Простая история

— За поляка! — воскликнули Борух-Меир и Цирл в ужасе. — Подумать только!

Гедалья кивнул и снова тяжело вздохнул. Цирл прикрыла рот рукой и опустила глаза. Борух-Меир в раздумье закрутил бороду левой рукой, пригладил ее правой, ухватился за цепочку от часов и произнес:

— Молодой барышне, наверное, скучно проводить свои каникулы в деревне!

— А ты подумал, как счастливы ее родители, что она будет с ними? — возразила ему Цирл.

— Ну, если так посмотреть на дело, то все в порядке!

— Однако я надеюсь, — обратилась Цирл к отцу Мины, — что вы не будете держать свою дочь взаперти и мы все сможем ее видеть.

— Думаю, она чаще будет находиться в Шибуше, чем в Маликровике, — ответил Гедалья. — Софья уже пригласила ее к себе. Эта Софья совсем настроит ее против Маликровика.

— Ах, — заговорил Борух-Меир тоном человека, которому дружба дает право вмешиваться в чужие дела, — вы, должно быть, говорите о мадемуазель Гильденхорн, дочери Айзи Геллера?

Гедалья Цимлих кивнул:

— Именно о ней. Она так привязана к Мине! Как только наша дочь приезжает из Станислава, Софья забирает ее в Шибуш. По ее мнению, коровы в Маликровике не станут хуже доиться, если Мины там не будет.

— У Гильденхорнов большой дом, — заметила Цирл. — У них всегда веселье. Может быть, и неплохо, что Мина там бывает.

— И я так думаю, — согласился Гедалья. — Но ее мать думает иначе. Когда ребенка столько времени не было дома, матери хочется, чтобы он находился больше рядом с ней.

— Ну что же, — сказала Цирл, — мы будем рады видеть мадемуазель Мину, когда она появится в Шибуше. Ты не знаешь, Гиршл, намерены ли сионисты в этом году устраивать вечер по случаю Хануки?

Цирл не было дела ни до сионистов, ни до их вечеров, но она подумала, что Гиршлу будет приятно, что мать живет его интересами.

…Софья Гильденхорн была на два года старше Мины, а выглядела на столько же моложе. Муж ее, коммивояжер Ицхок Гильденхорн, беззаботный молодой человек, хорошо зарабатывал, продавая страховые полисы легковерным провинциалам. В доме бывало тихо, когда хозяин отсутствовал, но стоило ему вернуться из поездки, как там становилось очень оживленно. Все шибушские гуляки собирались у Гильденхорнов и до утра веселились, ели, пили, играли в карты и рассказывали анекдоты. Иногда эти весельчаки награждали жителей города прозвищами и даже сочиняли о них сатирические скетчи; тексты которых расклеивали на рыночной площади, предоставляя желающим вносить в них что-то от себя. Не один брак расстроился из-за этих пасквилей, не щадивших репутации даже всеми уважаемых семей. Падение старых шибушских патрициев началось с того самого дня, когда в город приехали Гильденхорны, — в Шибуше не осталось ничего святого. Каждый бездельник мог безнаказанно паясничать, и с этим ничего нельзя было поделать, поскольку одна половина жителей города боялась Гильденхорна, а другая была на его стороне. Известно, что всякий, кто сулит веселое времяпрепровождение и бесплатное угощение, может быть уверен, что у него не будет недостатка в друзьях. Каждый, кто приходил к Гильденхорнам, мог встретить там тех, кого никак не ожидал увидеть.

IX

На последний вечер Хануки Гильденхорны пригласили Гурвицев к себе. Поводом явился выигрыш Софьи в лотерею.

Пора было выходить из дому, но Цирл сказала Гиршлу:

— Мы с отцом еще не готовы. Не жди нас, отправляйся сам, а мы подойдем позже. Ты же знаешь, кто там будет, жалко пропустить что-то интересное. Судя по количеству вина, закупленного Гильденхорнами сегодня в лавке, будет пир горой. Для такого торжества стоит надеть свежую сорочку.

Когда Гиршл пришел к Гильденхорнам, хозяин дома уже сидел со своими друзьями за карточным столом. Гиршл был одет весьма прилично, но, не привыкший бывать в обществе, он то и дело ощупывал себя, проверяя, на месте ли галстук, не сползли ли носки. Так он и стоял, неуверенно проводя рукой по одежде.

У Гильденхорнов собралось много народу. Здесь были: Лейбуш Чертковер, симпатичный, но легкомысленный человек, истый хасид и не менее истый картежник; Гимпл Курц, тот самый, который учил ребят Талмуду в школе; одноногий Мотши Шайнбард, модно одетый и веселый, от костыля которого пахло свежим лаком; тесть Гильденхорна Айзи Геллер. Обменявшись с Гиршлом приветствием, они вернулись к своим картам. Из многих других половину Гиршл не знал.

Гиршл остался в одиночестве, но тут к нему подошла Софья. Заверив, что счастлива его видеть, она спросила, когда придут его родители. Однако, не дождавшись ответа, она исчезла, потому что ей надо было присматривать за пирогами в духовке — как бы они не подгорели. Оставшись снова один, Гиршл стал следить за Ицхоком Гильденхорном, в присутствии которого он всегда чувствовал свою незначительность. Гильденхорн был человеком, который каждого ставил на место — нравилось оно тому или нет. И не потому, что он был так уж умен — встречались люди и поумнее. В отличие от большинства жителей Шибуша, поглощавших столько мучных изделий и картофеля, что раздавались в ширину, он был необыкновенно высок. Бог добр, но бережлив: если кто-то хочет округлиться, пусть себе растет в ширину, зато роста ему не будет дано, — другим Он дает рост, но обделяет дородностью.

Гиршл стал размышлять о тех, кто сидел за карточным столом. Человек, которого звали Чертковером, казалось бы, должен быть чертковским хасидом, а Лейбуш был бобовским хасидом. Иногда имя никак не гармонировало с характером человека. Гимпл Курц, фамилия которого означала «короткий», был действительно маленьким и толстеньким человечком, однако у Мотши Шайнбарда, фамилия которого означала «пышная борода», подбородок был гол как колено. Фамилия Шайнбард подошла бы больше Лейбушу Чертковеру, который на самом деле был вовсе не из Черткова. Или взять, например, Балобана, курильщика, сидевшего рядом с Айзи Геллером. Что могло означать имя Балобан?

Наблюдая за тем, как Балобан курит сигарету за сигаретой, молодой Гурвиц тоже почувствовал потребность закурить. Он вынул сигарету, но у него не оказалось спичек. Гиршл не был особенно привержен к курению, но полагал, что человеку его возраста следует курить, нравится ему это или нет. Впрочем, он никогда не брал с собой спичек: неприятная необходимость просить у кого-то спичку удерживала его от курения.

На этот раз Гиршл подошел к Балобану, чтобы прикурить от его сигареты. Тот, поглощенный картами, вынул ее изо рта и передал Гиршлу — так бросают монетку надоедливому нищему. Гиршл покраснел, сердито затянулся и закашлялся, отчего настроение его испортилось. Выкурив одну сигарету, он зажег от нее вторую. Чем больше он курил, тем глупее себя чувствовал, а чем глупее себя чувствовал, тем больше курил. Табачный дым и аромат сигарет смешивались с запахами, доносившимися из кухни, и Гиршл почувствовал, что ему необходим глоток свежего воздуха. Он боялся, что его стошнит и он покроет себя позором. Карты настолько быстро переходили из рук в руки, что сами руки как бы исчезали. Потом и карты исчезли. Гиршл уже ничего не различал, кроме маленьких красных и черных человечков, которые издевательски плясали перед ним.

Он встал. Голова его кружилась. Зная, что таких маленьких человечков не бывает, он оглядел комнату. От табачного дыма у него кружилась голова. Он вознамерился выйти на улицу, но вспомнил историю о человеке, который ушел со званого обеда, не попрощавшись с хозяевами, а на следующий день его обвинили в том, что он украл в этом доме какую-то ценную вещь. Гиршл знал, что с ним такое не произойдет, но на всякий случай вынул руки из карманов, чтобы продемонстрировать — он ничего не стащил.

В этот момент дверь открылась и вошла Мина. Гиршл собрался с мыслями и направился навстречу, поздороваться, помочь снять пальто и перчатки.

Через минуту они уже беседовали как старые друзья. Гиршл ни на минуту не умолкал, чтобы поддержать разговор. Он боялся, что Мина оставит его одного, и говорил с ней о чем угодно. Никогда он так много не разговаривал. С одной темы он перескакивал на другую.

Мина, с которой никто так оживленно еще не беседовал, стояла как приросшая к месту. Она ловила каждое слово Гиршла, уши ее пылали. Взглянув через плечо и убедившись, что картежники не обращают на него ни малейшего внимания, Гиршл принес два стула, для себя и Мины. Затем он возобновил свой монолог, а Мина молча слушала. Молчание девушки не произвело на него большого впечатления, но ее внимание льстило ему.

У Мины почти не было знакомых молодых людей, если не считать четырех или пяти учителей в пансионе, из которых одни были холостыми, другие женатыми. Она никогда не была любимицей педагогов, тем более не приходилось ей гулять с кем-нибудь из учителей в парке. Для них она была всего лишь одной из учениц, плата за учебу коих служила источником их жалованья. Они не уделяли ей особого внимания, сводя к минимуму тот объем знаний, которые им надлежало передать ей. Так что, сидя возле Гиршла, она была удивлена вдвойне — и тем, что он не устает от ее общества, и тем, что ей так интересно с ним. Сначала она задавала себе вопрос, были ли те мужчины, которыми увлекались ее подружки, столь же обаятельными, как Гиршл. Отказавшись в конце концов от сравнений, она всецело сосредоточилась на беседе.

Гиршл же старался не ударить лицом в грязь. Он разглагольствовал на самые разные темы, говорил хорошо модулированным голосом и не заикался, как с ним случалось, когда он разговаривал с Блюмой. Этому способствовала и Мина, которая не смотрела на него недоверчиво, как Блюма.

Так Гиршл сидел и разговаривал, не пытаясь при этом произвести впечатление на Мину, как прежде на Блюму. Мина и Блюма были такие разные, по-разному следовало и разговаривать с каждой из них. Но поскольку в последние дни он вообще ни с кем не разговаривал, теперь он с радостью поговорил бы и с той, и с другой.

Вдруг Гиршл заметил, что на них смотрят. Он покраснел, забыл, о чем говорил, и замолчал на полуслове.

Именно в этот момент Гильденхорн, все еще с картами в руке, засмеялся и воскликнул:

— Посмотрите на этих двух голубков, как они воркуют!

Гиршл смутился. Ему было страшно стыдно: публично оскорбили не только его, но и Мину. Обида, нанесенная их чести, которую он не сумел парировать, привела его в бешенство. Ему было стыдно взглянуть на людей. Но, подняв голову, он увидел, что все дружески и ободряюще улыбаются. Ему в жизни не приходилось видеть столько пар ласковых глаз, глядевших на него с одобрением. Прежде чем он мог понять, что происходит, Гимпл Курц подошел к нему, взял за руку и процитировал несколько стихотворных строк о юноше в прекрасном саду, которого автор поэмы подстрекает сорвать растущие там плоды. При этом он так подмигнул, что ни у кого не осталось сомнений: под юношей имеется в виду не кто иной, как Гиршл, под садом — Мина и т. д.

Что должна подумать Мина о человеке, поведение которого так опозорило ее? Гиршл не смел взглянуть на нее. Он как бы окаменел, и, пожалуй, только пожар или война могли вернуть ему способность двигаться.

Однако у Провидения были совсем другие планы. Когда Гиршл был еще искоркой в глазу своей матери, ангел небесный провозгласил:

— Гиршл, сын Боруха-Меира, предназначается Мине, дочери Гедальи.

И когда Гиршл наконец поднялся со стула, в руке у него была рука Мины. Глаза девушки сияли. Казалось, она ожидала этого мига с тех самых пор, как ангел провозгласил предначертание Всевышнего.

Что заставило Гиршла взять руку Мины? Он только хотел сказать ей:

— Прошу вас, не считайте, что я в этом виноват!

Но прежде чем он успел промолвить эти слова, Ицхок Гильденхорн подошел к нему, хлопнул по плечу и произнес:

— Вот молодец! Теперь ты мужчина среди мужчин!

Придя в ужас, Гиршл выдернул свою руку из руки Мины. Гильденхорн схватил ее и провозгласил:

— Их гратулире!

Сказать жениху «Их гратулире!», конечно, не то же самое, что «Мазл тов!». «Их гратулире!» подобает говорить тому, кто сорвал куш в карточной игре. Однако тот же ангел, объявивший на небе об их обручении, решил заговорить на земле голосом Гильденхорна, и никто из гостей не усомнился, что Гиршла поздравляют с помолвкой.

Софья подбежала к Мине, крепко обняла ее и громко чмокнула в губы. Потом улыбнулась и сказала:

— Я в абсолютном восторге! Ты обязательно расскажешь мне, как господин Гурвиц сделал тебе предложение. Он притворялся таким невинным, что никто и не догадывался о его чувствах к тебе. Недаром говорят: в тихом омуте черти водятся!

При этих словах она схватила Гиршла за руку и стала трясти ее так, что сама раскраснелась. Все столпились вокруг молодой пары, наперебой жали обоим руки и желали им счастья.

Лейбуш Чертковер, взяв деньги со стола, послал кого-то за шампанским. Чашку, в которой лежали эти деньги, он разбил о стену.

Мотши Шайнбард, стуча костылем по полу, кричал:

— Мазл тов! Мазл тов!

— Надо бы сообщить родителям жениха и невесты, — сказал Айзи Геллер Гимплу Курцу.

Однако не успел Гимпл выйти из дому, как на пороге появились они сами. Шестое чувство подсказало им, что происходит.

Гедалья Цимлих приложил руку к грудному кармашку, в котором он держал деньги, будто тут же хотел вручить приданое. Борух-Меир от удовольствия потирал руки и повторял: «Друзья! Друзья!» — будто хотел дать понять, что он считает ответственными за происшедшее всех присутствующих. Цирл протянула руку Гедалье. Тот взял ее левой рукой, поскольку правой по-прежнему придерживал левый карман.

— Почему ты держишься за сердце правой рукой? — спросила его жена Берта. — Левой было бы удобнее!

Гедалья заметил допущенную им ошибку и поменял руку.

— Где… — начал он.

— Где жених, ты хочешь спросить? — прервала его жена.

Гедалья кивнул головой, как безъязыкий, радующийся, что его поняли.

— И Мина?

Хотя ему только что сообщили о помолвке, он все еще не верил своим ушам.

X

Софьин выигрыш в лотерею реализовался на столе в виде вкусной еды и выпивки. Она выиграла довольно скромную сумму, но, судя по количеству съестного и бутылок, никто бы этого не подумал.

Ицхок Гильденхорн встал, поднял бокал, произнес тост за здоровье гостей и двух семей, которым предстояло породниться, предложил выпить также за здоровье собственной супруги, чьи пироги с мясной начинкой, скрытой под хрустящей корочкой, могли служить идеальным символом любви Гиршла, которая до поры до времени скрывалась от посторонних глаз. За Гильденхорном взял слово Курц. Начав свою речь цитатой из Шиллера и закончив ее цитатой из Гейне, он подчеркнул, что все поэты единогласно признавали любовь юных сердец наиболее достойной темой для поэтического произведения.

— Поэтому, — сказал он в заключение, — я прошу вас встать и выпить за прекрасную молодую пару, которая вносит здесь сегодня вечером свой вклад в великую поэзию.

Лейбуш Чертковер снова наполнил свой бокал и обратился к Курцу со словами:

— На тот случай, если ты спросишь, почему я сижу, объясняю. В Библии сказано: «Не стой на пути у великих!»

Мотши Шайнбард, постучав костылем об пол, воскликнул:

— Послушайте, как здорово умеет шутить старый сук!

Гиршл, сидя среди них, задавал себе вопрос, что он здесь делает? Ошеломленный и подавленный, он пытался понять, что с ним случилось. Но его мысли перепрыгивали с одного предмета на другой, пока не вспомнилась ему история о человеке, который, оказавшись на свадебном пиру, вдруг заметил, что невеста и жених сделаны из соломы, гости — тролли и все в доме заколдовано. Он решил, пока не поздно, сбежать и прихватить с собой обручальное кольцо. Как только он взял кольцо, невеста протянула ему пальчик для него. Тролли покатились со смеху, и сам от тоже захохотал. Будущая жена схватила его за фалды фрака, и он стал ее вечным пленником.

Цирл, уловив взгляд своего сына, провела рукой по лбу. Она хотела дать ему понять, чтобы он перестал хмуриться. Гиршл, однако, отказался понять ее намек. Мать улыбнулась, как бы заявляя: «Ну что ж, хочешь упрямиться, пусть будет так».

Когда гости наелись так, что больше не могли проглотить ни кусочка, они запели шуточную песню на мотив старых пасхальных песнопений. Мине показалось странным, что люди могут так хохотать над словами, не имеющими смысла. Ее отцу пришлось не по душе, что молодежь настолько отошла от обычаев предков: сидят за столом с непокрытыми головами, осмеливаются делать пасхальную службу предметом шуток. Но при виде того, что новая родня нисколько не шокирована и веселится от души, он успокоился. Ведь Борух-Меир был богобоязненным евреем, который никогда не позволил бы себе смеяться там, где смеяться не следует.

Борух-Меир обнял сына и весь сиял от радости. То, что Гиршл сидит рядом с Миной, а сам он и Цирл сидят рядом с Цимлихами, что на столе много вкусной еды, с удовольствием поглощаемой присутствующими, наполнило его благодарностью к сыну. До самого последнего времени он серьезно опасался, что затеянные им переговоры о приданом окажутся напрасными, что свадьба не состоится.

А Цирл не сводила глаз с Боруха-Меира. Другие женщины, вероятно, не позволяли бы себе на помолвке сына смотреть только на своего мужа. Но и Борух-Меир не был обыкновенным мужем! В свои 47 лет он оставался молод и телом, и душой. Цирл была под стать ему. Ей нельзя было дать ее 48 лет. Лицо ее казалось умытым свежей дождевой водой, а глаза — очищенными свежим белком. Как могли мы до сих пор ничего не сказать о глазах Цирл? Их у нее была всего пара, но сила, заключавшаяся в ее взгляде, была очень велика, особенно сейчас, когда она не сводила глаз с Боруха-Меира. В то же время она держала в поле зрения Мину, к которой прониклась особой симпатией за то, что та согласилась стать ее невесткой, спасая тем самым Гиршла от Блюмы.

«Подумать только, — размышлял Гиршл, — я всегда был убежден, что никакие свахи не поймают меня в свои сети. Вот я и попался! Как я теперь смогу разговаривать с Блюмой, как взгляну ей в лицо? О, если бы ускользнуть сейчас домой, закрыть лицо руками и прислушиваться к ее шагам в соседней комнате!» Конечно, ее уже там нет, но когда Гиршл думал о ней, ему казалось, что она все еще живет в их доме.

Веселье между тем становилось все более шумным. Борух-Меир уже послал в свою лавку за миндальной настойкой и изюмным вином. Пьющие пили, непьющие ели. Уже мало кто мог вспомнить, что явилось причиной этого пира.

Гимпл Курц, разглядывая свой стакан, сказал Софье:

— Знаете, я не возражал бы против того, чтобы мой стаканчик был побольше.

— Дело поправимое, — возразила Софья. — Надо чаще его наполнять. К чему вам больший стакан?

Курц кивнул, как будто его вера в человеческий разум была восстановлена, и подтвердил:

— Действительно, Софья, к чему?

— Дело в том, — вмешался Лейбуш Чертковер, — что, если бы у него была посуда побольше, ее можно было бы использовать как банную шайку.

— Шайка у меня уже есть, — заявил Курц. — Единственное, что мне еще нужно, — это березовый веник!

Мотши Шайнбард постучал костылем об пол и сказал:

— Береги бороду, Лейбуш,

— Отпусти собственную, — отреагировал Лейбуш, хватаясь за подбородок, — чего тебе от моей понадобилось?

— Сделать из нее банный веник.

— Пусть твой костыль сгниет в аду, Мотши, если Гимплиных усов не хватит на десять мужиков его комплекции.

— Мой костыль тут ни при чем, — сказал Мотши. — Черт найдет ему лучшее применение. С помощью моего костыля он раскочегарит адское пламя для таких святош, как ты.

— Выпьем, господа! Пьем до дна! — воскликнул Гильденхорн, щелкая пальцем по стоявшему перед ним графину с вином.

— За твое здоровье, Гимпи! — поднял свой бокал Лейбуш.

— И за твое, Лейбуш! — откликнулся Курц. — Да позволено нам будет…

— …испить райское вино, не пролив ни капли, — закончил Лейбуш.

— Аминь, во имя всех евреев, — сказал Айзи Геллер.

— Аминь и еще раз аминь! — поддержал его Мотши Шайнбард.

— За ваше здоровье, — обратился Курц к Гедалье.

— Да позволено нам будет…

— …чтобы, — подхватил Лейбуш.