Инспектор по сказкам

– Ну? – насторожился Сидорчук, хорошо зная, что память на подобные случаи у меня отменная.

– Он собирал ковры-самолеты и насобирал чуть ли не сотню, – начал рассказывать я, устроившись, по своему обыкновению, на углу стола. – Как говорится, "одна, но пламенная страсть". Ни книг он не читал, ни в карты не играл, ни в рестораны не ходил, ни женщин у него не было, а стало быть, и жизни не было…

– Ладно, – прервал меня Сидорчук, морщась, – чем все кончилось-то?

– Как обычно кончается, – пожал я плечами, – помер он. Наследников не оказалось, все вещи сдали в комиссионку и распродали. И разошлись ковры-самолеты по рукам. А никто ведь не знал, что это ковры-самолеты – он никому из наших не говорил, что собирает такую коллекцию, ну, может, одному-двум, официально же оно не поощряется, сам знаешь… (Сидорчук покосился на волшебные палочки) А наших, кто знал, как раз и не было – ни на похоронах, а тем более когда милиция вещи описывала: то ли в командировках сидели, то ли в отпусках, то ли просто не пошли, то ли забыли. И висят теперь эти ковры-самолеты на стенах в разных квартирах, греют спины и бока. А если на полу лежат – то и пятки со ступнями. И никто не знает, что они – ковры-самолеты. И что стоит сказать всего пару слов… Обидно! Главное – никто не знает, где они теперь, где их моль чикает.

– Да брось ты! – отмахнулся Сидорчук. – Палочки у меня в кабинете хранятся. В случае чего… не пропадут.

– Ну, смотри, – я поднялся со стола, – я же не к тому тебе рассказывал, просто вспомнилось…

И я вышел, оставив Сидорчука в жестоком раздумье. А и в самом деле – чего сказки хиреют в последнее время? Да вот такие Сидорчуки и порастаскали все волшебства себе на удовольствие. И чего бы не оставить сказки в покое? Пусть себе развиваются самостоятельно. Раз уж сделали эту резервацию, надо и дальше влиять на них как можно меньше. Я-то вот ничего не беру… И вообще стараюсь там лишний раз не появляться, если не посылают.

Старая сплетница Малютова, к которой я зашел лишь по острой необходимости – отметить убытие в командировочном удостоверении и поставить печать, – едва я вошел, ловко накрыла что-то на столе обширной книгой регистрации входящей корреспонденции и принялась вписывать в нее бумажки из толстой кипы, предусмотрительно лежащей сбоку – якобы занимается делом. Но я-то прекрасно знал (не уверен, знают ли другие, ни с кем на эту тему разговор не вел: не люблю сплетен), какое такое "что-то" она прятала: это было золотое блюдечко и наливное яблочко. Как она их достала – неизвестно; сама Малютова в командировки не ездила. Должно быть, привёз какой-то недоумок. И вот теперь она развлекалась тем, что подглядывала за личной жизнью сотрудников и известных мировых личностей – из тех, кто еще не установил у себя портативных автоматических противоподсматривающих антиблюдечково-антияблочковых устройств (ПАПАБАЯУ), – а потом трепалась об увиденном направо и налево, напропалую привирая при этом – чтобы скрыть следы – что она все вычитала в иностранной "желтой прессе". Это на каком же языке? Она и родной-то почти забыла.

– Отметьте командировочку, Марта Порфирьевна, – медовым голосом попросил я, сдерживая просящуюся на язык кличку: Ехидна Змеевна.

Утопил бы я ее в том меду, как Александра Македонского, если бы мог. Пока я не узнал, чем она занимается и не поставил себе ПАПАБАЯУ (см. выше) – по большому блату, между прочим, и за большие деньги – она уже успела сделать мне одну гадость. И, может быть, если бы не она, я бы сейчас… но не будем о грустном.

– Уезжаете? – не менее сахарно (но сахар-то – с "Бораксом"!) ответствовала она. – Вы бы водички живой мне там прихватили, Иван Александрович…

– Непременно, – пообещал я, – как только буду источник инспектировать, так и наберу баночку. Или фляжечку.

Она отметила мне командировку и я вышел, бормоча себе под нос, чтобы она не услышала:

– Водички тебе живой… мертвой бы тебе водички!

Но бормотание мое явилось прежде всего результатом плохого настроения, возникшего, опять же, по причине необходимости общения с Мартой Порфирьевной; или же результатом речевого автоматизма в изыскивании филологических антонимов (живая – мертвая). Что же касается сути дела, то я знал: мертвая водичка ее не возьмет. Был уже случай… Может, мое плохое сиюминутное настроение как раз оттуда. Оттого, что тогда не получилось, воспоминание мучило меня до сих пор.

Стол ее пришлось после этого менять – она ведь принялась протираться тампоном, смоченным в водичке, над столом, ну, несколько капель на него и упало – он и рассыпался в труху. А ей хоть бы что!

Но я был ни при чем: она студента-стажера попросила живой водички привезти, а тот, пока ничего в той воде не смыслил, попросил Эрлова, а Эрлов сам на Малютову большой зуб имеет… Правда, я рядом стоял, но промолчал: не меня же студент спросил, где живая вода. Эрлов ему сам и налил, когда узнал, для кого тот старается.

Нет, во избежание несчастных случаев я студента предупредил, чтобы он никому воды не давал, и сам бы не пользовался. Мол, до достижении двадцати одного года живой водичкой пользоваться нельзя. Это раз. А во-вторых, ее взбалтывать нельзя, поэтому бутылка под самую пробку налита.

Это я подстраховался, чтобы он не отливал. Помню, он еще спросил:

– Что, взорвется, как нитроглицерин?

На что я ответил:

– Во-во, как нитроглицерин… он самый…

Ну до чего студент грамотный нынче пошел! Нитроглицерин он знает! Это в каких же сказках нитроглицерин применяется, что он все знает?

Малютову бы в Инспекторы! И по самым страшным сказкам – с плохими концами. После ее инспекции они бы сразу превратились в анекдоты.

Я зашел еще к Глюданову – покормить золотых рыбок. Он просил меня это делать в его отсутствие.

Глюданов уверял, что они – настоящие волшебные золотые рыбки, говорящие, но, по-моему, рыбки были обыкновенные аквариумные, те самые, что родственницы карпа. Во всяком случае, со мной они никогда не разговаривали.

И вдруг сегодня, неожиданно для меня, одна из них – видно, сослепу, а может, и специально, – едва я вошел, всплыла на поверхность и, высунувшись из воды, пробормотала: "Чего тебе надобно, старче, седьмой уж раз приходишь…", но, разглядев кто пришел, испуганно ойкнула, нырнула и забилась под водоросли. Остальные настороженно выглядывали из-за камней, растений и похабного пластмассового убожества – карикатуры на средневековый замок, до которых Глюданов "склонялся сердцем", по его выражению.

Правильно попрятались! Будь моя воля – я бы их всех пожарил! Почему? Да потому, что расхолаживают они людей. Вместо того, чтобы работать, все ждут манны небесной – как бы кто их желания выполнил. Если б не пообещал Глюданову кормить рыбок в его отсутствие, я бы ими самими кого-нибудь накормил. Того же кота Василия, например. Слоняется, бедняга, вечно голодный, по Конторе, и на гуслях очень грустно тренькает, пока не покормят. А покормят – засыпает. Для того и играет, наверное.

А я от его игры чуть не сразу засыпаю. Потому и таскаю в кармане пару ирисок – успеть заткнуть ему рот, пока гусли не успел настроить. Лучше уж пусть спит, чем играет.

Кинул я рыбкам горсть мотыля; подумал, всыпал еще и сухого корма, щелкнул по стеклу – рыбки судорожно дернулись, но остались на месте, – погрозил кулаком на прощание, и ушел.

До отправления рейсовых сапог-скороходов оставалось еще с полтора часа, и я решил зайти в наш буфет и немного подкрепиться на дорожку. Да и с собой взять: мало ли что может случиться? Едешь на день – хлеба бери на неделю. Золотое правило!

Взял я харчо, гуляш, кофе, полсметаны и кусочек хлеба – чтобы не поправляться. С собой – два кружка домашней колбасы и буханку хлеба. Ну, еще консервов баночку – "Щука в томате". Та самая, Емелина. Что интересно: ешь-ешь, а она не кончается. Потому и крышку завинчивающуюся сделали, многоразовую. Вот как на заводе смогли такого добиться? Но это уж совсем на самый крайний случай. Колбаса-то с хлебом такие же, нескончаемые: сколько ни отрезай – их не убудет. Почему два кружка? А запасливый я. Вдруг один откажет и перестанет быть нескончаемым, съестся. Бывали такие случаи. Резервировать надо ответственные детали, а что может быть ответственней пищи?

На витрине пылились зачерствевшие Колобки. Временами то один, то другой хрипло запевал: "Я от дедушки ушел, я от бабушки ушел…" но, зацыкиваемый и заталкиваемый окружающими, замолкал. А ну, как бы они в унисон грянули? А ведь были времена, когда пели хором. Зачерствели, что ли? Душой.

Повинуясь какому-то необъяснимому наитию, я вновь подошел к стойке и попросил буфетчицу тётю Груню положить мне пяток в коробочку. Она сочувственно покосилась на меня, но промолчала.

Колобки, обалдев от неожиданной радости, притихли, примолкли и в коробке лежали, не шевелясь. Но что творилось, пока она их выбирала! "Меня, меня возьми! – неслось со всех сторон. – Я – самый вкусный!", "А я – самый крепкий!" – видимо, строя свои предположения относительно моих намерений по их использованию. Что ж, возможно, все они были правы. Но я взял первых попавшихся – так вернее. Начнешь выбирать да перебирать – никогда до цели не дойдешь. В общем, тут самое лучшее – похватать, кто под руку попадется, надеясь на авось. Надо использовать то, что имеется у тебя под руками, а не мечтать по-пустому, как хорошо было бы, если бы взял то-то и то-то, а не то, что на самом деле.

Я не спеша поел – когда еще за столом питаться придется? Командировка хоть и не совсем в полевые условия, но сказки есть сказки: то попадешь в палаты каменные, а то – во чисто поле.

Еще раз переупаковавшись и в который раз перепроверив документы, я отправился на сапогостанцию, куда прибывали и откуда отправлялись как рейсовые, так и специальные сапоги-скороходы.

Но непосредственно перед самим отбытием я посетил – прошу прощения за пикантные подробности – наш туалет. Там вовсю шумели камыши, по пояс стояла осока, плавала ряска и цвели кувшинки – сантехники третий год не могли устранить протечку. У толстого стебля рогоза высунулась щука, задумчиво пожевала в воздухе губами, скосив на меня глаза и тут же нырнула. Я поспешил осуществить задуманное и вышел прямо на остановку.

Сапоги-скороходы стояли у посадочной площадки. На голенищах белели косо наклеенные путевые таблички: "Контора – сказки".

Я влез внутрь и поморщился: сюда крайне требовался дезодорант! И как я мог забыть, что именно Сидорчук вернулся сегодня из командировки! А наша техническая служба дезодорант никогда не применяет. Вспомнил бы раньше – захватил бы из дома…

Я присмотрелся к сапогам повнимательнее и расстроился еще больше: сапоги оказались семимильные. Это значило, что пилить мне в них придется всю ночь. Лучше бы я отбыл утренним рейсом. Но пришлось бы день в пути терять, да и командировочные… И что бы я делал в сказках, на ночь глядя? Ладно, поехали. Разве что удастся по пути завернуть в… Но об этом – молчок!

ДВЕ ВЕДЬМЫ

Варево продолжало бурлить, постепенно становясь все более и более однородным: бурая густеющая масса глухо выпускала из себя пузырьки пара, не расслаиваясь на отдельные предметы и явления. Две ведьмы склонились над котлом, бормоча заклинания и переругиваясь друг с другом.

– Не сумела зелье подсунуть, – брюзжала старая, – он его в унитаз вылил. Все рыбы в речке лохматые стали. У рыболовов – инфаркт на инфаркте. Раки в спячку перестали впадать, ползают по льду, как рукавицы меховые. Не могла в пузырек от Диора налить? Или от Нины Ричи? Кто же сейчас на советское стекло клюнет? Или, того лучше, с дождиком его окропила бы. Никуда бы не делся, выросли бы волосы.

– Мокнуть самой не хотелось, – оправдывалась молодая, – прическу только вчера сделала.

– Прическу… Вот я повыдеру у тебя волосья-то – будете с ним на пару затылками светить… Как его увидеть-то хоть?

– Да вот, – засуетилась молодая, – вот тут, в котелке. – И она булькнула в котел еще щепотку трав.

Жидкость моментально вспенилась, поднялась на уровень с краями, потом опустилась и успокоилась, хотя и продолжала кипеть. Но кипение происходило теперь как бы под тонкой пластинкой стекла – новая поверхность стала практически зеркальной, только вот отражала она не окружающее, а отдаленное.

Ведьмы склонились над котелком, едва не стукнувшись лбами – глухой звук, кажется, все же послышался.

– Ну-ка, ну-ка, давай посмотрим, что за инспектор такой к нам припожалует, – бормотала старая, водя над котлом руками – не то делая пассы, не то разгоняя пар. – Фу ты, черт, морковка застит, глядеть мешает! Зачем ее бросала-то?

– Да она же зрение улучшает! – возразила молодая.

– Сама знаю! Зачем так поздно бросила? – она еще быстрее задвигала руками, отгоняя заблудившуюся непроваренную морковку, искажающую черты лица таинственного инспектора. Наконец, морковка была отогнана к краю котелка, вилкой пригвождена к свекле, и опутана заклинаниями.

Старая ведьма впилась хищным взглядом в поверхность жидкости, отражающую физический облик Инспектора и вздрогнула.

– У него что, и лицо лысое? – пронзительно спросила она.

– Как это? – растерялась молодая. – Да, усов и бороды он не носит… или есть борода? – Она тоже уставилась неподвижными глазами в котелок.

В центре котла розовел блистающий шар.

– Да нет, – произнесла молодая ведьма, в нерешительности наклонив голову, – это он со спины…

– Со спины, со спины, – передразнила ее старая. – Уши-то куда смотрят, видишь? Ноппэрапон у него.

– Чего это? – не поняла молодая.

– Сказки читать надо! По-японски значит "человек без лица". Значит, нет у него лица вовсе.

– Так не бывает, – нерешительно произнесла молодая, – у обыкновенных людей-то…

– У обыкновенных, у обыкновенных… Он – Инспектор! Значит, необыкновенный, по приказу… Ах, я, дура старая, не догадалась сразу! – ударила она себя по голове кулаком. Раздался тихий звон.

– Что, что такое? – всполошилась молодая.

– Защита у него сказочная стоит, вот что… Или противосказочная? – Она задумалась. – Не увидим мы его так, по котелку, вот что. А не увидим – и не узнаем. А не узнаем – ничего-то ничегошеньки ему сделать не сможем, – запричитала она, – погубит он нас, бедных малых крошечек!..

– Да не причитай ты так, – раздраженно поморщилась молодая, – сейчас он повернется, и мы его увидим. Затылок это…

– Да не повернется он! Это защита, заклятие…

– Давай подождем немножко.

Они подождали немного – молодая с нетерпением, старая – с безнадежностью, просто отдыхая.

Голова в котле по-прежнему неподвижно розовела затылком.

Молодая ведьма попыталась поворочать котел. Она наклоняла его то вправо, то влево, а под конец даже перевернула вверх днищем, но блестящий затылок остался непоколебим.

– Варево выплеснешь, – предупредила старуха.

Молодая послушалась и поставила котел на место. После этого обе сели рядом и надолго задумались. Наконец молодая нерешительно произнесла:

– Есть один план…

СРЕДИ СКАЗОК

По прибытию я снова завернул в станционный буфет – не то, чтобы аппетит разгулялся, но все же ночь на свежем воздухе, да и просто захотелось с утра прогреться, выпить горячего кофейку.

Здесь в витринной стойке перекатывались в точности такие же Колобки; некоторые сонно хлопали глазами и лениво переругивались, зевая. Так что я мог бы и не тащить их с собой. Но кто же знал, что прогресс и сюда докатился?

"Интересно, – подумал я, – берет их кто-нибудь, чтобы съесть, или они просто для витрины? Ты его покупаешь, а он от тебя укатывается – как от дедушки с бабушкой – и возвращается назад. И оборот обеспечен. Доход стабильный".

Но, кроме колобков, увидел я здесь и кое-что еще: жареные лебеди, вареные раки и копченые щуки; уха a la Demian; копченый эзопов язык; золотые яички, варенные вкрутую.

"Да сказки ли это? – усомнился я. – Может, буфет из басен? Или же он у них вроде как по обмену опытом? Какая-то эклектика, смешение стилей. Или у них здесь, в буфете, всегда так было? Жаль, не знаю я – редко бывать приходилось".

Как было в прошлый раз, я не запомнил, а ведь буфет, я считаю, всюду самое главное.

Но спрашивать, а тем более вмешиваться, я пока ни во что не собирался, желая побыть хоть немного инкогнито. Как по просьбе шефа, так и по собственному желанию. Отметить увиденное отметил, и в памяти отложил, но делать с налета ничего не хотел, не стоило: рано. Хотя силы в себе я чувствовал великие, так и тянуло их куда-то применить. Но я сдерживался, помня совет шефа не торопиться.

Наскоро перекусив (стакан томатного сока, зеленый борщ, биточки с макаронами и чашка кофе с песочным пирожным), я вышел.

Легкий утренний туман расстилался передо мной, укрывая окрестности. Тишина не нарушалась ни единым звуком: все спало. И само солнце пока не показывалось из-за горизонта.

Дорога передо мной лежала только одна и потому я не стал вытаскивать шарик: ну куда он меня поведет, как не по этой же дороге? Я что-то никогда не слышал, чтобы подобные путеводители тащились по бездорожью: проходимость у них не та. Не встречалось в сказках ничего подобного.

Я шел и не узнавал местность. Конечно, я здесь появлялся всего два или три раза – больше пропадал на анекдотах, да и трудно городскому жителю ориентироваться в пересеченной лесистой местности, но хоть что-то же я должен был да помнить? Как-то она не сказочно выглядела, что ли – больше походила на окрестности лесоразработок: валялись обломки сучьев, куски коры, пучки оборванных листьев. Но не всюду, а местами. Кое-где трава осталась нетронутой, чистой и непримятой.

Вдруг откуда-то из туманной дали послышался глухой четвероногий топот и огромный серый волк с черными таксистскими шашечками на боку резко затормозил передо мной, попеременно мигая зелеными глазами.

– Такси не желаете? – хрипло осведомился он.

– А ты по маршруту, или как?

– По маршруту гуси-лебеди летают, – огрызнулся он. – Поехали?

– Другим разом, – успокоил я его, – пешком пока пройдусь, подышу свежим воздухом.

– Ну-ну, – ухмыльнулся он, – пройдись-пройдись, если ног не жалеешь, – и, резко газанув, скрылся за поворотом дороги.

Не понравилась мне его ухмылка. Может, он по совместительству серым разбойником промышляет? Ну, мне-то его опасаться нечего… но вот как остальные? Надо будет выяснить: нет ли на него жалоб?

Солнце выкатилось из-за горизонта и резво побежало по небу, заметно преодолев едва ли не половину положенного ему на день пути. Ого! Ну и солнце тут… борзое. Или это сказка началась?

Так, а куда идти? Я миновал поворот, за которым скрылся волк и остановился: дорога раздваивалась: одна уходила в лес, вторая пошла вдоль его кромки. Куда сейчас-то идти? Указателей никаких нет. Вот тут-то шарик и пригодится.

– Беги, беги, – пробормотал я, оглядывая окрестность – как бы вслед Серому Волку, которого уже не было видно. – У меня свои провожатые есть.

С этими словами я достал из кармана медный шарик и бросил перед собой.

Шарик весело засверкал на солнце боками, завертелся на месте, словно выбирая направление – и покатился по дороге, ведущей вдоль леса.

"Вот хорошо-то! – подумал я. – В лес заходить не надо".

Шел я бодро, весело размахивая руками – сумка-рюкзак висела за спиной, – наслаждаясь чистым утренним воздухом, голубым небом, бегущими по нему белыми облаками, окружающей природой – близрастущей травой, дальними лесами на горизонте, полями и перелесками, время от времени поглядывая на поблескивающий на солнце шарик.