Клинок Шарпа

Шарп снова взглянул на записку. Почерк был по-детски круглым, как его собственный.

– Сегодня вечером у меня другие дела.

– Другие дела? – в голосе Спирса было столько насмешливого удивления, что прогуливающиеся жители Саламанки заинтересованно поглядели на молодого красавчика-офицера. – Другие дела! Дорогой мой Шарп! Какие другие дела могут быть более важными, чем попытки найти брешь в обороне прекрасной Елены?

Шарп был смущен: он видел, что лорд Спирс – сама дружелюбность, но после встречи с маркизой он чувствовал себя не в своей тарелке.

– Мне надо увидеться с майором Хоганом. Вы знаете его?

– Знаю ли я его? – ухмыльнулся Спирс. – Он мой Господь и повелитель. Конечно, я знаю Майкла, но чтобы его увидеть, вам придется проехать пару сотен миль на юг.

– Вы на него работаете?

– Он так добр, что называет это работой, – снова улыбнулся Спирс. – Я из офицеров Исследовательской службы.

– Шарп поглядел на молодого лорда с возросшим уважением. Офицеры Исследовательской службы в полной униформе, чтобы не быть обвиненными в шпионаже, проникали далеко за линию фронта, и никто, кроме их вскормленных кукурузой лошадей,  не мог бы вытащить их из беды. От них шел постоянный поток информации о передвижениях врага, письма и карты доходили с доверенными испанцами. Жизнь таких офицеров была одинокой и полной опасностей.

Спирс расхохотался:

– Я впечатлил великого Шарпа, как это прекрасно! А что, поговорить с Майклом – это так серьезно?

Шарп смешался. По правде сказать, он прикрывался именем Хогана, чтобы отклонить приглашение маркизы.

– Я хотел спросить его о полковнике Леру.

– А, этот мерзавец, который достанется нам в трофеи? Вы должны были убить его, – впервые в голосе Спирса послышалось что-то, кроме веселья. Должно быть, он подслушал быстрый разговор священника с маркизой.

– Вы его знаете?

Спирс тронул свою перевязь:

– А кто, по-вашему, сделал это? Он почти поймал меня на прошлой неделе, темной-темной ночью. Пришлось прыгать из окна, чтобы сбежать. Не слишком изящно, но мне не хотелось бы, чтобы благородный род Спирсов прервался в испанском клоповнике, – он снова улыбнулся и похлопал Шарпа по плечу здоровой рукой. – Майкл поговорит с вами о Леру, но позже, дорогой мой Шарп, а сегодня вы идете в Palacio Casares[37] выпить маркизиного шампанского.

Шарп покачал головой:

– Нет, милорд.

– Милорд, милорд! Зовите меня Джек! А теперь скажите, что пойдете!

Шарп скатал записку в шарик. Он подумал о Терезе и почувствовал себя благородным дворянином, отвергающим недостойное предложение.

– Я не иду, милорд.

Лорд Спирс смотрел, как Шарп идет прочь, напрямик через Plaza Mayor, мешая гуляющим. Кавалерист ухмылялся про себя:

– Десять к одному, друг мой, десять к одному, что ты придешь.

Глава 4

Шарп хотел пойти к маркизе, это желание съедало его всю ночь, но он держался, убеждая себя, что ему наплевать. На самом же деле, и он знал это, он просто боялся насмешек со стороны остроумных и элегантных приятелей маркизы: ему там было не место.

Вместо этого он сосредоточенно напивался, слушая рассказы своих людей и периодически отгоняя назойливого военного полицейского, пытавшегося поставить под сомнение законность их пребывания в городе. Он смотрел, как они делают ставки на петушиных боях, теряют деньги, потому что фаворитам перед финальными схватками давали пропитанный ромом изюм, чтобы не держали ноги, и делал вид, что с ними ему лучше, чем с кем бы то ни было. Они были польщены, и ему было стыдно за свою ложь. Он видел, как очередного дохлого петуха выносят с залитой кровью площадки, а думал о яркой женщине с золотыми волосами и белой кожей.

Ничто не задерживало небольшую группу стрелков в Саламанке, поэтому с утра они ушли в сторону холмов Сан-Кристобаль, где главные силы армии ждали французов. Их головы болели, а в горле было кисло. Город остался позади, их ждала армия.

Назревало большое сражение. Французы ушли из Саламанки, но Мармон оставил гарнизоны в трех фортах: даже самому последнему рядовому было ясно, что как только французский маршал получит подкрепления с севера, он вернется, чтобы освободить из ловушки своих людей. Британцы ждали его, надеясь, что он будет атаковать гряду холмов, преграждавших дорогу в город.  Именно там, за этими холмами, люди Шарпа воссоединились с полком Южного Эссекса.

Макдональд был убит и уже похоронен, клинок Леру прошел между его ребер. Майор Форрест, временно принявший командование после смерти Уиндхэма, печально покачал головой:

– Я ужасно сожалею о мальчике, Ричард.

– Я знаю, сэр, – у Шарпа даже не было времени узнать прапорщика получше. – Хотите, чтобы я написал его родителям?

– Вы сможете? Я написал жене Уиндхэма. Но одного письма так мало... Боже мой! – Форрест брился, набрав воды в холщовый мешок. Он был добрым, даже кротким человеком, который не находил себе места среди ужасов войны. – Рад, что вы снова с нами, Ричард.

– Спасибо, сэр, – улыбнулся Шарп.

Изабелла, невысокая и пухленькая, уже деловито чистила мундир Харпера, хотя встретила его вся в слезах. Весь батальон разместился на лугу, жены и дети были рядом. Западнее и восточнее, насколько мог видеть Шарп, ждали другие батальоны. Он взобрался на вершину холма и поглядел на север, на огромное поле пшеницы, поросшей маками и васильками. По этим цветам, по выжженной солнцем траве придет враг. Он придет, чтобы сокрушить британскую армию в Испании, одну против пяти французских. Шарп вглядывался в марево на горизонте, пытаясь углядеть хоть один блик, отраженный от клинка или шлема, который подтвердит, что враг вышел на бой.

Но в тот день противник так и не появился, как не появился на следующий. Шли часы, и Шарп начал забывать происшедшее в Саламанке. Полковник Леру потерял значение, даже золотоволосая маркиза стала далеким сном. Шарп выполнял обязанности командира роты, проводя время в ежедневном ритме солдатской жизни: нужно было заполнить ротные учетные книги, назначить наказания и проследить за их исполнением, раздать награды, разрешить конфликты и постоянно поддерживать боевой дух в усталых людях. Он забыл про Леру, забыл про маркизу, а на третий день холмы Сан-Кристобаль дали хороший повод забыть и про все остальное.

Денек был чудесный, из тех летних дней, что дети запоминают на всю жизнь. Солнце сияло на отполированном небосклоне, поливая маки и васильки, столь обильно расцветшие посреди зреющей пшеницы. Легкий ветерок унес немилосердный жар и теперь чуть колыхал ниву, а на передний план, заполненный золотом, ярко-алым и лазурью, вышла армия врага.

Это казалось чудом. Армия шла по дюжине разных дорог, ее фланги были очень далеко друг от друга: этим летом солдаты вообще редко видели больше дюжины других полков. И вдруг по приказу генерала разрозненные подразделения слились, превратившись в наконечник стрелы, готовой лететь в бой, и Шарп, усевшись на продуваемом ветром холме, наблюдал за чудом, которое совершал Мармон.

Сначала появилась кавалерия, их кирасы и лезвия сабель яркими вспышками рассыпали блики в сторону наблюдавших британцев, а кони протаптывали тропинки в поросшей цветами пшенице.

Следом пришла пехота, змеящиеся колонны синих мундиров заполнили равнину, разойдясь на восток и на запад. Среди рядов показались пушки, фирменный знак Наполеона. Батареи были возведены прямо перед холмами, стволы подняты в боевое положение. Майор Форрест, вместе с прочими офицерами наблюдавший за приготовлениями, улыбнулся:

– А их много.

– Их всегда много, сэр, – ответил Шарп.

Гусары, драгуны, уланы, кирасиры, егеря, гвардейцы, гренадеры, вольтижеры, стрелки, пехота, артиллерия, оркестры, инженеры, доктора, возницы, штаб – все под барабанный бой были стянуты туда, где стали единой армией. Пятьдесят тысяч человек скопились на равнине, которая вскоре будет щедро удобрена их кровью – клочке земли размером с деревенский приход: испанские фермеры говорили, что в год после большой битвы посевы всходят дважды.

Французы британцев не видели, только нескольких офицеров на вершине холма да пару бликов от направленных на них подзорных труб, но Мармон угадал, где Веллингтон разместил свои войска. Ему осталось только придумать, куда направить атаку, учитывая, что пока его отборные части будут штурмовать крутой подъем, их может внезапно встретить красномундирная пехота, умеющая стрелять из мушкетов «Браун Бесс»[38] быстрее любой другой армии в мире. Мармон должен был угадать, а генералы гадать не любят.

Он ничего не придумал ни в первый день, ни на следующий: казалось, что две армии сошлись только для того, чтобы постоять рядом. Каждую ночь часть британских легких рот спускались с холма на французскую сторону, выставляя пикеты против возможных ночных атак, но Мармон решил не рисковать в темноте. В одну из ночей ходил в пикет и Шарп. Шум французской армии был подобен шуму ночного города, освещенного кострами, столь же многочисленными, как маки и васильки. Ночью было холодно, холмы совсем не удерживали тепла, и Шарп дрожал в ожидании битвы, забыв про Леру и маркизу.

В понедельник после легкого завтрака дорога из Саламанки оказалась запружена людьми, прибывшими посмотреть на две армии: кто-то пришел пешком, кто-то прискакал на лошади, кто-то доехал в карете. Большинство удобно устроилось на холме возле селения Сан-Кристобаль, возмущаясь, что армии не сражаются друг с другом. Возможно, из-за появления зрителей в британских рядах возникло движение. Шарп наблюдал, как его люди готовятся к бою: кремни были снова вставлены в кожаные пыжи, зажатые в челюстях замка винтовочного затвора, в и без того вычищенные стволы в последний раз залит кипяток. В воздухе висел страх, который всегда ощущают люди перед битвой.

Кто-то боялся кавалерии, в ушах их уже стоял воображаемый грохот тысяч копыт, а на горизонте, казалось, поднималась гуще морского тумана пыль, в ней мелькали наточенные сабли, которые могут рассечь человека надвое или, что куда хуже, выколоть ему глаза, оставив до конца жизни скитаться в темноте. Другие опасались мушкетного огня или того, что случайная пуля в одном из беспощадных залпов подожжет сухую траву и поджарит раненых там, где они упали. Все как один боялись артиллерии, веером выплевывающей смерть. Лучше и вовсе не думать об этом.

Сто тысяч человек за и перед холмами боялись этого чудесного дня, который они проведут среди пшеницы, маков и васильков. Дым от французских полевых кухонь еще плыл на запад, а артиллеристы уже готовили свои грубые орудия. Сегодня точно будет бой. Кое-кто в армии надеялся на битву, пытаясь найти в бою смерть, которая освободит тело от боли и ран. Ну а зрители увидят интересную схватку – иначе зачем они добирались от Саламанки на эти холмы шесть долгих миль?

Шарп тоже ожидал битвы. Он сходил в драгунский полк и попросил оружейника наточить свой палаш. К полудню он прилег подремать, сдвинув кивер на лицо, и ему приснилось, что лежит он в поле, а рядом кружит и кружит всадник, стук копыт громом отдается в ушах. Он знает, что всадник хочет убить его, но не может подняться, несмотря на все усилия, и пика вот-вот войдет ему в живот... Шарп дернулся в сторону, отчаянно изогнулся и вдруг проснулся, обнаружив склонившегося над ним человека.

– Ричард!

– Боже! – так стук копыт не был сном! Конь стоял всего в ярде, а седок уже спешился и смеялся ему в лицо. Шарп сел, пытаясь прогнать сон: это майор Хоган его разбудил, постучав носком сапога по пряжке ремня. – Как ты меня напугал!

Он поднялся на ноги, глотнул теплой воды из фляги и только потом улыбнулся другу:

– Как жизнь?

– Неплохо, насколько позволяет Господня воля. А твоя?

– Устал ждать. Почему эти ублюдки не атакуют? – Шарп оглядел свою роту, разлегшуюся на солнце, как и все остальные девять рот полка Южного Эссекса: лишь пара офицеров прогуливалась вдоль спящих шеренг. Казалось, спит вся британская армия, кроме нескольких часовых на гребне холма.

Майор Хоган, чьи седые усы пожелтели от табака, к которому он пристрастился давным-давно, оглядел Шарпа с ног до головы:

– А выглядишь неплохо. Надеюсь, и чувствуешь себя не хуже, потому что ты можешь мне понадобиться.

– Понадобиться? Я? – Шарп натянул кивер, подхватил винтовку и палаш. – Зачем?

– Пойдем прогуляемся, – Хоган взял Шарпа за локоть и потянул подальше от легкой роты, на пологий склон, ведущий к вершине. – Говорят, у тебя есть для меня новости о полковнике Леру?

– Леру? – Шарп на секунду растерялся: события в Саламанке казались далеким прошлым, случившимся где-то не здесь. Голова его была занята предстоящим боем на холмах Сан-Кристобаль: он думал о перестрелке и винтовках, а не о высоком французском полковнике с тусклыми глазами, оставшемся в форте. Хоган нахмурился:

– Ты его видел?

– Да, я встречался с этим мерзавцем, – печально рассмеялся Шарп и рассказал Хогану о пленении драгунского офицера, о данном им слове и побеге, наконец, о том, как преследовал его на склоне холма. Хоган внимательно слушал.

– Ты уверен?

– Что он в фортах? Да.

– Правда? – Хоган остановился и сурово посмотрел на Шарпа. – Ты абсолютно уверен? Ошибки быть не может?

– Я видел, как он перебирался через стену. Он там.

Хоган ничего не сказал, пока они не добрались до вершины и не остановились там, где начинался обрыв. Французы были внизу, на широкой равнине. Шарп увидел телегу с боеприпасами, подъехавшую к ближайшей батарее, и ему снова почудилось, что смерть его может ехать в этой телеге. Он тряхнул головой, отгоняя печальные мысли.

Хоган вздохнул:

– Черт побери, я считаю, лучше бы ты его убил.

– Я тоже так считаю.

Хоган поглядел на французскую армию, но Шарп видел, что мысли его блуждали где-то далеко. Майор был озабочен, даже взволнован. Он достал из кармана клочок бумаги и передал его Шарпу:

– Вот это я ношу с собой два месяца.

Письмо ни о чем не говорило Шарпу: в нем были только группы цифр, написанные в строчку, как слова. Хоган криво усмехнулся:

– Это французский код, Ричард, и совершенно особый код, – он забрал бумагу у Шарпа и продолжил: – У нас есть человек, который умеет читать коды, капитан Сковелл, он тоже чертовски любит такие штуки.

Шарп задумался, что за историю таит в себе письмо. Может, его вез француз, перехваченный партизанами? Испанец, пытавшийся пробраться через захваченную врагом территорию с письмом за голенищем сапога или в полой трости? Шпион, плененный или убитый, чтобы этот клочок бумаги попал к Хогану? Французы обычно посылали четыре или даже пять одинаковых писем: они знали, что большая часть будет перехвачена британцами или их агентами.

Хоган внимательно рассматривал цифры.

– Но задача не только в том, чтобы расшифровать письмо, Ричард, нужно еще понять его. Это один из личных кодов императора! Как тебе, а? – он улыбнулся: победа Сковелла оказалась настоящим триумфом. – Это письмо было послано самим Наполеоном маршалу Мармону. Я перескажу тебе содержание, – он стал читать цифры, как будто они были словами: – «Посылаю вам полковника Леру, мое доверенное лицо, отчитывающееся лично передо мной. Вы должны предоставлять ему все, что он потребует». Вот, Ричард! Я могу прочесть, но не могу понять! Мы знаем, что полковник Леру послан сюда с особым поручением лично от императора, но что это за поручение? Я слышал еще кое-что. Нескольких испанцев пытали, с них живых сдирали кожу, и этот ублюдок оставил на них свое имя. Зачем? – Хоган свернул записку. – И еще. Леру добрался до Колхауна Гранта.

Шарп похолодел.

– Его убили?

– Нет, захватили. Мы не особенно распространяемся об этой неудаче.

Шарп мог понять печаль Хогана: Колхаун Грант был лучшим из британских офицеров Исследовательской службы, коллегой лорда Спирса, бесстрашно разъезжавшим по флангам французских сил. Захват Гранта был серьезной потерей Хогана и триумфом для французов.

Они помолчали. Справа, примерно в полумиле, на гребне холма появились генерал и его штаб. От небольшой группы отделился адъютант и поскакал вниз по склону в сторону британского лагеря; оставалось только гадать, что там случилось.

В рядах французов возникло движение, хотя до атаки дело пока не дошло. Прямо перед Шарпом и Хоганом, у подножия холма, на небольшом возвышении посреди чистого поля собирались французы. Два вражеских батальона медленно двинулись вперед и выстроились на этом бугорке. Они не пытались штурмовать холмы: захватив небольшую высоту, они решили этим и ограничиться. С ними были и два полевых орудия.

Хоган не обращал на них внимания:

– Мне нужно остановить Леру, Ричард. Это моя работа. Он выслеживает моих лучших людей, убивает их, если они испанцы, или захватывает в плен, если британцы, и он чертовски умен, даже более того, – Шарп был поражен мрачностью друга. Хогана обычно не так-то легко выбить из седла. Но сейчас было ясно, что именно полковник Филипп Леру так беспокоит ирландца. Хоган снова взглянул на Шарпа.

– Ты о нем что-нибудь узнал?

– Да.

– Расскажи мне все, что раскопал, любую мелочь.

Шарп пожал плечами и снял кивер, чтобы легкий ветерок освежил голову. Он рассказал о том дне в лесу, о явном высокомерии пленника, упомянул о палаше и подозрении, что Леру только притворялся не знающим английского. Хоган усмехнулся:

– Ты прав. Английский он знает, черт возьми. не хуже нас с тобой. Давай дальше.

– Да больше и сказать-то нечего. Все, что мог вспомнить, уже рассказал! – Шарп поглядел назад, туда, где скрылся адъютант, и подхватился, на ходу напялив кивер: – Смотри-ка! Мы выступаем! Боже!

Полк Южного Эссекса и еще один батальон пришли в движение. Солдаты поднялись, подравнялись по шеренгам и поротно начали подниматься по склону. Они идут в атаку! Шарп оглянулся на север, на небольшую возвышенность, и понял, что Веллингтон отвечает на движение французов своим. Французов надо согнать с захваченной ими высоты, и одним из двух батальонов, которые это сделают, будет полк Южного Эссекса.

– Я должен идти!

– Ричард! – Хоган тронул его за локоть. – Ради Бога! Ничего больше? Ни бумаг, ни книг? И в шлеме ничего не прятал? Я имею в виду, у него должно было быть что-то необычное!

Шарп рвался в бой, он хотел быть со своими людьми. Легкая рота первой двинется в атаку, и именно Шарп должен ее возглавить. Он уже забыл о Леру и думал только о стрелках противника, с которыми встретится лицом к лицу через несколько минут. Он щелкнул пальцами:

– Да, точно! Была одна вещь. Господи! Клочок бумаги, он сказал, что это имена торговцев лошадьми или что-то вроде того. Только список, больше ничего!

– Он у тебя?

– В ранце, внизу, – он ткнул в сторону лагеря, покинутого полком Южного Эссекса. Батальон прошел уже половину склона, легкая рота растягивалась в цепь. – Я должен бежать!