Чернушка

Голодный и гонимый хозяйкой, Перко ничего не слышал и не хотел ничего, кроме куска хлеба, — ведь хозяйка почти совсем его не кормила. Он уходил на дорогу или печальный лежал в кустах за домом. За две недели лис утащил с десяток цыплят, которые очень пришлись по вкусу Чернушке и лисятам.

Фокасинов снова начал ставить во дворе капкан. Но маскировал он его плохо — прикроет только сверху сухими листьями и землей, получалось уже издали заметное возвышение, — и лис легко его обходил. К концу месяца цыплят стало совсем мало, а однажды утром в капкан угодил Перко. Острые зубья дуг едва не раздробили ему лапу. Фокасинов вытащил несчастную собаку, которая визжала на всю округу, отругал жену, посадил пса на цепь, накормил его и пошел на кооперативный огород искать Приходу.

После полудня он привел Приходу. Прихода был в синем рабочем комбинезоне, он похудел и загорел. Оглядев двор и расспросив кое о чем, он сразу направился к кустам ежевики.

— Может, хорек, — сказал он, бросив взгляд на низкий густой подлесок. — Если хорек, его поймать нетрудно. Он далеко с добычей не уходит. Но вряд ли хорек. Места не те.

Заглянув в ежевику, он тотчас понял в чем дело.

— Видишь перья? — торжествующе воскликнул он. — Лиса это, ни дна ей, ни покрышки!

— И я думаю, что лиса, — сказал дорожный мастер. — Но какая дьяволица, и капкан ее не берет! Не то что та черненькая, которую я прошлый год упустил.

Прихода покачал головой, загадочно поджал нижнюю губу и, почесав затылок, озабоченно сказал:

— Слушай, Панталей! Это та самая лисица… Я ее знаю. Значит, я ее тогда не убил, только ранил… — И, напустив на себя страшную важность, добавил: — Была б это другая лиса, плевал бы я на твоих цыплят. Летом лисы меня не волнуют. Но с этой я помогу тебе справиться. Тащи капкан.

Фокасинов подтащил капкан, ухватившись за проволоку, которая была к нему привязана.

— Дай нож, — распорядился Прихода. — И убери проволоку, зачем ты ее привязал!

Дорожный мастер взялся отвязывать проволоку, но Прихода забрал у него капкан.

— Принеси нож!

Фокасинов пошел выполнять его распоряжение. Прихода остановил его:

— Слушай, а у тебя есть какая-нибудь рыба?

— Рыба? На что тебе рыба?

— Не твоя забота. Если есть, принеси.

— Хамсы немного есть…

— Прекрасно, тащи ее!

— Что ты будешь с ней делать?

— Увидишь, — сказал Прихода, положил капкан на землю и пошел в заросли.

Пока Фокасинов ходил домой, тот открыл чуть заметную тропку, которую уже успел проложить лис. На ней валялось много перьев. По этой тропке лис тащил украденных цыплят.

— Ну, теперь я тебя проучу! — пробормотал Прихода и вернулся в заросли ежевики.

Тут тропка кончалась, но среди переплетения колючих ветвей ясно различалось место, где лежал и подстерегал свою добычу лис.

Прихода выбрал место для капкана и поглядел в сторону сторожки. Фокасинов размахивал ржавым солдатским ножом, а жена его несла в миске рыбу — ей было интересно, что они собираются делать.

Прихода взял нож и, приказав принести пустой мешок, начал копать сырую землю. Жена Фокасинова поспешила к дому.

Вырыв гнездо для капкана. Прихода собрал землю в мешок и передал его Фокасинову.

— Землю отнеси подальше. Чтоб не видно было, что копали, — объяснил он. — А теперь давай капкан.

Через несколько минут капкан был поставлен в углубление, настороженные дуги умело замаскированы травой и листьями ежевики. Прихода разбросал вокруг хамсу и наставническим тоном сказал:

— Чтоб никто здесь не ходил!

— Ага, теперь понимаю! — кивнул головой Фокасинов и усмехнулся: — Сейчас ей уже не уйти, а?

Отвечать на такой вопрос Прихода счел ниже своего достоинства.

— Выпьем по одной, и я пойду, — сказал он. — Найдется у тебя?

— Найдется.

Жена дорожного мастера вынесла ракию и два стаканчика. Мужчины выпили за то, чтобы скорей поймать лису, и расстались.

— Завтра утром приду поглядеть, как дела, — сказал Прихода. — Возле капкана не ходи, следы останутся, — добавил он и зашагал по белой дороге, на которую падала короткая тень леса.

21

К пяти часам дня весь западный склон ущелья погрузился в тень. Тень дошла до шоссе, накрыла сторожку и продолжала ползти дальше, к противоположному склону, где еще ярко светило солнце. Мирная тишина воцарилась на тенистой стороне ущелья, из оврагов повеяло прохладой. Плеск воды в реке стал напевным, на белой ленте шоссе не дребезжала ни одна телега, словно все затаилось в ожидании июньского предвечерья.

Лис лежал недалеко от норы, в овраге под скалами, где было холодно и не досаждали мухи. Его хитрые глаза вглядывались в противоположный, еще освещенный солнцем склон. Там паслось стадо коз. Козы шли медленно, рассыпавшись по низкому лесу.

Довольно долго лис шевелил своими черными ушами. Пора было выходить на охоту.

В последнее время лис начал сторониться своего семейства. Хотя он все еще продолжал приносить большую часть добычи лисятам и по-прежнему недоедал, теперь он приходил к ним неохотно и не интересовался больше их играми.

Полежав еще несколько минут, он встал, отряхнул свою вылинявшую шкуру и пошел к сторожке.

Двигался он осторожно, боялся, как бы его не заметила какая-нибудь сойка, избегал открытых мест и выбирал самые заросшие тропки. Так он добрался до букового леса под вырубкой. Тут он всегда останавливался и, прежде чем спуститься вниз, долго слушал.

Крыша сторожки виднелась среди белых стволов бука. Во дворе поднимался синеватый дым — жена Фокасинова готовила ужин — и пропадал в зелени леса. Собаки не было слышно, никаких опасных звуков не доносилось.

Лис спустился по своей тропке и вышел к вырубке. Тут он в удивлении остановился: в воздухе носился запах рыбы. Возле реки во время половодья ему не раз попадалась мертвая рыба, но сейчас он учуял рыбий запах далеко от реки. Он пошел дальше и скоро увидел нескольких рыбешек. Хамса была очень соленой. Есть ее лис не стал. Осторожность его усилилась. Запах несся со всех сторон.

В ежевике он нашел еще несколько поблескивавших рыбешек. Лис лег и пополз на брюхе среди колючих ветвей, стараясь не производить никакого шума и не шевелить их. Вдруг его передняя лапа коснулась чего-то холодного и твердого. В тот же миг это что-то подскочило, точно вырвалось из земли, и, сухо щелкнув, больно стиснуло его переднюю лапу… Боль была страшной, но лис не издал ни звука. Он по-кошачьи выгнул спину и попытался вытащить лапу. Это причинило новую, еще более страшную боль. Лапа была перебита чуть пониже коленного сустава. Она бессильно повисла, из нее капала кровь. Шипы на дугах пробили кожу и вонзались в лапу, как зубы.

Лис вывалил язык, от боли он тяжело дышал, бока ходили ходуном. Изо рта потекла слюна. Лапу жгло точно каленым железом.

Со двора доносилось квохтанье кур и пыхтенье свиньи, наслаждающейся вечерней прохладой, стук кастрюль, которые хозяйка мыла возле дома. По шоссе проехала телега, и кто-то громко поздоровался. Потом профырчал грузовик и поднял облака пыли.

Боль стала нестерпимой. Лис скорчился возле капкана. Залаяла собака. Видно, его учуяла. Лис попробовал волочить капкан за собой, но он оказался слишком тяжелым, хоть и не был привязан. Тогда лис зубами перекусил зажатую капканом лапу…

Кровь залила железо. Она продолжала лить и на тропке, на которую лис поднялся на трех лапах. Он не решился идти зарослями, так как кусты и трава задевали рану, и пошел лесной дорогой, а потом краем поля. Сойки заметили его и закричали. Наконец он доплелся до обрыва, забрался в холодные камни и начал зализывать рану, чтобы остановить кровь…

Наутро во двор сторожки вошел Прихода. Было еще рано, и Фокасинов спал.

Кликнув его и не получив ответа. Прихода направился к зарослям ежевики. Увидев захлопнувшийся капкан, он нагнулся и вытащил его из ямы. На сомкнувшихся дугах висела черная окровавленная лапа, мокрая от обильной росы…

Прихода поглядел на нее расширившимися от удивления глазами, сокрушенно вздохнул и, громко выругавшись, неопределенно покачал головой, то ли поражаясь случившемуся, то ли досадуя на неуспех своего предприятия. Потом, волоча за собой капкан, пошел будить Фокасинова.

22

Несколько дней лисята недоедали и заметно похудели. Чернушка забыла своего друга. Теперь все заботы о пропитании детей легли на нее.

Она водила их по незнакомым местам, позволяла во время охоты отдаляться от себя. На день лисята залегали Отдельно друг от друга в низком лесочке у норы. Лежку каждый выбирал по своему вкусу — так они готовились к самостоятельной жизни. Они уже почти не играли друг с другом и не раз грызлись над добычей. Чернушка продолжала их учить подстерегать добычу и прыгать, но теперь уже делала это скорее для своего удовольствия, а не для того, чтобы показать им, что такое хороший прыжок. Иногда она съедала пойманную мышь сама, даже отходила с ней в сторонку, чтобы дети не вырвали ее у нее изо рта. Материнский инстинкт постепенно угасал в ней.

Через неделю после исчезновения лиса Чернушка отправилась по своему старому ночному пути к деревенькам и хуторам. Наступила пора жатвы, и на равнине среди желтого моря появились первые стерни, колкие, как щетки. Ночью сюда выходили мыши собирать ячменные зернышки, цикады трещали без передышки. Зайцы покидали пшеничные поля и переходили на поспевающую кукурузу. Чернушка пристрастилась охотиться на зайцев. В это время года молодые зайчата выходили на стерню, и там Чернушка выслеживала их и хватала. Она съедала свою добычу и, досыта наевшись, остатки относила лисятам. Если удавалось поймать еще что-нибудь, а она была сыта, то эта добыча тоже перепадала лисятам. Утром лисята встречали ее радостно, обнюхивали ее морду, словно пытались угадать, что она ела ночью. Чернушка не отталкивала их, но все же старалась уклониться от лобызаний — ей хотелось покоя. В ее желтых глазах все чаще можно было прочитать равнодушие, а во взгляде уже не сквозила былая материнская озабоченность.

Лишь в дождливые дни, когда раскаты грома, казалось, разрывали небо, когда грохот и треск заполняли каждый уголок ущелья, а проливной летний дождь хлестал по листьям, низвергаясь на лес мощными струями, все семейство собиралось под скалой, и тогда как будто снова возвращалась прежняя привязанность. Внизу стремительно наполнялась и ревела река, по всем ложбинам бежали мутные потоки. Вершины заволакивало туманом. Как только дождь прекращался, выползали из своих затопленных нор улитки и мыши. Лисята разбегались по лесу и досыта наедались, а Чернушка спешила к реке, по которой, случалось, плыли погибшие птицы или домашняя живность.

В одну из таких ночей возле реки ей повстречался лис. Красоты его как не бывало, он стал тощий и облезлый и походил на запаршивевшую собаку. Рана на лапе заросла, но хватать добычу он уже не мог и питался только насекомыми и падалью. Надежда набрести на какую-нибудь пищу и привела его к реке.

Чернушка только взглянула в его печальные глаза и пошла вдоль берега. Лис последовал за ней и, когда в корнях дерева она поймала тучного полчка, попытался отнять его. Чернушка заворчала, взяла добычу в зубы и убежала. Расправившись с полчком, она продолжала свой ночной путь к излучине реки у моста.

Чернушка и сама очень исхудала; ее постоянно мучил голод, и она совсем перестала заботиться о пропитании детей. Они раздражали ее, с каждым днем ее неприязнь к детям становилась сильнее. Она гоняла их по лесу, не подпускала к себе, даже не разрешала им подходить к скалам. Правда, теперь еды в лесу было вдоволь. Июль кончался, созревали дикие плоды, кузнечики прыгали на каждом шагу, мышей ловить было просто. Лисята могли прокормиться и сами, не отнимая еду у матери, но в Чернушке с новой силой пробудился животный эгоизм. Больше она не подпускала лисят к себе даже в холодные, дождливые дни.

К середине августа она совсем забыла своих детей. Днем жара становилась нестерпимой, скалы накалялись, из лесу тянуло сильным запахом преющих листьев, но в глубоком тенистом логе было прохладно. Утром сытая Чернушка приходила в лог, устраивалась под скалой, обросшей зеленым мохом, устало растягивалась и блаженно дремала. Иногда от избытка сил она играла собственным хвостом. Шерсть на ней перестала вылезать, уже появлялась новая, по-прежнему грязно-серого цвета, а рыжие брови становились все ярче. Она окрепла и начала толстеть.

Трое лисят боялись матери и грызлись между собой. Каждый определял для себя область, где он будет жить и где охотиться. Чернушка отогнала их уже далеко от родных мест.

Однажды вечером ей повстречался в поле самый крупный лисенок, и она гналась за ним до самой сторожки. Во дворе сидел Фокасинов и пел при тусклом свете луны. Перко услышал шум в лесу и залаял. Чернушка бросила лисенка и вернулась назад. Лес спал. Над ним мерцали крупные августовские звезды. Чернушка пошла в поле. Стерня была еще теплая, звенели цикады.

Отсюда видно было большую часть ущелья. На мрачные вершины и дремлющие леса лился лунный свет. Далекими и словно незнакомыми казались места, в которых она провела год своей жизни со всеми его бедами и муками. Тут ей было суждено жить и дальше — кто знает, долго ли, может быть, и не очень долго, если Приходе удастся ее убить.

Чернушка посмотрела на равнину, где поблескивали огоньки деревень, и пошла к ним своим вкрадчивым, бесшумным, змеиным ходом.