпись тушью иди чернилами, цифры «985». На обратной стороне, в углу, чернилами же — «9858» и фамилия, которая начинается на «Ч» или «У» и заканчивается на «скій». На первой странице печать — золотой овал. В нем золотые же буквы шрифта, похожего на готический: «Б. П. В. Ц.». Что скажете, Ватсон? Переплет не библиотечный. Сборник попал в «Историчку» из частного собрания, видимо, этого самого Ч-кого. Или из библиотеки организации с аббревиатурой БПВЦ. Логично, но что нам это дает? Решим потом, а пока рассмотрим, что там внутри. Несколько книг формата в 1/32 печатного листа.

1. Война Турецкая (отрывок из истории лейб-гвардии Измайловского полка, писанный оного полка бывшим Поручиком Н.И.К.). 1822 г.

2. Паломник Киевский, или Путеводитель по монастырям и церквам киевским для богомольцев, посещающих святыню Киева. Киев. 1842.

3. Устав С. — Петербургского вольного общества любителей российской словесности. СПб. 1819.

4. Изображение российской истории, сочиненное Г. Шлецером, С.-Петербургским, Гетингентским и Стокгольмским Академиком. Перевел с французского языка лейб-гвардии Измайловского полку Сержант Николай Назимов.

5. Ночной Соловей или Два жениха. Русская повесть сочинения Н.З.М. 1835.

6. Черты Ветхого и Нового Человека. М. В университетской типографии. 1818.

7. Ручная книжка или украинский эконом, изданный на новый 1820-й год Андреем Вербитским. В Харькове в Университетской типографии, 1820 года.