Московские встречи

В самом дальнем углу выставки, за щитами, повесили несколько семейных фотографий Маяковского. Они неизменно привлекали внимание посетителей.

Из-за границы впервые привезена звуковая киноаппаратура. Мне поручено переговорить с Маяковским о записи его выступления для звукового экрана. Это было за несколько дней до его смерти.

Встретились в Доме Герцена, на втором этаже, в коридоре.

Вечерело. Владимир Владимирович молча смотрел в окно, он чем-то был расстроен.

Со всем жаром души стараюсь убедить Маяковского записаться на пленку.

— Так мастерски читать, как вы, никто у нас не умеет, да и не сумеет никогда. Это будет необыкновенно: Маяковский говорит с экрана!

— Задумано хорошо, — согласился Владимир Владимирович, — но, к сожалению, врачи запрещают мне выступать. Из-за горла… Я надорвал голос.

— Тем более! Один раз запишитесь, и вас будут слушать миллионы. Это же на века. Навсегда.

— Для кино, пожалуй, выступлю. В последний раз, — добавил задумчиво Владимир Владимирович.

Он стоял возле окна, заведя руки за спину и опершись на палку, изжёванная папироса перекатывалась из угла в угол его большого выразительного рта. Нахмуренно глядел он в голый сад, и в его грустных глазах ало отражалось вечернее солнце.

Дом творчества писателей «Малеевка» в те годы ещё не был связан телефоном с Москвой. Газеты приходили сюда с большим опозданием.

Запомнилось солнечное весеннее утро. По ступенькам поднимается приехавший из Москвы писатель Артём Весёлый.

— Застрелился Маяковский, — сообщает он вместо приветствия.

Никто не верит. Какая чудовищная нелепость!..

Улица Воровского запружена народом. Конная милиция. Люди на крышах, на деревьях, на карнизах домов.

Из дверей клуба выносят огромный гроб, задрапированный в чёрное и красное. В гробу Маяковский.

Прощальный митинг.

За воротами гроб устанавливают на платформу грузового автомобиля. Среди провожающих много вхутемасовцев, искренних друзей и почитателей поэта. Художник Георгий Нисский стоит на платформе с открытой головой.

Процессия направляется к Арбатской площади. Знакомый репортёр из «Безбожника» шагает рядом и рассказывает:

— Как раз накануне, тринадцатого, я был у Владимира Владимировича дома. Мы выпускали юбилейный номер журнала, где было запланировано приветствие Маяковского. Я направился к нему за факсимиле: мы под каждую статью даём личную подпись автора. Пришел к нему на Лубянский проезд утром, часов в одиннадцать. Владимир Владимирович встретил меня с мохнатым полотенцем через плечо, шёл умываться. Ой извинился и пригласил пройти в комнату.

— Там на камине фрукты, питайтесь, — гостеприимно предложил он, — я сейчас буду готов.

Я рассказал о цели моего посещения. Маяковский взял ручку и, написав на квадратике бумаги свою фамилию, пошутил:

— Только не подделайте вексель!

— Не годится, — сказал я, — синие чернила…

— Где же я возьму чёрные? — нахмурился он.

В это время постучали в дверь — пришли с подпиской на какое-то издание. Переговорив с девушкой, Владимир Владимирович снова стал искать чёрные чернила. Я посоветовал ему развести в чернильнице засохшие. Он обрадовался моей выдумке и, вырезав из плотной бумаги квадратик, расписался на нём вторично, уже разведёнными чернилами.

— Теперь подходит, — заявил я.

— Вот и прекрасно!

На прощанье он насильно всунул мне в руку пару мандаринов.

— Питайтесь, фрукты полезны для здоровья…

Никак не могу смиряться с мыслью, — добавил собеседник, — что у него в кармане уже лежала заготовленная предсмертная записка. Ведь она помечена двенадцатым числом.

Печальная, незабываемая весна 1930 года…

Пришла война. Враг на советской земле. Он бомбит наши города и села. В эти суровые дни всё переплавлялось на победу — и горе, и радость, и трудовой порыв.

Возникла мысль — к юбилею комсомола построить для фронта сверхплановый боевой самолёт «Владимир Маяковский». На авиационном заводе, где я работал в то время, парторг ЦК и директор завода поддержали идею. Посоветовались с комсомольцами и лётчиками-испытателями. Одобрили.

Выступать пришлось в цехе, прямо со станка.

— Товарищи! Молодежь и лётчики-испытатели нашего завода решили достойно отметить юбилей комсомола.

Вношу предложение — построить в подарок фронту сверхплановый бесплатный самолёт «Владимир Маяковский».

Крепкий строй рабочих рук дружно взлетает вверх. Тут же у станка открывается запись добровольцев, желающих принять участие в постройке самолёта.

Направляюсь в соседний цех: здесь тоже провожу митинг. И так из цеха в цех, из мастерской в мастерскую, обхожу весь завод, агитируя за Маяковского.

Чести называться именем поэта добилась фронтовая бригада Фроси Головенко. В первый же день девушки выполнили семь заданий.

Невиданный порыв охватил всю молодежь: было решено вместе с «Владимиром Маяковским» построить для фронта девять бесплатных самолётов: «Николай Островский», «Зоя Космодемьянская», «Олег Кошевой», «Виктор Черняев» и другие.

Друг за другом выходили они на старт нашей лётно-испытательной станции.

Они стоят рядом — громадный бородатый дядя и пятнадцатилетний подросток, сверловщик Лёня Козлов. На нём большая, не по росту, спецовка. На ногах тяжёлые ботинки.

— Совсем забил своего сменщика, — говорит мастер. — За прошлый месяц дал в фонд Главнокомандования деталей на сорок машин. На сорок машин сверх плана!

— Как тебя зовут?

— Леонид Захарович Козлов… А это — мой ученик, — кивает он на бородатого, — теперь уже сменщик.

Бородатый виновато смотрит в окно.

— Какая же у тебя норма?

— Две машины.

— А делаешь?

— Восемь-девять, — отвечает Козлов и добавляет: — Это в честь Маяковского…

Он рассматривает свои замазанные руки с таким усердием, словно видит их впервые в жизни.

Клепальщица крыльевого цеха Майя Чернис, работая в цехе за двоих, дома по вечерам пишет стихи. В одном из них она обращается к поэту:

Вам, Маяковский,                           надо бы жить — огромной силе мысли; вам бы фашистов                           стихами громить, воевать бы                 в полном смысле!

Через десять дней боевой самолёт с гордым именем «Владимир Маяковский» впервые сорвался со старта. Юрий Молчанов, самый молодой лётчик нашей лётно-испытательной станции, произвёл полный воздушный экзамен новому самолёту. Последний круг, и «Маяковский», погашая скорость, мягко касается бетонной дорожки. Пилот выбирается на крыло.

— К бою готов! — докладывает он.

— Спасибо вам! — И Фрося Головенко крепко жмёт руку Молчанова.

На прощанье снимаемся у самолета.

В грозном строю боевых красавцев «Владимир Маяковский» ушёл на фронт. На борту улетело письмо, адресованное лётчикам-фронтовикам.

Вот что писали в нём комсомольцы завода:

«Новый, отличный по своим качествам, сверхплановый самолёт передается вам в подарок, дорогие бойцы! Эту машину комсомольцы и молодежь завода строили бесплатно, помимо основного рабочего времени.

Слово за вами, дорогие товарищи!

Ударьте по врагу, бейте его, гада, пусть фашистская сволочь почувствует силу нашего фронта и тыла!»

Вскоре на завод прибыл ответ:

«Дорогие друзья! Мы получили ваш замечательный подарок — боевую крылатую машину «Владимир Маяковский». Спешим сообщить вам, что эта отличная машина уже сделала пятнадцать успешных боевых вылетов, а её экипаж, с командиром-комсомольцем капитаном Богдановым, награждён орденами и медалями. Ваш гордый «Владимир Маяковский» штурмовыми и бомбардировочными ударами громил живую силу врага, железнодорожные станции, подвижной состав, опорные пункты противника, чем обеспечил продвижение нашей пехоты вперёд на запад. На своих краснозвездных крыльях он нёс врагу смерть и разрушение. За этот короткий период уже уничтожено до 20 вагонов с живой силой и грузами, 3 склада с боеприпасами, 10 автомашин и до двух рот пехоты противника. Но это только начало боевого счета! Когда машина уходит в полёт, все говорят: «Маяковский» взмыл, держись, фашистская погань!»

Суровая, беспощадная к врагу, как и сам Маяковский, машина проходит над аэродромом и идёт на задание — и кажется, что Маяковский жив и воюет с нами. И невольно вспоминаются его слова:

Я всю свою                  звонкую силу поэта тебе отдаю,                   атакующий класс.

Дорогие друзья! Клянёмся, что будем громить фашистов, пока бьются наши комсомольские сердца!

Командир экипажа «В. Маяковский» —

капитан Богданов.

Авиамоторист—

сержант Мартьянова.

Авиамеханик —

старший сержант Сахаров.

Воздушный стрелок —

старший сержант Чмона.

Комсорг части —

старший сержант Иванов».

С фронта, по пути в Сталинград, на нашем аэродроме приземлился полковник Ларюшкин. Он рассказал о боевых успехах «Маяковского».

— Гроза, а не машина! Слава о «Маяковском» идёт по всему фронту.

Людмила Владимировна, старшая сестра Маяковского, показывает, как удобней протянуть в квартиру провод микрофона.

Поднимаемся по лестнице и входим в тихую квартирку, куда так часто любил захаживать Маяковский. Здесь в родной семье он отдыхал.

Вот и Александра Алексеевна, маленькая, седая, приветливая, с тихим, ласковым голосом, мать, вынянчившая и воспитавшая поэта-гиганта. Ей уже восемьдесят с лишним лет. Она ожидает нас на балконе.

По радио передают грузинские песни, и разговор у нас, естественно, завязывается о Грузии, где прошло детство Маяковского.

— Мы жили тогда в селении Багдади, в Грузии, — вспоминает Александра Алексеевна. — Это очень красивое место, кругом горы, внизу шумит река Ханис-Цхали, синее небо, тополи. Во всём селении только одна наша семья была русской, а все соседи — грузины. Жили мы душа в душу. Мой муж, Владимир Константинович, служил лесничим. Потомок запорожских сечевиков, он был высокого роста, широкоплеч, с голосом удивительной зычности и силы. Всё это передалось и Володе. У нас в семье часто говорили об Украине, её истории, литературе. Муж очень гордился тем, что происходил родом из запорожцев. Он хорошо владел и украинским, и грузинским языками. Дети — Оля и Володя — тоже говорили по-грузински.

На Кавказе, как известно, очень любят песни. Соберутся за столом — и поют. Муж знал много песен и русских, и грузинских, и украинских. Он пел в лесу, дома, на лошади.

Вот я услышала сейчас по радио грузинскую песню «Сулико» и сразу вспомнила Багдади… Вечер… Шумит река. Муж возвратился с работы и сидит на ступеньках балкона, у него на коленях Оля и Володя. Он обнял детей за плечи, и они втроем поют. Какие песни пели? Пели «Есть на Волге утес», «Укажи мне такую обитель», «Как ныне сбирается вещий Олег», «Баламутэ, выйди з хаты», «Засвистали козаченьки», «Реве та й стогне Днипр широкий», «Сулико». Очень любил муж читать вслух стихи Шевченко…

Александра Алексеевна оживляется, в её чёрных глазах зажигаются искорки нежности.

— У нас часто собирались гости, и они всегда просили маленького Володю петь и читать стихи. А чтецом он был с четырёх лет. Читал Лермонтова, Пушкина, Некрасова. Гостей не стеснялся, хотя сам был чуть повыше стола.

Помню, держался за платье, потом научился читать — и вдруг как-то сразу повзрослел!.. Я и не заметила, как вырос…

В молодости Володя писал стихи, рисовал, играл в кино.

Александра Алексеевна с любовью смотрит на портрет сына, где он снят с чёрной собакой на плече, весёлый, улыбающийся.

— Он был хороший сын, — добавляет она ласково.

— Скажите, Александра Алексеевна, — обращаюсь я, — в статье Полонской-Василенко «Из истории Южной Украины XVIII века», напечатанной в «Исторических записках Академии наук СССР», упоминается есаул Маяковский, бежавший от царского гнёта из Новороссийской слободы. Не ваш ли он родственник?

— Род Маяковских, как я уже говорила, происходит от запорожцев, — подтверждает Александра Алексеевна. — Я не раз рассказывала об этом Володе. Дедушка Константин Константинович Маяковский служил в городском управлении города Ахалцихе. Его предки происходили из казаков Запорожской Сечи. А дедушка Алексей Иванович Павленко, мой отец, родился в бывшей Харьковской губернии. Его родные говорили только на украинском языке. Дедушка служил в пехотном полку, сначала на Кубани, затем в Армении. В русско-турецкую войну 1877–1878 годов, в звании капитана, он погиб в Эрзеруме.