Тихим вечером

Эмилиян Станев

Тихим вечером

1

Он не спал. Лежал без сна и думал о том, как завтра все это произойдет: как он бросит ведром в конвоира и пустится что есть мочи по выжженному зноем лугу к спасительной нежно-зеленой полоске неубранной кукурузы, метрах в четырехстах — пятистах от чешмы.[1] И когда эта картина отчетливо вставала у него перед глазами, все мускулы тела напрягались и дыхание перехватывало так, будто он и в самом деле уже бежал под выстрелами, чувствуя за собой смерть.

В десятый раз, быть может, представлял он себе это, лежа на нарах в узкой, как чулан, камере и глядя в потолок, на котором лампочка, затянутая паутиной, выткала нежный кружевной узор. Он уверил себя, что, чем явственнее представит себе все заранее, тем легче он это осуществит, тем больше найдет в себе сил. Самое главное — время: точно рассчитать секунды и скорость ног.

Он верил, что побег удастся, и тщательно проверял себя, чтоб убедиться в том, что ощущение это его не обманывает. Нужно было во что бы то ни стало сохранить эту уверенность, и он ни разу не позволил себе подумать о том, что его могут убить (как будто это совершенно исключалось) или же ранят и схватят, что было бы хуже всего, так как в этом случае личность его непременно установят и небольшой, но ценный склад оружия будет навсегда потерян для товарищей.

Он не мог себе простить, что дал себя арестовать какому-то жалкому полицейскому агенту. Дурацкий случай. Это произошло на базаре; он стоял возле лотка, где жарили пончики, и смотрел по сторонам, как вдруг рядом вырос агент и приказал следовать за ним. Он повиновался, убедившись, что убежать невозможно. Но главной причиной, побудившей его сдаться без сопротивления, была уверенность в том, что его задержали просто так, на всякий случай, а документы у него надежные.

Он иронически-любезно улыбнулся и покорно последовал за агентом, продолжая по дороге в полицию доедать купленные на базаре пончики. А на душе было очень неспокойно, несмотря на поддельное удостоверение, которое уже не раз его выручало, пропуск, в котором значилось, что студент Антон Ахтаров, уроженец Софии, эвакуированный в такое-то село Плеве некой околии, направляется в этот городок по семейным обстоятельствам.

Очевидно, он недооценил провинциальную полицию, рассчитывая, что его интеллигентный вид и хорошее платье легко собьют ее с толку. Начальник местного участка оказался человеком подозрительным, недоверчивым. Молча выслушал его объяснения, пробежал глазами документы и, поглаживая пальцами свой огромный, безобразный нос, целую минуту разглядывал Антона презрительно и равнодушно. Конец этому занятию положила влетевшая муха. Начальник участка смешался, бросил на арестованного сердитый взгляд и, не обращая внимания ни на какие протесты, приказал задержать его.

С этой минуты в душу Антона закралось зловещее подозрение: не произошел ли еще один провал? Быть может, тот человек, для встречи с которым он прибыл, уже взят? Он кусал губы в бессильной злобе на самого себя, на свою неосторожность, на то, что так глупо позволил себя арестовать. Никогда б не поверил, что попадет в руки полиции, не оказав сопротивления, никого не убив и не будучи сам убит. Он знал себя и боялся, что не выдержит пыток при допросе. И вдруг его взяли — так просто, так неожиданно и так недостойно! Слава богу, что в лацкане пиджака зашит яд, к которому он прибегнет, если не останется никакой надежды. Он то и дело нащупывал его рукой, чувствуя, как сжимается сердце. Он часто без всяких сантиментов думал о смерти, говоря себе, что самое тяжкое — боль, и страх перед смертью проистекает именно от страха перед болью. Но ведь боль не может длиться вечно? Угаснет сознание, и вместе с ним прекратится боль.

Внутренне он давно уже подвел свой жизненный баланс. Его жизнь безраздельно отдана партии. Если партия одержит победу в борьбе и он доживет до этого дня, то останется жить. Если же партия проиграет битву, то он будет бороться столько, сколько хватит сил, и ран©› или поздно сложит голову в этой борьбе. Он не успел вкусить никаких радостей жизни, хотя ему уже скоро двадцать восемь и он в расцвете молодости и сил. Он ни разу в жизни еще не любил, ни разу не поддался голосу плоти, предпочитая книга обществу девушек, борьбу — развлечениям, дело — всему остальному. Сын рабочего-металлиста, он с огромным трудом, самоучкой, получил образование и подготовил себя к тому трудному, опасному пути, который был им избран. Окружающий мир был ему враждебен, у него было мало друзей — только его товарищи, единомышленники, с которыми виделся редко, потому что они жили в таком же напряжении, как и он. До поступления в партизанский отряд он был на ответственной партийной работе, выполняя труднейшие задания по организации Сопротивления.

Помимо злобы на самого себя, не давала ему покоя еще мысль о том, пошлют ли его завтра снова к чешме, за водой. Если не пошлют, тогда все потеряно, всякая возможность побега исключается.

Он знал, что его будут держать под арестом до выяснения личности. Должно быть, сейчас наводят справки. Иначе чего ради стали бы они его фотографировать? Привели какого-то тщедушного венгерского еврея, который горбился за допотопным своим аппаратом, спрятав голову под кусок черной материи. И пока Антон стоял у стены, начальник участка и агент вглядывались то в него, то в карточку, которую держали в руках. Потом он заметил по выражению их лиц, что они недовольны, и с облегчением заключил из этого, что карточка не его. Агент отвел его назад в камеру, и, когда он снова принялся негодовать на незаконный арест и даже угрожать, полицейский чин несколько смущенно сказал: «Может, вы и правы, но мы обязаны проверите что вы за человек и что вам нужно у нас в городе». Дал ему одеяло и вообще выказывал явное расположение. Было это вчера в первой половине дня, а после обеда, когда он потребовал, чтобы ему разрешили подышать свежим воздухом, его послали за водой.

Когда его вывели на задний двор, там уже стояла впряженная в телегу лошаденка, а рядом — арестант, молодой паренек, смуглый, кудрявый, который, слегка прихрамывая, усердно хлопотал возле бочонка для воды. При виде этого парня у него перехватило дыхание. Не связной ли это, не тот ли самый человек, который должен был передать ему шесть карабинов и патроны?

Оцепенев, смотрел он на паренька, пораженный тем, что видит его здесь, и притом не избитым до полусмерти, а бодрым и здоровым. Если это в самом деле связной, то, должно быть, он попал сюда совсем недавно и, возможно, приведен нарочно, с провокационной целью?!

Он взглянул на конвойного в надежде прочитать у того на лице что-то такое, что подтвердит его подозрения, и оглянулся вокруг, почти уверенный в том, что за ним наблюдают, но черноволосый высокий полицейский глядел на лошаденку, а больше во дворе никого не было. В смятении Антон подошел ближе, не спуская с парня глаз. Мало-помалу ему все же удалось придать лицу спокойное и вместе с тем обиженное выражение. Ведь следовало разыгрывать роль оскорбленного интеллигента — мало того, что арестовали без всяких оснований, так еще посылают воду возить!

Двор был освещен послеполуденным августовским солнцем. Длинная тень протянулась от старого, выкрашенного бледно-розовой краской ветхого здания к навесу, где стояла пролетка с облепленными грязью колесами. Несколько коек, поверх которых кучей лежали тюфяки, жарились на солнечной половине двора, отбрасывая тени на замшелые плиты пересохшей чешмы, от которой остались только цинковая труба да медный кран. Двор был обнесен каменной стеной, примыкавшей к заднему фасаду здания; со стороны улицы перед домом были разбиты рабатки с увядшими цветами.

Антон пошел рядом с лошаденкой, нервно жевавшей удила. За широкими воротами оказалась узкая крутая улочка, с обеих сторон которой тянулись каменные ограды. Оттуда выглядывали сливовые сады и сгорбившиеся домишки.

Он нес в руках ведро и воронку — с их помощью будут наполнять бочонок водой. Улочка была каменистая, и бочонок оглушительно громыхал. Под гору лошаденка прибавляла ходу, и низкорослому хромому пареньку было трудно ее сдерживать. Антон подошел и забрал у него поводья.

— Держи ведро! — сказал он и, прежде чем тот протянул за ведром руку, успел шепнуть ему на ухо пароль.

Тот вытаращил глаза, большой рот изумленно раскрылся, обнажились зубы.

— Товарищ… — охнул парень.

— Ш-ш-ш… — сказал Антон. — Бери ведро. Не останавливайся. — И тихонько добавил: — Иди слева от меня.

Они продолжали идти рядом. Конвоир шел позади. Когда на каком-то узком, крутом повороте тот чуть поотстал, Антон, не поворачивая головы, спросил:

— Тебя когда взяли? Вчера?

— Да, — печально подтвердил парень.

— У мельницы?

— Нет, дома. Я только что собрался идти…

— За что взяли?

— Обыск. Нашли запрещенные книжки.

— Винтовки?

— На месте.

— Где? — нетерпеливо спросил Антон.

— На мельнице, под полом.

Антон облегченно вздохнул.

— Били тебя?

— Не очень. Я им всегда сапоги чинил. Думаю, особенно бить не будут.

— Все отрицай.

— Ясное дело.

Конвойный поравнялся с ними, и они замолчали. Телега выехала за черту города, и на проселке бочонок громыхал уже не так оглушительно.

Через минуту они были уже возле чешмы, старой каменной чешмы, высокой и массивной, с длинным корытом, от которого тянуло затхлым запахом тины. Стояла засуха, воды было мало, и бочонок наполнялся медленно.

За чешмой тянулось ровное голое пространство — обширный выгон, а за выгоном — жнивье, в конце которого стояла несжатая кукуруза…

2

Если, допустим, на каждые сто метров нужно десять секунд, то он может преодолеть все расстояние секунд за тридцать пять — сорок, самое большее за минуту…

Антон вдруг вскочил, подошел к двери, прислушался. Слышно было, как храпят полицейские. Где-то скреблась мышь. Паренек-сапожник сидел в соседней камере, за стеной. Антон пытался с ним перестукиваться, но тот понятия не имел о морзянке.

Убедившись, что за дверью никого нет, он выпрямился, опустил руки и приподнял правую ногу. Потом резким движением отпрянул назад и вскинул руки к груди, как бы защищаясь от какого-то предмета, которым в него швырнули. Левая рука отбросила воображаемый предмет, а правая метнулась к бедру. Там она задержалась и, когда нога отсчитала еще два удара, вытянулась горизонтально.

Он стал размышлять. Резко очерченное лицо его с широким подбородком и тонким носом с легкой горбинкой стало озабоченным, недовольным. За все время, пока он проделывал эти манипуляции, нога отсчитала всего пять ударов. Выходило, что после того, как он бросит в конвойного ведром и пустится бежать, тому, чтобы выстрелить, потребуется всего пять секунд.

Он недовольно поморщился и огорченно покачал головой. Если б была возможность ударить полицейского по голове, то тяжелая, окованная медью воронка сослужила бы лучшую службу, чем простое ведро. Но если тот снова заберется наверх, на кладку самой чешмы? Снизу его не ударишь. Все дело случая. Может быть, на сей раз будет другой конвойный, может, этот не станет забираться наверх?

Он снова лег и попытался заснуть. Надо, чтобы завтра нервы были в порядке, чтобы тело было бодрым и отдохнувшим. Он укрылся одеялом и ощутил тяжелый запах пота и ружейного масла. В возбужденном воображении возник партизанский лагерь — такой, каким он был накануне вечером; сидя у потухшего костра, командир отряда Гетман, комиссар и он, Антон, втроем обсуждали предстоящую операцию: надо было доставить в отряд винтовки и патроны к ним. Эти винтовки были выделены для их недавно сформированного отряда, но в результате неожиданного провала десять членов подпольной молодежной организации городка попали в лапы полиции. Оружие найдено не было, и только хромой подмастерье-сапожник, чудом оставшийся на свободе, знал, где оно спрятано.

Потом он увидел темное поле, по которому шел прошлой ночью, поблескивающие во тьме скирды соломы, мягкую, как бархат, пыль безлюдных проселков, высокое дерево, овраг и, наконец, темный силуэт старой, заброшенной водяной мельницы, вокруг которой тоненько попискивали комары и квакали лягушки. Он подкрался поближе, лег на живот и, выставив вперед свой тяжелый маузер с прикладом, долго вглядывался в мрачный силуэт мельницы. Ни единого звука не доносилось оттуда, и, на всякий случай сказав пароль, он пополз по заросшей травой, высохшей канавке, чтоб удостовериться, действительно ли на мельнице никого нет…

Заметив прислоненную к двери палку, он успокоился. Это был условный знак: значит, встреча со связным состоится в городе. Тем не менее он тщательно осмотрел все вокруг и решил, что переночует не на самой мельнице, а в сторонке. Комары кусались нещадно, целые тучи их звенели у него над головой, так что пришлось повязать носовым платком шею и как можно ниже оттянуть штанины брюк-гольфов. Он пробыл там до рассвета, пока солнце не окрасило в розовый цвет скирды соломы на жнивье и верхушки деревьев. Тогда он решил зарыть револьвер в землю возле мельницы и выкупаться в речушке. В тех случаях, когда документы были надежные, он всегда поступал так: спрятав оружие, спокойно входил в село или город, где предстояла конспиративная встреча, и, если случалось, невозмутимо разговаривал с полицейским, заранее придумав убедительную причину своего появления здесь. Затем отправлялся в гостиницу и, пока кто-либо из полицейских чинов рассматривал его удостоверение личности, доставленное в участок владельцем гостиницы, спал спокойным сном.

…Он вышел на дорогу и вскоре оказался в городке. Вымощенная булыжником бесконечно длинная улица, освещенная утренним солнцем, повела его меж старых двухэтажных строений с низко нависающими крышами, похожими на широкополые шляпы, с лавчонками и длинными низкими оградами. При каждом доме — двор с широкими, на деревенский лад, воротами, перед воротами — чисто выметенная, выложенная плитняком дорожка. Ему не случалось прежде бывать в этом городке, так что первым делом следовало разобраться, что где расположено. Он догадался: за домами протекает речка — та самая, в которой он купался; увидел, что городок тихий, захолустный, но довольно далеко растянулся в длину. Ряд тополей с высохшими верхушками, четко вырисовываясь на фоне голубого утреннего неба, обозначал течение реки. На небольшой площади стояли два грузовика со снятыми шинами, колеса подперты большими камнями. Надо бы побриться. Бессонная ночь и долгая дорога вымотали силы и придали лицу тревожное выражение. Он вошел в первую попавшуюся цирюльню, где только-только успели побрызгать пол, и, пока его брили, рассматривал себя из-под прищуренных век. Расспросы любезного и любопытного брадобрея несколько смутили его.

Потом он отправился на базар, по пути разглядывая вывески сапожных мастерских, потому что ему нужно было отыскать сапожную мастерскую «Начало» и попросить починить башмак, специально для этого разодранный.

На базарной площади жарили пончики. Голодный, как зверь, он решил подкрепиться, прежде чем продолжать розыски мастерской. Вот тут-то и подошел к нему агент…

Быть может, эта ночь — последняя в его жизни… Дело случая. Рока нет — есть борьба, а в ходе борьбы — тысячи случайностей…

— Через десять секунд он будет в ста метрах от конвойного. Попасть из револьвера на расстоянии в сто метров не так-то просто. Короткий ствол отклоняется в сторону, и пуля пролетает мимо. Кроме того, он ведь побежит не прямиком, а будет петлять. И еще один фактор: волнение. Рука у полицейского наверняка будет дрожать^.

«Он может попасть в меня только случайно», — заключил он, отгоняя страх. Мозг, привыкший повиноваться воле, мгновенно переключился на самое главное, и Антон мысленно еще раз воспроизвел все движения конвойного, под одеялом отбивая ногой секунды. Он почти ощущал сейчас в руках тяжелую, окованную медью воронку, отчетливо видел ее.

Он укрылся с головой, поджал ноги, потом вдруг вскочил и скинул башмаки. Партизанская жизнь отучила его раздеваться перед сном. Снял пиджак, скатал, положил под голову вместо подушки. И когда снова лег, почувствовал, как ломит в висках. «Надо заснуть», — подумал он. Но, по-видимому, в таком возбужденном состоянии заснуть было невозможно. Нескончаемые вереницы образов и картин, вчерашняя дорога, неожиданный арест, обдумывание побега, сомнения и колебания — все это взвинтило нервы. На этот раз мысль его обратилась к тому ветхому зданию, где он сейчас находился.

Здание было двухэтажное. Внизу помещалась общинная управа, наверху — управление околии и полицейский участок. Это исключает возможность избиений в дневное время. Значит, допросы ведутся только по ночам. Но, может быть, внизу есть подвал? Наверно, там-то и истязали тех десятерых ремсистов…[2]

Чтоб успокоиться, он прибегнул к старому, испытанному средству, которое выручало его всегда, когда им с товарищами по отряду случалось в дождь заночевать в лесу, на кучах мокрого хвороста: заставил себя думать о чем-нибудь хорошем — например о том, как кончится война, о победах Красной Армии. Русские уже в Бессарабии. Недели через две-три вступят, значит, в пределы Болгарии. Даже если полиция дознается, кто он и зачем явился в город, можно рассчитывать, что он дождется прихода русских…

Эта мысль привела его в еще большее возбуждение, наполнила душу ликующей радостью, но он постарался тут же подавить ее, потому что это могло ослабить волю, и, повернувшись на другой бок, решил больше ни о чем не думать.

Вокруг стояла убийственная тишина. Казалось невероятным, чтобы в здании находилась еще хоть одна живая душа. Такая же тишина стиснула в темных своих объятиях весь город. Но вдруг раздалось грозное урчание грузовой машины, старое здание заходило ходуном, и машина промчалась дальше.

Может, это направляют куда-то карательный отряд? Ему казалось странным, что он не заметил в городе ни одного жандарма. Он знал, что они обосновались неподалеку — в большом селе, километрах в двадцати от города.

…Как-то раз он пришел в маленькую горную деревушку. Пришел за солью — соль была очень нужна в отряде, и ее всегда не хватало. Встретился со связными, узнал, что мешок спрятан за деревней, в условленном месте, откуда он и должен будет захватить его на обратном пути. Ему рассказали, что в общине сидит пойманный партизан, какой-то молодой учитель. День Антон провел в чьей-то сторожке на огородах, а когда стемнело, вскинул на спину мешок с солью и двинулся в горы. Неслышно шел он через поле, прямиком к ближайшему лесу. Взойдя на невысокий холм, где когда-то стояла деревенская церковь, он услыхал голоса и остановился. Ухо различило удары заступа и негромкое позвякиванье лопаты. Охваченный любопытством, он подождал еще несколько минут. И вдруг тихую тьму ночи разорвал отчаянный крик, сопровождаемый глухими ударами и грубой бранью…

Позже он узнал, что был свидетелем смерти учителя. В тот вечер в село явились каратели…

Нет, так он никогда не уснет!

Он заставил себя думать о годах детства, вспомнил мать, которую давно уже похоронил — высокую, худую женщину с мужскими чертами лица и высоким лбом. Ее образ подействовал на него успокаивающе, и он почувствовал, что нервы уже не так натянуты, как раньше. Мысленно увидел маленький домик в Лозенце[3] — с деревенским двориком, где когда-то цвели неприхотливые цветы, а над росшей позади дома тыквой возвышалось несколько кукурузных стеблей. Так мысль обратилась к прошлому __ сначала к отчему дому, потом к тайным сходкам на Витоше либо у кого-нибудь из товарищей, — к тому миру, где он вырос и сформировался как личность, к миру партии и борьбы. Соприкасаясь с этим миром, он проникался уверенностью в победе, готовностью принести себя в жертву общему делу. В этом мире было меньше оставшихся в живых, чем павших в борьбе, к чьим теням завтра, быть может, присоединится и его тень…

Прежде чем заснуть, он с сожалением подумал о своих часах, тикавших сейчас в столе у начальника участка. Обидно, что придется расстаться с ними и с документами. Да, документы — это в самом деле огромная потеря. Их удалось раздобыть только благодаря одному товарищу — писарю общинной управы.

Он уснул, когда старые турецкие часы на башне пробили один раз.

3

В камере, если это название подходит к узкой и темной клетушке, наскоро приспособленной для содержания арестантов, было всего одно оконце, выходившее на задний — двор. Годами немытое, оно было до того грязным, что казалось, будто в нем вместо стекол — листы целлулоида. Вделанная в стену решетка еле проглядывала сквозь них. Дневной свет с трудом проникал внутрь, и, если бы не электрическая лампочка, даже собственную одежду и то нелегко было бы отыскать.

Проснувшись, он не мог сообразить, сколько сейчас времени, и стал прислушиваться, чтобы по доносящимся звукам хоть приблизительно определить, который час. В коридоре стучали сапоги полицейских, слышны были голоса, топот ног на лестнице, гулкие всхлесты кожаных ремней — во дворе умывались и, дурачась, гонялись друг за дружкой полицейские. Значит, было еще совсем рано.

Он дождался, пока шум поутих и на городских часах пробило семь. И тогда принялся колотить в дверь. Через несколько минут чей-то грубый голос осведомился, что ему надо. Его вывели во двор умываться. Полицейские разглядывали его с хмурым любопытством. Тем не менее с ним обошлись довольно любезно: полицейский, который его сопровождал, белобрысый крестьянский паренек, стал ему поливать. Это его приободрило. Он попросил, чтоб ему купили сигарет, и остался в коридоре ждать. Глядел на полицейских и думал: «Который из них будет сегодня стрелять в меня?» Вчерашнего, высокого, черноволосого, нигде не было видно, а очень хотелось получше его разглядеть. Все, кто сейчас одевался здесь, в караулке, были, судя по всему, из крестьян. Медлительные, неповоротливые, они относились к службе спустя рукава; собственное хозяйство, семья заботили их куда больше, чем безопасность государства.

Он держался с ними хмуро — отворачивался, морщился, продолжая изображать обиженного интеллигента, несправедливо пострадавшего от произвола их начальства. И на расспросы, за что его взяли, раздраженно отвечал: «Спросите вашего начальника. Ему лучше знать».

Время приближалось к семи тридцати, когда в присутственных местах начинаются служебные часы, и его снова заперли в камеру.

— Я хочу позавтракать, — заявил он. — Купите мне чего-нибудь.

Полицейский согласился, взял у него денег и вскоре принес несколько баничек.[4] С жадностью проглотив их, он присел на нары и закурил. Он не был заядлым курильщиком, курил редко, но все же привык к никотину. В тяжелые минуты табак успокаивал нервы.

Очень хотелось узнать, есть ли тут, помимо него самого и паренька-подмастерья, еще и другие арестованные. Спросить об этом он не решился, однако был почти уверен, что больше арестантов здесь нет. Иначе он бы их увидел, и не сидел бы в камере один. Это было ему на руку — выходило, что больше за водой послать некого. И все-таки вопрос оставался открытым — кто знает, пошлют ли его, и в какое время дня это произойдет.

Бежать надо сегодня. Откладывать нельзя. К вечеру двое товарищей по отряду будут ждать его в семи километрах отсюда, у одной из временных партизанских стоянок. Он должен встретиться с ними, сообщить о том, что произошло, а потом вместе с ними вернуться на мельницу и забрать винтовки. Некоторые партизаны в отряде были безоружны. И каждый день прибывали все новые бойцы.

Хорошо бы повидаться сейчас с агентом. Надо снова выразить возмущение незаконным арестом и заодно кое — что выведать — например, пошлют ли его снова за водой и что думает с ним делать начальник участка. Он вслушивался, надеясь уловить голос агента, но в общем шуме хлопающих дверей, громкого разговора и топота ног по лестнице трудно было различить малознакомый голос. Из комнаты, где сидел паренек-сапожник, не доносилось ни звука. Неужели ночью, пока он спал, того куда-нибудь отправили?

Он подошел к стене, постучал. Паренек ответил. Это его успокоило. Должно быть, лежит и раздумывает над своим положением, дожидаясь, когда о нем вспомнят и выпустят во двор.

«И угораздило же его держать дома нелегальную литературу!» — подумал он с досадой.

Задвижка щелкнула, на пороге появился агент. Его густые, русые, какого-то грязноватого оттенка волосы были смочены и тщательно зачесаны вверх, подбородок лоснился, — наверное, жрал пончики на базаре. Рябое лицо было сурово, блекло-серые глаза глядели надменно и строго.

— К начальнику! — произнес он и кивком показал: выходи.

Антон вышел в коридор, оттуда попал в небольшую приемную с обшарпанным, грязным полом, где толпилось множество крестьян, приехавших хлопотать о пропусках на выезд. Агент постучал в одну из дверей и втолкнул арестованного в кабинет начальника участка.

Вытертый, пыльный синий ковер покрывал середину комнаты и вел к старомодному письменному столу. Оттуда, из-под портретов царя и Гитлера, устремился ему навстречу холодный колючий взгляд, он увидел огромный нос, смешно утолщавшийся книзу, и под носом маленькие усики. Начальник держал в руках металлическую линейку, которую он согнул дугой. Глаза его смерили Антона с ног до головы, задержались на загорелом худом лице, на слегка порыжевших кончиках волос и, внимательно оглядев платье, снова нагло уставились в лицо.

Прежде чем полицейский успел раскрыть рот, Антон раздраженно спросил:

— Вы долго еще намерены держать меня под замком, точно карманного воришку?

Начальник наклонился вперед, пораженный его тоном. Ни «здравствуйте», ни «господин начальник»!

— Первым спрашивать буду я, а уж лотом ты! — рявкнул он, стукнув линейкой по столу.

— Я буду жаловаться куда следует! — решительно заявил Антон.

Начальник смерил его долгим взглядом и презрительно сощурился.

— Ответишь мне на несколько вопросов, тогда поглядим, кто и на кого будет жаловаться!

Антон негодующе взглянул на него. Чтобы лучше прощупать почву, он решил любыми средствами вывести противника из себя. Какую играть роль — ему было ясно. Он много раз обдумывал это, почти перед каждым выходом на задание. Главное сейчас — получше исполнить ее.

И с достоинством произнес:

— Я сын полковника запаса и угрожать вам не собираюсь. Но тем больше у меня оснований протестовать.

Начальник приподнял бровь и снова воззрился на него, словно ища подтверждения сказанному.

— Это меня не интересует… то, что вы говорите о себе, — заметил он, однако уже совсем иным тоном и перейдя на «вы». — Кто вы такой, будет установлено позже. Меня интересует, на чем вы приехали в город.

Антон, для которого этот вопрос не был неожиданностью, коротко ответил:

— На подводе.