Том 5. Путь к большевизму

Дмитрий Андреевич Фурманов

Собрание сочинений

Том 5. Путь к большевизму

Предисловие

В предисловии к первому изданию книги тов. Фурманова «Путь к большевизму» Г. Лелевич писал:

«Прежде всего — это первоклассный исторический источник. Перед читателем развертывается яркая картина 1917–1918 гг. в Иваново-Вознесенске. Октябрьские события в этом рабочем центре уже нашли себе освещение в статьях И. Фиргера („Красная летопись“, № 6), Ф. Н. Самойлова („Пролетарская Революция“, № 10 за 19 24 г.) и, наконец, самого Фурманова („Пролетарская Революция“, № 10 за 1922 г.). Но, во-первых, эти статьи охватывают значительно меньший хронологический отрезок. Во-вторых, они крайне невелики по размерам. В-третьих, — и это самое главное, — они в большинстве написаны значительно позднее, на основании сохранившихся в голове воспоминаний. Между тем, настоящая книга Фурманова представляет собой подробные записи, сделанные автором в те самые дни, когда происходили описываемые события.

Это, вообще, если не единственный, то крайне редкий случай. Невозможно представить себе, как умудрялся Фурманов, без отдыха варившийся в революционном котле, систематически фиксировать в те дни и внешние факты, и связанные с ними переживания и размышления. Если есть еще такие дневники активных деятелей революции 1917 г., то, во всяком случае, их чрезвычайно мало.

Дневник Фурманова отражает все характерные моменты, все этапы и отличительные черты февральско-октябрьской эпохи. Перед нами встает хмельный угар марта 1917 г. с видимостью „общенационального подъема“, с не обнажившимися еще классовыми противоречиями, с дружескими совещаниями купцов и рабочих, офицеров и солдат. А в мае уже местные революционные органы оказываются вынужденными, по требованию рабочих, арестовать крупнейших местных капиталистов. Так быстро рассеялся туман „единения классов“. Фурманов рисует постепенное пробуждение рабочей массы к активной политической жизни, дает почувствовать нарастание революционного шквала. Мелькает корниловщина. Разражается Октябрьская гроза.

Обстановка и ход Октябрьских событий переданы в дневнике с несравненной красочностью. Чего стоит замечательная картина работы телефонной станции во время саботажнической забастовки почтовиков!

Дневник дает много характерного материала по одному из важнейших вопросов истории — экономической политике советского государства. Как известно, после Октябрьского захвата власти, Ленин и с ним большинство большевистской партии наметили экономическую политику, в основном предвосхищавшую нэп. Бешеное сопротивление капиталистов, саботаж интеллигенции, белогвардейские заговоры, восстания, наступления, наконец, интервенция — принудили отказаться от этой политики и перейти к методам всеобщей национализации, привели к хозяйственной системе, известной под именем „военного коммунизма“. Как прекрасно разъяснил Ленин в одной из речей осени 1921 г., русская буржуазия, естественно, не пожелала подчиниться советскому государству или договариваться с ним, прежде чем убедилась, что захват власти пролетариатом — непреодолимый факт. Эта вынужденность перехода к политике решительной и широкой национализации подтверждается множеством фактов, приведенных в дневнике Фурманова. Вообще картина после-октябрьского саботажа предпринимателей и ответной национализации фабрик в Иваново-Вознесенском районе — одна из интереснейших страниц не только в книге Фурманова, но и во всей нашей исторической литературе.

Чрезвычайно характерно описание развертывания работы отдела народного образования в обстановке саботажа учительства и катастрофического недостатка культурных сил. Важны беглые зарисовки деятельности Фрунзе в Иваново-Вознесенске».

Однако, помимо того, что книга тов. Фурманова является первоклассным историческим источником, помимо того, что она имеет большую социально-психологическую ценность (оценка Лелевича, которой я ниже коснусь), помимо этого у нее есть еще одно достоинство, позволяющее перенести ее из разряда источников и документов в разряд высокосознательной умственной деятельности, имеющей совершенно самостоятельное значение.

Я затрудняюсь, по линии какого жанра занести это произведение, — будучи по характеру своему мемуарным, оно идет по средней линии между литературой политической и художественной, но по самому характеру своего воздействия оно осуществляет задания и первого и второго рода.

Ленин, говоря о Толстом, сказал замечательные слова о том, что реализм состоит в срывании всех и всяческих масок. Именно такую функцию выполняет книга тов. Фурманова. Она показывает, как создавались те учреждения и организации), к которым мы привыкли, и которые начинаем считать чем-то обыденным, само собою разумеющимся. Она показывает нам, как с боем «на концах штыков» входили в мир те идеи, которые стали господствующей доктриной в Советском Союзе. Она показывает, как материализовалась идея диктатуры пролетариата, с какими трудностями, исканиями, ошибками складывалась советская система. Всякий, прочитавший эту книгу, — по-новому, свежее будет чувствовать сущность наших учреждений, она дает ощущение необычности советского общественного порядка по отношению ко всей истории человечества.

Значение книги тов. Фурманова в том, что она за обыденными представлениями о революции вскрывает ее глубокую сущность. Но может явиться естественный вопрос: а почему же мешают эти обыденные представления? В том то и дело, что мешать они могут. Шкловский однажды пошутил: «бытие определяет сознание, как говорит современная русская пословица» и этими словами дал прекрасный пример всей вредности обывательских суждений о революции. Сотни таких вот несомненно порожденных революцией и несомненно правильных сентенций распространены в нашем обществе. Для обывателя они из конечных формул, результатов сознательных мыслительных процессов, превратились в современные поговорки, которыми обыватель пытается отделаться от революции. Да только ли обыватель! Партийная оппозиция дала нам немало примеров того, как люди, мыслящие такими вот схематическими, упрощенными, сплошными «марксистскими поговорками», пытаются пришить их к сложному и противоречивому развитию социалистической революции, перестают понимать ее, теряют власть над процессами, происходящими в обществе; из авангардных людей класса, перестраивающего действительность, превращаются в упадочников, плетущихся за историческим развитием, и в конечном итоге — начинают представительствовать враждебные пролетариату слои.

Вот почему перед каждым революционером, перед каждым рабочим и крестьянином, стремящимся строить социализм и сознательно бороться за него, стоит задача преодоления житейских обывательских представлений о революции. А ведь миновало уже десятилетие революции и вырастают поколения, для которых бытовой предпосылкой является: советская конституция, наше законодательство, определенное соотношение коммунистической партии, профсоюзов и органов соввласти, для которых социализм это «нечто хорошее», капитализм — «нечто плохое».

Говорить не приходится, что все это — производное от успехов революции и предпосылки ее победы. Но переходя из одной стадии в другую, социалистическая революция делается все противоречивее и сложнее. Не замеченное Лелевичем значение книги тов. Фурманова состоит в том, что она помогает нам в срывании всех и всяческих обывательских масок с нашей революционной действительности, в раскрытии ее подлинной глубокой сущности.

И по мере того как революция будет во времени отодвигаться, эта книга будет для новых поколений приобретать все большее и большее значение, даже и после того как ее богатейший историко-фактический материал, будет исчерпан в истории Октября. Любопытно также то содержание, которое вкладывает Лелевич в признание социально-психологической ценности книги:

«Словом, исключительная фактическая ценность дневника не подлежит сомнению. Но еще значительнее его социально-психологическая ценность. С обычными для него искренностью, откровенностью и прямотой, Фурманов обрисовал свою политическую и психологическую эволюцию, завершившуюся его приходом в ряды большевистской партии. Даже индивидуальный путь такого человека, как Дмитрий Фурманов, к большевизму заслуживает внимания. Но ведь путь к большевизму Фурманова — не только его личный путь, это — также дорога целого поколения, целого социального пласта. Раскрывая одну из важнейших страниц своей биографии, Фурманов раскрывает тем самым страницу биографии ряда своих современников. И если сам он представляет собой резко выдающуюся историческую фигуру, то ведь это означает, что характерные черты родственного ему социального слоя проявились в нем с особой силой».

И как бы уточняя все сказанное, Лелевич кончает книгу следующими словами:

«Одни из этих „переходников“ так и остались „лишенными классового костяка“ и либо отошли от революции, либо остались более или менее близкими попутчиками ее. Другие крепко спаялись с пролетарскими массами, выварились в большевистском котле, стали трудовыми бойцами „батальонов рабочего класса“. Вторая дорога и была дорогой Фурманова.

И те, кто еще не вступил на эту дорогу, пусть извлекут из этой книги ту радостную готовность, то великое умение неустанно учиться у жизни, которые позволили Фурманову пройти через этап метаний, стать ярким образцом большевика и в жизни и в искусстве».

Однако вся социально-психологическая ценность этой книги Фурманова отнюдь не исчерпывается тем, что она должна помочь тем, кто еще не крепко спаялся с батальонами рабочего класса, не выварился в рабочем котле, не стал трудовым бойцом батальонов рабочего класса.

Вступив в партию «крепко спаявшись», интеллигент ни на минуту не должен позволить себе зачваниться, возомнить, что теперь ему сделана прививка против всех интеллигентских пороков. Да и рабочий как в процессе своего пути к большевизму, так и став членом партии — правда в другом толке и по иному, — но тоже должен постоянно проделывать большую работу над собой, отказываться от целого ряда старых навыков и воспитывать в себе новые. Иногда он это делает стихийно, иногда сознательно, но чем более этот процесс сознателен, тем он проходит успешнее. Величайшая ценность книги Фурманова состоит в том, что она учит тому, в какой степени сознательно всякий профессиональный революционер-большевик должен относиться к своим поступкам и к тем внутренним побуждениям, которые предшествуют поступкам, в какой степени он должен свою внутреннюю жизнь всю подчинять задаче революционной борьбы.

Путь к большевизму! Но кроме пути к большевизму есть еще путь в большевизме. И если для того, чтобы проделать путь к большевизму, нужна искренность, беспощадно-разоблачительное отношение к самому себе, трезвая объективная оценка своих сил и поступков с точки зрения общественной, которую культивировал в себе Фурманов, то еще в большей степени это нужно внутри партии, для пути в большевизме. Нет, не только для тех, «кто еще не вступил на эту дорогу» написана эта книга. Она полезна каждому члену партии и в особенности тем, кто закрывает глаза на сложность и противоречивость социалистической революции, кто подменяет изучение ее ходячими обыденно плоскими марксистскими представлениями, что, проделав эту дорогу до конца и завершив ее вступлением в партию, на этом успокоился, забыл, что слова Маркса о рабочем классе, который перестраивает общество, переделывает сам себя, относятся также и к авангарду рабочего класса.

Больше того — книга Фурманова, являющаяся не только дневником событий, но и дневником переживаний, говорит о том, что осознание своих внутренних психологических процессов, осуждение и отображение своих поступков, мыслей и чувств, с точки зрения интересов пролетарской революции не только допустимо, но и необходимо, т. к. помогает в выработке тех качеств, которые необходимы революционеру, укрепляет в нем «большевистскую фракцию чувств» (Безыменский). Этими качествами Дмитрий Андреевич Фурманов обладал в очень большой степени. И они не только привели его в партию, но они обусловили его постоянный рост внутри партии.

Этой книге придает интерес также и то, что она вскрывает некоторые особенности творческой работы Фурманова. «Чапаев» и «Мятеж» выросли из дневников. Фурманов обладал редким для художника свойством — фиксировать сознанием свои поступки и действия других людей в момент их совершения. Фурманов художественно обобщает событие в момент его совершения. Но сам он отнюдь не считал эти обобщения достаточными. Он фиксировал день за днем, иногда возвращаясь обратно, пересматривал свои впечатления и дожидался конца той или иной «эпохи» своей жизни. И тогда начинался художественно-обобщающий процесс на новой, еще более повышенной основе. Отбрасывалось случайное, несущественное, выделялось основное. Художественное сырье фактов превращалось в явление искусства, в обобщение на основе определяющей тенденции развития действительности.

«Путь к большевизму» является частью многотомного дневника Фурманова. Несомненно, что на основе этого дневника могло вырасти произведение, подобное «Чапаеву» и «Мятежу». И тот исключительный интерес и то общественное значение, которое эта книга имеет, несмотря на то, что она самим тов. Фурмановым не предназначалась к печати, еще раз подчеркивает всю величину безвременной потери, которую понесла пролетарская литература, потеряв Фурманова.

Ю. Либерийский.

Путь к большевизму

(Страницы дневника)

Февральские дни

2 марта 1917 г.

О, мой друг, не мечта этот светлый приход Не пустая надежда одна. Оглянись: зло вокруг чересчур уж гнетет, Ночь вокруг чересчур уж темна. Мир устанет от мук, Захлебнется в крови, Утомится безумной борьбой И поднимет к любви, беззаветной любви Очи полные скорбной мольбой. (Надсон).

Вот оно — пророчество молодого, чуткого поэта. Мир устал от муки и поднялся могучей волной добывать украденное счастье. То, что еще вчера было «таинственной вестью», претворяется в дело.

Рабочие с утра остановили все фабрики, очистили средне-учебные заведения. Всюду ходят толпами. Есть красные флаги. Поют песни. Бегу на курсы, — там с товарищем Михаилом Черновым вывешиваем объявление:

«По случаю великих событий, происходящих в России, занятия прекращены до воскресенья».

Хотелось бы собрать Педагогический совет. Настроение таково, что дух захватывает. В Петербурге арестовано правительство. В Москве Начальник военного округа Мрозов-ский заперся с частью полиции в Кремле, но принужден был сдаться. Отовсюду мчатся беспокойные боевые вести. Люди ходят с восторженными, вдохновленными лицами. Готовятся к великому празднику России. Полицейских нет — все попрятались. Все заволновалось, заходило, словно в морской качке. Рушится старое зло, родится молодая, свободная Россия.

3 марта 1917 г.

Учрежден Революционный комитет общественной безопасности в составе семидесяти двух человек. Сюда вошли пятнадцать представителей от рабочих, семь — от командного состава 199 полка, десять — от рядового состава того же полка, по два представителя от «Единение — сила», «Почин», «Благоустройства ям», «Общества грамотности» и т. д. Этот Революционный комитет берет на себя управление городом, — от распоряжений до наказаний включительно. Стоят еще открытыми вопросы о городской милиции и об аресте должностных лиц. Впрочем, к вечеру уже носились упорные слухи, что ненавистный полковник Смирнов сидит под арестом. В 5 часов было собрание правления Общества грамотности. Были даны директивы членам, выбранным в Революционный комитет. На сегодня назначено новое собрание, где, между прочим, будет обсуждаться вопрос о захвате местной печати.

На собрании учащихся средне-учебных заведений такая неурядица, так мало толку, что дольше получаса немыслимо там оставаться.

Бестолковщина страшная. Неорганизованность полная. Прекрасные, благородные стремленья — у многих, а ясный и бодрый подъем — у всех.

Затем я иду на собрание интеллигенции.

Собрание интеллигенции хотели устроить еще накануне как в виду полной неорганизованности, так и в виду того, что уже раздавались отдельные недовольные голоса, уличавшие ее в полной бездеятельности. На собрании мало что было разрешено окончательно. Выработаны были, между прочим, тексты приветственных телеграмм: Временному Исполнительному комитету Государственной думы, Родзянке и Совету рабочих депутатов.

* * *

Если вчера можно было беспокоиться за судьбу поднявшегося народа, то сегодня, когда пришли центральные газеты, когда точно узнали, что обе столицы в руках революционеров, что все войско на стороне народа, — тревогу как ветром сдуло. Руки развязаны, сердце еле держится в груди.

Местный полк целиком перешел на сторону народа; офицеры клялись честным словом стоять за народ. Полковник с ними, но ему никто не верит: такой подлец может нарушить даже честное слово. Жандармы и полиция обезоружены. Совершилось небывалое в летописях событие: пятнадцать человек полицейских, во главе с полицеймейстером, осененные пятью красными флагами, подошли к думе с громкой марсельезой. У них на груди красные бантики, на устах слова! равенства, братства, свободы. Их щадят: все настроены против эксцессов. Торжественно и величественно проходит этот день революции. На площади все время огромные народные толпы. Уходят одни манифестации, — на их место приходят новые. Льются речи, как голоса пробужденной природы, скованной долгим, мучительным сном. Речи ораторов бестолковы. Много в них чувства и наружу прорвавшейся жажды борьбы, но еще более беспомощности и неуменья поставить все на свое место: и слово и дело. Солдаты, даже раненые солдаты с сестрами идут под сенью красного флага. Идут и поют. И эти свободные песни бьют по сердцам.

Детишки бегают с красными бантами; девушки одели красные платья, окрутили косы красными лентами…

Всюду небывалое торжество. Поздравляют друг друга с новым годом; верят, что пришло и новое счастье.

Уже ясно, что дело освобождения встало на твердый грунт единения народа и войска. Момент по сочетанию обстоятельств — единственный в своем роде, повторяющийся один раз в тысячи лет.

4 марта 1917 г.

По постановлению Революционного комитета фабрики сегодня стали на работу. Вчерашнее оживление исчезло. Быстро, покорно подчинились рабочие голосу рассудка; отряхнули восторг и ушли в работу. Даже странно как-то. Где это видано, чтобы такая стихийная горячка неорганизованной массы покорилась чему-то иному, кроме своего неудержного чувства. Вспыхнуло, озарило и вдруг стало гореть немигающим, ровным светом. Революции, подобной этой, кажется, не знает история.

По быстроте, по безжертвенности, по благородству и истинности чутья совершенно неорганизованной массы — это что-то беспримерное, невиданное, неожиданное. Выступления были бледны, разжечь они не могли. Но только ли ораторскими выступлениями, убежденностью и значительностью речей держится восторг вдохновленной массы? Нет. Многие совершенно ничего и не слышат, еще больше слушателей ничего не понимают, или, понимая, — не связывают в единое. Но уж такова сила урагана: он увлекает своей стремительностью, заражает, покоряет, укрепляет бессильного, выявляет героя. И вдруг ураган подчинился человеческой мысли, подчинился тому, что ему противоположно, что всегда он ненавидел, против чего всегда боролся. Сила здравого смысла победила необузданную волю.

5 марта 1917 г.

С трудом пробрался я на заседание Революционного комитета. Обсуждался вопрос о городской милиции. Было много прений — жарких прений по вопросу о допущении учеников в милиционеры. Вопрос разрешился отрицательно по двум соображениям:

1) Работа в милиции может отрицательно повлиять на молодые, несложившиеся души;

2) граждане не будут спокойны, если дело общественного покоя и порядка будет вручено подобным лицам.

Юнкера и воспитанники Учительского института в милиционеры были допущены.

Рабочий день милиционера определили в 6 часов, причем остальное время милиционер числится в запасе и в случае нужды может быть вытребован немедленно. Плата — 2 рубля в сутки. Чем выше чин, тем выше, разумеется, плата.

Город был разделен на шестнадцать участков, плюс семнадцатый станционный. Избрали начальника милиции и его товарища.

Милиционер должен быть грамотен и может попасть в ряды милиции лишь по рекомендации рабочих представителей или общественной организации. Он должен удовлетворять известным физическим и нравственным требованиям. Комиссия по разработке положения о городской милиции была преобразована в Совет. Вопрос о приемке в милиционеры бывших служащих полицейского ведомства был предоставлен всецело на усмотрение самого Совета.

В течение дня арестовали полицеймейстера, его помощника, жандармского полковника, полкового командира и др.

6 марта 1917 г.

Председатель Революционного комитета довел до сведения комитета, что им отдано распоряжение арестовать всех казаков и отнять у них оружие.

Дело в том, что в ночь на сегодняшний день к солдатским патрулям подъезжали казаки — в одиночку и группами — и расспрашивали о силе революционеров, о количестве имеющегося у них оружия, о ближайших планах, о заседаниях и проч. Комитет решил оставить их под арестом впредь до особых распоряжений.

По-видимому, не так-то всюду спокойно и надежно, как кажется на первый взгляд. Идет тайная, подземная работа. В народе уже ходят темные, нелепые слухи о том, что скоро будут уничтожать церкви, скоро прогонят священников и введут какую-то новую, никому неведомую религию; что молодой царевич умер; что евреи заняли все «верхи» и хотят закабалить Россию и проч. и проч.

В виду всего происходящего, Общество грамотности завербовало до десяти лекторов и поручило им провести ряд бесед с населением, разъясняя смысл всего происходящего, очищая, по возможности, правду от явной нелепицы и предумышленной вздорной лжи. У себя на курсах мы уже ведем подобные беседы, пропагандируя, главным образом, необходимость наисознательнейшего отношения к близкому Учредительному собранию, где решится судьба народа.

7 марта 1917 г.

В собрании правления Общества грамотности обсуждался вопрос о необходимости познакомить широкие массы с фактической и смысловой сторонами движения. Многие совершенно не знают тех важных подробностей, которыми отмечены первые дни революции; многие питаются только слухами, зачастую передающими события в неточном или даже извращенном виде. Еще не установилась окончательно уверенность в успехе начатого дела. Многие считают всенародное движение случайным, отдельным эпизодом в истории движений; не знают фактов и поэтому не оценивают в должной мере важности соединения народа и армии. Отсюда страх, несмелая работа, уклончивость. Поэтому Общество грамотности решило принять на себя функцию осведомительного бюро, вводящего население в курс современных событий. Для первой лекции решено было использовать кинематографы. Пять кинематографов уже дали свое согласие и в субботу, 11-го марта, в них состоятся лекции на тему:

«Смысл совершающихся событий».

Тема широкая, допускающая любого рода толкования. Освещение и план беседы представляются на усмотрение самого лектора, так что даже самые общие директивы были высказаны только в форме пожелания:

1) Общероссийское положение.

2) Значение единства народа и армии.

3) Задача Учредительного собрания.

4) Уклон в сторону демократической республики.

В дальнейшем подобные беседы быть может удастся устраивать систематически, регулярно.

Вопрос о беседах в ближайшем пригородном округе пока отставлен, в виду недостатка материальных средств и необходимых для этого людей.

8 марта 1917 г.

В 12-м часу ночи на заседание Революционного комитета был вызван редактор местной паршивенькой газеты. Ему было предложено: 1) продать типографию добровольно, согласно данным двух оценочных комиссий, приноровлявшихся к ценам военного времени (10 и 11 тысяч); 2) уступить в арендное пользование; 3) в случае отказа по 1 и 2 пунктам секвестровать редакцию и вместо просимых 25 тысяч выдать сумму, назначенную оценочными комиссиями, повысив ее до 12 тысяч. Редактор опешил, но по второму пункту, однако же, согласился и теперь ему с 25 тысяч идут 18% (8 за редакцию и 10 — за возможную порчу машин).

9 марта 1917 г.

Было собрание социал-демократической партии. Сильно чувствуется недостаток сил. Часть партийных работников рассеялась по тюрьмам, часть рассыпалась по фронту. Выступления были вялы, бледны и совершенно не отвечали той жажде хорошего слова, которая отражалась на лицах слушателей. Произнесено множество речей и ни одной из них нельзя было заслушаться, так заслушаться, как это было двенадцать лет назад. Я тогда еще был совсем мальчиком. Причина отчасти быть может и в этом, но что-то тут есть и другое. Те, что влезают на бочку, еще ни разу не дали толпе ни подъема, ни новых сведений. Подъем толпы держится не огнем речей, а единственно собственным внутренним пылом. Время слов отошло, теперь уж им как-то и верят не так охотно; теперь в самую горячку восторженных слов бросают призывы к объединению в профессиональные союзы, разъясняют значение кооперации в народном движении. Просят дела — живого, неотложного, с видимыми результатами. Поэтому, слушая охотно восторженную, но бестолковую речь неопытного оратора — хлопают и кричат ему отчаянно, а уходя домой, толкуют о другом — о той работе, которая сможет укрепить молодой, чуть оперившийся) строй.

Собрание партии не дало каких-либо чувствительных результатов в смысле огласки важных фактов, в смысле нужных разъяснений, — нет, ничего подобного не случилось. Но случилось другое, еще более прекрасное, еще более ценное и надежное.

Все демократы почувствовали себя братьями, все почувствовали себя людьми, захотели полной, широкой жизни; давнюю мечту о народном доме, о рабочем дворце решили претворить в жизнь.

Каждому захотелось чем-нибудь да помочь осуществлению этой дорогой мечты и, когда окончился сбор, — оказалось, что эти бедняки (а их было человек 400) собрали до 80 рублей.

10 марта 1917 г.

Сегодня великий день, — день нашей революции. Море флагов, море восторженных, упоенных лиц, неумолчный поток бестолковых, но порою прекрасных речей. Гимны, песни и скорбь о погибших борцах за свободу переплелись с речами, полными твердой веры в зарю новорожденного счастья.

Шлем привет нашим братьям — тем, что томятся в далекой Сибири, в холодных далеких окраинах, в глубоких рудниках, в смрадных тюрьмах — всем, кто еще до сих пор томится в неволе. Мы под сенью скорбного черного флага поем в честь павших героев свои скорбные песни. Но те, что томятся до наших дней — пусть знают, что близок, уже мчится и к ним час освобожденья. Неужели не чует ваше сердце, далекие братья, что свобода несется к вам? Вы скоро вернетесь обратно к работе в поредевшие ряды своих братьев-борцов. Скорее-скорее, дорогие братья: огненный пурпур зари скоро претворится в тепло и вы не увидите, не поживете восторгами первых революционных дней.

11 марта 1917 г.

Сегодня состоялась моя первая лекция.

Я думал, что буду сильно волноваться, что все перепутаю, замнусь и в результате не выскажу и десятой доли тех мыслей, что вихрем крутились в голове. Но вышел спокойно, начал уверенно и твердо… Были отдельные места, когда я чувствовал страшную слабость: в голове начинало туманиться, я терял основную мысль, цеплял слова друг за друга — слова для слов — и все ждал: скоро ли кончится, скоро ли рассеется этот туман?

Но он рассеивался. Мысль прояснялась и я снова мог привести в порядок разбредшиеся формулировки. План у меня был широкий; по некоторым пунктам намечался исторический обзор, но так боялся долгих остановок, что почти совершенно не заглядывал в свои наброски и говорил лишь по вдохновенью. А ведь еще два часа впереди! Чем я заполню эти часы? Хватит ли материала? Сумею ли я связать его в одно целое? Иногда проносилась стремительная мысль: вот-вот все оборвется, я притихну, оскандалюсь и попаду в неудобнейшее положение. Мысль шальная, но одно мгновенье она занимала меня среди хаоса иных мыслей. Я чувствовал и видел лучше, чем кто-либо свои недостатки; поражался иногда своим беззаконным скачкам, — стремительным забеганьям вперед, неуклюжим возвращеньям вспять, — к тому, о чем говорилось. Но в то же время я чувствовал и другое: в этих скачках проявлялась бессознательно какая-то особенная хитрость, какая-то ловкость, которая даже передо мною самим затушевывала беззаконности скачков. Находились слова, которые связывали предыдущее с последующим и при тождестве мыслей как будто говорили о новом.

Большую роль сыграл здесь звучный, громкий голос, Он увлекал иногда и меня самого. Я не хвалу себе пою, нет: я только передаю то ощущение, которое родилось во мне под влиянием собственных слов. Опасенья мои, что материала не хватит и на сорок минут, не оправдывались: на деле получилось, что проговорил я два с половиной часа. Отмечаю с особенной гордостью, что за эти два с половиной часа видел много серьезных вытянутых лиц, направленных к столику. Всего собралось до двухсот тридцати человек. Больше кинематограф вместить не мог. Многие стояли в дверях. Беседу провел без остановки. Голос порою сдавал от усталости, но вдруг оживлялся, крепнул и к концу так свежо звучал, что, кажется, продержался бы еще новых два с половиной часа.

Скачки были страшные. Из одной отрасли перебрасывался в другую — на собственный взгляд непоследовательно; затронул много вопросов, с которыми сам знаком лишь поверхностно, и с такой уверенностью их трактовал, что можно было подумать, будто их разбирает осведомленный, компетентный человек. Иногда, моментами, в голове была совершенная пустота, и я не знал о чем говорить. Но здесь спасала начитанность. Находились красивые слова; они сами собою срывались с языка, и мне сдается даже, что эти именно места и оставляли наибольшее впечатление, как наименее трудные, как наиболее лирические. Часто я мыслью плелся за потоком случайно срывавшихся слов. Сами собой зарождались из этих случайных слов вопросы, разбирать которые не имел в виду — таков, напр., вопрос о роли духовенства. Вообще это состояние, — ну будь, что будет! — это состояние охватывало и увлекало несколько раз. Не надеялся я на аудиторию, — думал, что утомятся после первого получаса и будут мешать своим хождением, покашливаньем, разговором… Ничего подобного не случилось. Все время взрослая публика держалась спокойно и внимательно слушала. Только однажды слушатель не мог сдержаться и среди глубокого молчания вдруг захлопал, закричал неуместное «браво». Это было один раз. Затем, два-три раза переходили дети с места на место — и только. Потом, по окончании речи, подошли ко мне две барышни и просили списать заключительные слова лирического тона.