Восточная война [СИ]

Из числа охотников русского брандера не спасся никто. Все они нашли свою смерть в этом  поединке с честью выполнив взятую на себя боевую задачу. Так сражались севастопольские моряки.

Общего плана атаки вражеских кораблей не было, каждый командир брандера по своему усмотрению выбирал себе цель и атаковал её. К счастью французов, строй русских брандеров вышел на них так, что на пути к наиболее ценным призам, линейными кораблями имевших на борту до двух тысяч человек пехоты, у них оказалось большое количество вооруженных пароходов, парусных фрегатов и транспортников.

Некоторые из них были пустыми и когда русские брандеры таранили их или поджигали их своим огнем, с борта поврежденных кораблей в море прыгала лишь одна команда. Конечно, в этих случаях было очень жаль, что не удавалось нанести противнику того урона, на который рассчитывали русские моряки, но даже гибель вражеского транспорта с его грузом, парохода или военного корабля шло в единую строку будущей общей победы.

Брандер мичмана Бутузова уверенно пробирался внутрь вражеского строя умело обходя корабли, которые по мнению мичмана были не столь достойными целями атаки. Бутузов смело вел свой пароходик вперед, не обращая никакого внимания на пушечную и ружейную пальбу с бортов вражеских кораблей. Он на деле успел оценить правоту слов Ардатова, что в быстроходный пароходик очень трудно попасть, и потому мичман чувствовал себя почти непобедимым. На его глазах огнем французских линкоров был серьезно поврежден лишь один из брандеров, да и тот попал под накрытие совершенно случайно.

Не убоявшись грохочущей смерти, Бутузов прорвался к стоящим на якорях большим парусным кораблям противника, не став размениваться на транспорты и пароходы, располагавшиеся снаружи строя. Азартно сжимая штурвал корабля, мичман шел на сближение с трехмачтовых турецким фрегатом "Файзиле-Аллах", который он выбрал среди черных неподвижных громад вражеских кораблей, беззащитно застывших перед юрким брандером.

Бутузова очень подмывало направить свой пароход на французский линейный корабль, прекрасно расположившийся для удара свой бок, но его таран для противника был подобен укусу маленькой блохи - больно, но не смертельно. Заметив в подзорную трубу огромное количество красных фесок, высыпавших на палубу фрегата, мичман прекратил поиск и развернул пароход на турецкий корабль.

"Файзиле-Аллах" быстро отреагировал на приближающуюся к нему русскую опасность бортовым залпом, окутавшись огромным облаком пороховых дымов. В начале ударили пушки верхней палубы, затем нижней, выбрасывая в сторону противника свои смертоносные ядра. Казалось, что от русского брандера должно было остаться мокрое место, но когда дым рассеялся, изумленные турки увидели, что брандер цел и невредим и упрямо продолжает своё движение к "Файзиле". С громкими криками проклятья обрушились офицеры на своих канониров, приказывая им во чтобы-то ни стало потопить врага. Нещадно подгоняемые, пушкари лихорадочно перезарядили свои орудия и дали новый залп, но результат оставался прежним, русский пароход продолжал идти на сближение с фрегатом, уверенно приближаясь к "мертвой зоне" для его орудий.

- Шайтан его заговорил! - мгновенно разнеслось среди турецкой команды, сея панику и страх среди матросов. Против столь явной поддержки темных сил были бессильны даже офицерские кулаки и плетки, которые градом обрушились на головы и спины нижних чинов.

- Открыть оружейный огонь! Перебить всех неверных! - прозвучала команда с капитанского мостика, в надежде, что ещё не успевшие сойти на берег девятьсот турецких солдат смогут остановить маленький пароход. Мысль была блестящей, но вот дисциплина и выучка среди турецких аскеров, находившихся на борту фрегата, была совершенно иной, чем у англичан или французов. Прошло очень много драгоценного времени, пока с борта корабля по брандеру ударил нестройный ружейный залп, затем другой, третий. Высыпавшие на шканцы матросы со страхом и надеждой смотрели  на проклятый корабль, но он по-прежнему был заговорен. Мало того, что он не желал тонуть или отворачивать. С борта брандера ударила пушка, и град картечи окатил палубу фрегата. Ответный огонь противника окончательно укрепил  в сердцах турецких матросов веру, что перед ними явное порождение  злокозненного шайтана.

Видя, как неумолимо быстро сокращается расстояние между ними и русским пароходом, матросы, не сговариваясь, ринулись бежать к противоположному борту, решив как можно скорее, оставить обреченный на гибель корабль.

- Назад собаки! Назад трусы и порождения лживой гиены! - громко выкрикивал на головы  команды свои проклятья капитан фрегата Али-Аббас, но всё было напрасно. Его матросы  боялись русского шайтана гораздо больше, чем своего капитана. Естественно, при таком положении дел на борту корабля, фрегат был уже обречен еще до столкновения. Вслед за матросами к борту ринулись солдаты, которые поголовно не умели плавать, и в считанные минуты у борта образовалась давка.

Когда брандер Бутузова с хрустом врезался в темный борт фрегата, некоторая часть экипажа уже была в воде и яростно плыла в сторону берега, спасая свои жизни от наваждения шайтана.  Сильный толчок сбил с ног сотни солдат столпившихся у борта в ожесточенной борьбе за шлюпки, и они дружной гурьбой полетели за борт в соленые волны Черного моря.

В результате столкновения в борту фрегата открылась течь, но не столь серьезная как после взрыва шестовой мины. Фрегат наверняка можно было бы попытаться спасти, но никто этого не собирался делать. Весь экипаж и находившийся на борту десант стремились как можно скорее покинуть "Файзиле", уже окончательно его похоронив. Фрегат продержался на воде еще сорок пять минут, прежде чем стал медленно заваливаться на правый бок и тонуть. Только через час и десять минут от момента столкновения мачты корабля скрылись подводой.

Возникшая среди врага паника, позволила  мичману Бутузову и его команде беспрепятственно покинуть борт брандера, и, сев на шлюпку, благополучно добраться до берега, где их уже ждали. Среди его охотников также были потери: матрос Матюшенко был ранен турецкой пулей в грудь навылет, сам Бутузов и ещё один матрос сильно ушиблись при столкновении кораблей и с большим трудом могли держать весла в руках. Это впрочем, не помешало им пройти почти через половину вражеского строя и остаться невредимыми.

Вся союзная эскадра напоминала огромное осиное гнездо, хорошо развороченное палкой неизвестного охотника. Повсюду стоял треск и грохот горящих и взрывающихся кораблей. В направлении берега медленно ползли перегруженные донельзя шлюпки, сидящие в которых кулаками, прикладами и ножами отбивали руки тех, кто пытался уцепиться за спасительный борт. Русские брандеры поработали на славу, однако главным героем этого дня был старший лейтенант Ивлев, совершивший главный подвиг в этом сражении.  

Он, как и Бутузов, не польстился на первую попавшуюся цель, а целенаправленно продвигался к огромному линейному кораблю под французским флагом, стоявший в центре колонны. У брандера Ивлева было не две, а три шестовых мины. Молодой и пылкий старший лейтенант, он уговорил Ардатова усилить его пароход и теперь желал оправдать заявленное требование.

Линейный корабль с гордым названием " Генрих IV" стоял на якоре под углом к курсу движения брандера, из-за чего французы не могли открыть даже орудийный огонь по маленькому пароходику смело бросившегося в атаку подобно библейскому Давиду на Голиафа. Впрочем, невозможность вести пушечный огонь, отнюдь не делали его беззащитной игрушкой перед врагами. Находившиеся на борту тысяча восемьсот элитных французских солдат открыли шквальный огонь из штуцеров, едва только брандер оказался в зоне поражения их ружей.

С борта " Генриха IV" раздавались размеренные густые ружейные залпы, которые подобно морским волнам неторопливо накатывали на русский брандер. Едва только расстояние между кораблями сократилось до шестисот метров, как свинцовы осы  непрерывным дождем, гулко забарабанили по всей деревянной оснастке парохода. Тугими струйками лился на палубу желтый песок из пробитых мешков баррикады, которая надежно укрывала Ивлева и его товарищей от верной смерти.

- Прав, ох прав был Михаил Павлович, когда предложил установить защитные мешки, не будь их, французы давно бы нас уже всех перещелкали - отрывисто бросил Ивлев матросу Карповичу, находившемуся рядом с ним и готового в любой момент заменить командира у руля. Тот хотел ответить командиру, но шальная пуля, влетевшая рикошетом внутрь импровизированной командирской рубки, ткнула матроса точно в шею. Громко вскрикнув, он стал быстро оседать на пол, отчаянно зажимая рану рукой.

- Мельников, помоги! - крикнул Ивлев ещё одному охотнику, дежурившего у внутреннего трапа.  Тот проворно подхватив слабеющее тело моряка, потащил его на корму.  

Чем ближе брандер подбирался к "Генриху", тем чаще в опасной близости от его капитана стали пролетать свинцовые вражеские гостинцы, но Ивлев, несмотря ни на что, продолжал вести пароход к заветной цели. Выглянув в очередной раз из-за мешков баррикады, он решил таранить корму "Генриха", самую близкую к брандеру часть корабля.  

- Хорошо, что мины прикрыты железными листами, а то бы давно взорвались бы к чертовой матери! - подумал лейтенант. Ему, конечно, было страшно, но не столько за себя, сколько за дело, на которое он вызвался добровольцем. Желание совершить героический поступок и тем самым сравняться со своим дедом участником войны 12 года привело его на этот брандер, и уже не было силы в целом мире, которая заставила бы его уйти с него.  

Самыми трудными и тяжелыми для Ивлева были последние сто метров. Французы, выстроив пехоту неровными рядами, вели непрерывный огонь по пароходу, в твердой надежде выбить команду корабля еще до момента столкновения. На свою беду, они не обратили никакого внимания на черные бочонки, закрепленные на носу судна. Приняв пароход за обычный брандер, они старались непрерывным огнем, если не уничтожить находившихся на его борту русских охотников, то уж точно не дать им возможность воткнуть в "Генриха" свои абордажные крючья и запалить губительный огонь.   

Не обращая внимания на рой пуль свистящих вокруг него, Ивлев прочно закрепил руль в одном положении и, встав на одно колено, прильнул к специальной щели, продолжая вести наблюдение за французским кораблем. Вот огромная корма обильно украшенная замысловатой резьбою уже быстро наползала на русский пароход, можно было уходить, но старший лейтенант Ивлев не собирался доверить начатое дело слепому случаю, решив остаться на брандере до самого конца.

Вражеские стрелки, решив, что корабль неуправляем, уже прекратили стрелять, когда маленький русский пароходик ударился носом по громаде "Генриха" и сразу же три сильных взрыва потряс могучий корпус корабля. Оглушительный крик ужаса и отчаяния, который пронесся по палубам соседних с "Генрихом" кораблей с трепетом наблюдавших за смертельным поединком двух соперников. Облепив фальшборты своих кораблей, они со страхом и ужасом наблюдали как получивший смертельный удар в корму, французский Голиаф медленно оседал в морскую пучину.

Экипажу корабля и солдатам, находившимся на его борту, понадобилось некоторое время, прежде чем они смогли полностью осознать серьезность своего положения. Едва это произошло, как моментально возникла жесткая давка за места в спускаемых шлюпках, которую с большим трудом сдерживали офицеры, ударами шпаг и угрозами предания не послушавшихся им солдат немедленной смерти.

Порядок ещё не был восстановлен, как из трюмов с громкими криками: "Вода, вода!" на палубу хлынули канониры с нижних орудийных палуб и как бы в подтверждение их слов, корпус "Генриха IV" сильно накренилась. Всего этого было достаточно, чтобы притушенная паника вспыхнула с утроенной силой, которую уже ничто не могло остановить. Обезумевшие от страха люди стали пытаться как можно скорее покинуть обреченный корабль и бросились к левому борту, который выходил в сторону Евпатории.

Проникшая внутрь вода сместила остойчивость корабля, и он стал заваливаться на правый бок, отрезая столпившимся на противоположном борту путь к спасению. Напрасно некоторые солдаты пытались спрыгнуть в воду с поднимающегося в высь крутого борта корабля. Оседание "Генриха" было стремительным, и огромная масса людей гибла в месте с ним, так и не успев покинуть один из лучших кораблей французского императора.

Из членов команды брандера потопившего "Генриха" сумел спастись только один Мельников. Будучи хорошим пловцом, он все-таки сумел доплыть к спасительному берегу, где и был подобран казачьим патрулем, наблюдавшим за действиями брандеров.

Увы, совсем иная судьба была у старшего лейтенанта Ивлева. Вследствие контузии, он был захвачен в плен французскими моряками в бессознательном состоянии и доставлен на сушу, где обозленные союзники устроили над ним жестокий самосуд.

Едва только носители высокой культуры и идеалов демократии узрели мундир русского моряка, как страшная злоба и жгучая ненависть охватила их "благородные" сердца и в тот же момент, в едином порыве не дожидаясь появления старших офицеров, они с торжествующим криком подняли молодого человека на штыки. Когда же высокое начальство соизволило прибыть, им глазам предстала отвратительная картина. Тело лейтенанта Ивлева, в окровавленном мундире, было безжалостно распято на одном из деревьев. Раскинутые руки моряка были насквозь прибиты  штыками к стволу дерева, а вместо головы было одно кровавое месиво сотворенное коваными ружейными прикладами и солдатскими сапогами.  

В результате атаки русских брандеров французский экспедиционный корпус недосчитался свыше двух с половиной тысяч человек, больше тысячи семисот потеряли турки. По сравнению с пятнадцатью жизнями русских моряков, не вернувшихся обратно, это были огромные потери, но ещё большим были страх и неуверенность в себе, которые своим подвигом русские моряки загнали в сердца и души врагов. Кроме человеческих потерь, оккупанты понесли большой урон в провизии и боевых запасах, которые были уничтожены вместе с парусными транспортами. Сильно пострадала кавалерия, из трех тысяч лошадей всего около тысячи были пригодны к сражению, остальные либо погибли, либо имели ранения или болели. Меньше всего пострадал артиллерийский парк, на морское дно пошло семь полевых пушек, тогда как орудия главных калибров не пострадали.  

В тот же день, между союзниками сразу возникла яростная склока. Французы обвиняли англичан в преступной халатности по отношению к  своему парусному флоту, потерявшему из-за штиля способность к маневренности, для защиты которого было выделено слишком малое число кораблей прикрытия. Те в свою очередь утверждали, что прикрывали свои транспорты от возможного нападения русских кораблей, а у самих французов было довольно сил для отражения нападения небольшого отряда брандеров, которые своей нерасторопностью позволили русским уничтожить почти 7 процентов всего союзного флота, стоявшего у Евпатории. С каждой минутой страсти на борту британского "Альбиона", где проходило совещание, накалялись до предела, грозя перейти из перебранки, в открытое оскорбление противоположной стороны.

Только  благодаря дипломатическому искусству лорда Раглана эта перепалка с взаимными обвинениями не вылилась в нечто большее, что могло бы развалить союзную коалицию в самом начале её боевого пути.

Вся дальнейшая высадка вражеского десанта растянулась на целых пять дней, в течение которых князь Меньшиков не решался атаковать врага, имея в первых числах сентября явное превосходство в силе.

Напрасно Ардатов энергично настаивал, чтобы светлейший князь бросил все свои силы в бой против вражеского десанта. Меньшиков холодно ответил Ардатову:  "Здесь по воле государя императора командую я," - после чего пресек всяческое сношение с неуживчивым царским посланником. Твердо веря в силу своих полководческих способностей, силу своих полков и слабость врага, он терпеливо ожидал союзников на Альме, где занял по своему мнению неприступные позиции. Свой категорический отказ атаковать врага в Евпатории, Меньшиков объяснял возможностью попадания русских войск под огонь союзных кораблей, что привело бы к огромным потерям среди русского воинства.

Всего на русскую землю было высажено 25 тысяч французской пехоты при 56 орудиях, 21 тысяча англичан при 47 орудиях. Кроме того, в союзном биваке находилось две тысячи турок, которых европейцы использовали исключительно как вспомогательные войска. Союзная кавалерия из грозной силы превратилась в жалкую обузу, которая могла только обороняться, полностью утратив свои ударные функции.

У высадившихся на берег войск союзников не было в достаточном количестве ни палаток, ни транспортных повозок на которых они были должны везти свою походную амуницию. Захваченная ими Евпатория представляла груду развалин и пожарищ, которые никак не могли стать укрытием для союзников в ближайшее время.        

Сама корабельная стоянка у Евпатории было хорошим местом для высадки десанта, но совершенно не подходила для длительной стоянки кораблей союзной эскадры. Любой хороший шторм мог нанести ущерб кораблям союзников гораздо более серьезный, чем атака русских брандеров. Поэтому у них оставался лишь один выход из создавшейся ситуации, продвигаться вперед.

- Севастополь и его бухты, вот наше спасение! - заявил маршал Сент-Арно на совещании союзников, и это решение было горячо поддержано лордом Рагланом, командующим британскими силами. Договорившись о дальнейших действиях, союзники оставили в лагере турок, а утром 10 сентября вышли к Альме.

Граф Михаил Павлович Ардатов был очень доволен результатом атаки брандеров. Едва команда охотников была доставлена в Севастополь, и стали известны первые результаты смелого рейда, как граф немедленно произвел награждение своих моряков. Имея на руках личный указ императора о праве награждения особо отличившихся в боевых действиях, Ардатов честно исполнил все свои обещания данные ранее своим охотникам.

Пользуясь своим высоким положением, он без всякого угрызения совести влез в кассу черноморского флота и произвел немедленные денежные выплаты, которые причитались морякам за их подвиг. Вслед за этим Ардатов назначил произведение офицеров участвовавших в рейде в следующий чин, а простым матросам оформил представление на получение ими личного дворянства. Все свои действия, он подробно описал в личном послании царю и тот час отправил с фельдъегерем, вместе с победной реляцией об успехах черноморских моряков.

Когда, Ардатов отписывал царю о подвиге моряков и офицеров, он не преминул добавить, что сила удара была куда более мощной, если бы вместе с брандерами в атаке участвовали гораздо большее число пароходов, под прикрытием семи пароходов-фрегатов имевшихся в распоряжении командующего флотом вице-адмирала Корнилова.   

Из всей церемонии награждения небольшая загвоздка возникла с лейтенантом Ивлевым. Главный герой евпаторийской баталии оказался единственным сыном у своей матери, которая находилась в довольно стесненных материальных обстоятельствах. Желая по достоинству оценить совершенный подвиг молодым офицером, Ардатов пошел на явный подлог, руководствуясь при этом только своей совестью.

За отличную службу и подготовку отряда охотников граф приказом от заднего числа, произвел старшего лейтенанта Ивлева в капитаны второго ранга и наградил его Владимирским крестом III степени. Когда местные чиновники стали упрекать графа в явном подлоге, Михаил Павлович произнес сокровенные слова: "Пусть тот, кто смел и без греха, заберет у несчастной матери пенсию, которую своей кровью заработал её сын".

Желающих связываться с личным посланником государя императора среди севастопольских чиновников не нашлось и Ивлев, стал капитаном второго ранга к огромной радости своих боевых товарищей.  

Глава III. Севастопольская страда на суше.

Диспозиция князя Меньшикова, которую он довел до сознания своих штаб-офицеров, собравшихся на совещании в палатке светлейшего по случаю предстоящего боя с противником, была такова. "Мы стоим, а неприятель нас атакует". Коротко и ясно, с тайными потугами на близость если не с Суворовым и Наполеоном, то уж явно с Кутузовым или принцем Евгением Савойским.

В принципе, в этой диспозиции князя можно было при желании найти зерно здравого смысла. Занимая выгодную позицию, при обычной оценке потерь атакующей стороны должны были составлять пропорцию 3:1, что позволяло не только обескровить врага, но при удобном случае и нанести поражение. Скорее всего, именно это он и имел в виду, однако с претворением теорию в жизнь у светлейшего князя были серьезные проблемы.

Неизвестно по какой причине, командование левым флангом, который согласно диспозиции светлейшего располагался на крутых горных вершинах, был поручен генералу Кирьякову, который постоянно находился в состоянии подпития. Когда Меньшиков объявил ему свое решение, тот, слегка пошатываясь, встал во весь фрунт и произнес историческую фразу:

- Не извольте беспокоиться Ваша Светлость. Шапками французов закидаем!     

Получив столь емкое и увесистое заверение, Меньшиков остался вполне, доволен своей задумкой и приказал ждать неприятеля на неприступных позициях. Сам Кирьяков, после совещания у князя даже не удосужился произвести диспозицию своих частей, поспешив по более важным для него делам. В итоге, на позиции левого фланга не было предпринято ничего, чтобы затруднить противнику продвижение в этом направлении, посчитав горный склон изначально неприступным укреплением. Не была разрушена  или завалена даже узкая  горная тропа, ведущая от подножья к вершине. Генерал веселился, а офицеры не посмели проявить инициативу, отлично помня, что она наказуема.   

Было уже около двенадцати часов, когда французские солдаты под командованием генерала Боске устремились в атаку. По общей диспозиции, французы наступали правым флангом, тогда как англичане атаковали левым флангом. Первым предстояло взойти на горную кручу, вторым перейти через мост на противоположный берег Альмы.

Едва только противоборствующие стороны стали сближаться, как сразу выявилось огромное превосходство ружей неприятельских солдат, над стрелковым вооружением русских пехотинцев. Вражеские стрелки, вооруженные штуцерами начинали свободно выбивать плотно стоявшие против них линейные ряды русской пехоты с пятисот, шестисот метров, тогда как они сами, могли наносить ответный урон только с расстояния ста - ста пятидесяти шагов.

Больше всего от вражеского огня доставалось пушкарям. Французские зуавы, буквально доставали орудийную прислугу своими смертоносными пулями, тогда как ядра и шрапнель, выпущенные в ответ, наносили врагу урон только на дистанции в сто десять, сто двадцать метров. С бессильным отчаянием смотрели артиллеристы генерала Кирьякова на густые ряды вражеской пехоты, которые быстро приближались к ним без всяких потерь. От ярости они скрежетали зубами и громко бранились видя, как раз за разом их дружные залпы уходили в сторону неприятеля без всякого толка. С нетерпением ожидали солдаты того момента, когда они смогут наконец-то отплатить смертью за смерть.

Позабыв обо всём на свете, не обращая внимания на роем летящие пули, русские пушкари не оставили своих позиций, выказывая полное пренебрежение к смерти. С лихим азартом обреченных бросались они после каждого выстрела к орудию, чтобы успеть прибранить его, и торопливо забить в ещё горячий ствол пушки новый заряд, прежде чем штуцерная пуля выбьет кого-нибудь из их рядов.

Вскоре настал черед и французов демонстрировать чудеса своей храбрости и настойчивости против русских ядер и картечи. Устилая крымскую землю своими синими мундирами, они упорно продвигались вперед и, несмотря ни на что, старательно держали ровность своих рядов.

- Вива ля император! - громко кричали седоусые сержанты, потрясая над своими головами, обнаженные шпаги, призывая  своих подчиненных к исполнению священной воли Наполеона.

- Вива ля Франс! - отвечали им французские зуавы, дружно отбивая ногами строевой шаг, готовясь в любой момент броситься в рукопашную схватку с противником.  

По мере приближения противника к русским позициям, пушки артиллерийских батарей, словно по мановению волшебной палочки стали замолкать. И это не было результатом  удачной стрельбы зуавов по орудийной прислуге. Молчание русских пушек заключалось в самой банальной причине, которая, тем не менее, сыграла роковую роль в этой битве. Охваченные азартом боя, многие орудийные расчеты,  просто истратили впустую весь свой боезапас, а когда бросились за зарядными ящиками, то оказалось, что они находятся далеко в тылу.  

Поэтому, когда синие мундиры вышли на рубеж последнего броска перед рукопашной схваткой, русским пехотинцам приходилось рассчитывать только на себя. Единичные залпы картечи, которые хоть и наносили урон врагу, никак не могли изменить общую картину боя. Но даже в таких условиях русские солдаты показали себя с самой лучшей стороны.

Стоя под убийственным огнем французов, они не дрогнули и не побежали, как на то рассчитывал противник, а, отвечая дружными ответными залпами, стояли ровными рядами, твердо выставив вперед свои трехгранные штыки.

Как не горячо любили французы своего императора Наполеона и Францию, как не подзадоривали своих солдат седоусые сержанты, но французская сила встретила достойного противника, за плечами которого так же стояло славное боевое прошлое и любовь к родине. В этой кровавой схватке потери обоих сторон росли, словно снежный ком. Люди ежеминутно гибли, сраженные выстрелом в упор, пронзенные штыками, или падали с разбитой головой от удара приклада, но перед этим они стремились любым способом нанести хоть малейший урон противнику, чтобы склонить чашу весов победы в свою пользу.  

Обе стороны были достойны победы, однако у подданных французского императора не было той твердой решимости умереть на поле боя, которая присутствовала у русских, и они начали отступать. Когда уже наметился основной перелом в рукопашном сражении, то по иронии судьбы ожили русские батареи, к которым подвезли долгожданный боезапас. Уцелевшие орудия щедро палили картечью по отступающему врагу, стремясь внести и свой скромный вклад в этот боевой успех.

Примерно такая же картина была и на правом фланге русских войск, которыми командовал генерал Петр Горчаков, но с той лишь разницей, что если штуцера французская пехота имела больше половины, то англичане были вооружены ими поголовно. Засев в зарослях виноградника по склону берега, не бывшие заранее уничтожены русскими, они методично расстреливали шеренги Брестского полка, который, выполняя диспозицию Меньшикова, прикрывал мост через Альму.

Не лучшим образом обстояли дела у Владимирского и Бородинского полка, стоявших чуть далее своих товарищей. Их линейные ряды так же страдали от штуцерного огня англичан, которые выжимали из своего преимущества максимум выгоды, выкашивая русских солдат, при этом, не неся потерь.  

Как и в случае с французами, русская артиллерия ничем не могла помочь своей героической пехоте, обозначив своё присутствие оглушительной пальбой, от которой было минимум толка. Единственным отличием общей картины боя, было то, что пушкари правого фланга быстро поняли всю бесперспективность своего занятия и, убедившись, что их выстрелы не причиняют противнику урон, сами прекратили огонь, в ожидании своей минуты.

Спасение пришло со стороны английской гвардии, которая, выполняя приказ генерала Кинглэка, раньше времени двинулась в атаку на мост. Видимо решив, что противник уже основательно обескровлен или желая первым получить бремя славы, англичане ринулись в бой и тем самым заставили своих стрелков прекратить убийственный огонь.  

Бой разгорелся не на жизнь, а на смерть. Рыжеусые Томми и Бобби, отчаянно хотели доказать русским дикарям своё полное превосходство над ними, во славу своей любимой королевы Виктории и дорогого лорда Пальмерстона. Выкашивая штуцерными залпами русских солдат и добивая уцелевших стальными штыками, они желали делом разрешить исторический вопрос, который почти сорок лет стоял поперек горла у всей английской нации, кто же был главным победителем Наполеона. Однако русские упорно не желали разбегаться при виде алых мундиров гвардии, её медвежьих шапок и полосатого флага. У них было своё мнение.

Трижды Владимирский полк ходил в штыковую атаку против английских гвардейцев и, потеряв больше половины своего состава, отбросил врага на исходные позиции, отбив захваченные было врагом свои знамена.

Не менее славно и действовал Бородинский полк. Так же как и его соседи, он трижды ходил в штыковую атаку и сумел не только отразить натиск врага, но даже отбросить врага за реку, в плотную подойдя к холмам, на которых располагался штаб лорда Раглана. Знай об этом бородинцы заранее, они бы, несомненно, атаковали его невзирая ни на какие потери и могли бы изменить весь ход битвы. Однако, попав под густой штуцерный огонь вражеских стрелков, они лишь прекратили преследование бегущих англичан и отошли на исходные позиции.  

Казалось бы, успех был на стороне русских войск, но зуавы генерала Боске смогли внести перелом в битве тогда, когда этого никто не ожидал. Мелкими отрядами они двинулись на штурм горных круч генерала Кирьякова и, к своему удивлению, обнаружили, что горный склон никто не защищает. Генерал Кирьяков посчитал, что  сама природа делает этот фланг его позиции неприступным и поэтому, ограничился выставлением наблюдательного поста из двадцати казаков.

Когда зуавы без потерь поднялись по крутой горной тропинке наверх, они легко смогли справиться с растерявшимися казаками, после чего в атаку устремилась линейная пехота, а за ними потянули свои орудия французские артиллеристы. За короткое время они смогли поднять свои пушки и развернув их прямо на тылы русских полков, только-только отразивших фронтальный натиск неприятеля.

Не теряя ни одной минуты французы обрушили губительный огонь шрапнели на стоявшие поблизости батальоны Белостокского полка, с каждым залпом основательно выкашивая их ряды. Не имея приказа от генерала Кирьякова о каких-либо действиях, солдаты и офицеры мужественно стояли на одном месте, глупо погибая из-за нерасторопности своего командира.

Едва только Кирьякову донесли о появлении французов на его левом фланге, как генерал сначала впал в ярость, не поверив гонцу, а когда явственно заговорили французские пушки, впал в прострацию, повторяя только одно слово: "Не может быть". Так прошло несколько минут, пока полковник Циммерман не обратился к генералу с предложением отдать приказ об атаке врага, чем поверг Кирьякова в ужас.

- Атаковать!? Да вы сума сошли! Оставаться здесь смерти подобно! - вскричал тот и, вскочив на коня, не сказав ни слова, устремился в тыл, предоставив офицерам своего штаба самостоятельно принимать решение, что делать дальше.

Едва только командир постыдно бежал, как вслед за ним поспешили все остальные, бросив солдат и офицеров, стоявших на передовой, на произвол судьбы. Один только полковник Циммерман решился послать своего ординарца корнета Симочкина в обреченные на смерть войска левого фланга с приказом об отступлении.

Было уже ближе к вечеру, когда, презирая пули и разрывы вражеских ядер, гонец достиг расположения Белостокского полка.

- Генерал приказал отходить на Качу - успел проговорить храбрый ординарец, как штуцерная пуля французов угодила ему в бок, и кривясь от боли он сполз на землю, подхваченный солдатскими руками.

- Отходим, отходим! - горестно разнеслось в рядах белостокцев, которые были готовы идти в штыковую атаку на врага, не взирая на его пули и шрапнель. Ещё можно было все исправить и если не одержать победу, то оставить за собой поле боя, однако бегство Кирьякова ставило жирный крест на все эти возможности.

Заметив движение в стане русских, французы немедленно предприняли новую атаку, желая  полностью сломить левый фланг русской армии, обратив их в повальное бегство.

- Вива ля император! - вновь громко раздались призывные крики сержантов и офицеров, указывающие солдатам остриями своих шпаг, направление новой атаки.

- Вива, Вива! - отвечали им солдаты, перестраивая на ходу свои поредевшие ряды, перед решительным броском в штыковую атаку.  

Видя, что противник намеривается фронтальной атакой уничтожить отступающие батальоны, офицеры передней линии обороны приняли героическое решение, которое как нельзя лучше продемонстрировало врагу силу русского характера. Все они остались на своих позициях, чтобы ценой собственной жизни, спасти отступающих товарищей.  

С полным спокойствием и деловитостью, русские пушкари неторопливо забивали заряды в жерла своих орудий, намериваясь дать свой последний бой. Громкие угрозы в адрес врага вперемешку с матом неслись из рядов поредевшей пехоты, угрюмо сжимавшие свои ружья. И бой, который случился на берегах Альмы, этим  вечером  был поистенне маленьким чудом.

Наступающие французы буквально устлали своими телами подступы к русским  пушкам, которые палили, не переставая до того момента, когда разъяренная пехота все-таки ворвалась на их батареи. Но и тогда бросив бесполезные орудия, артиллеристы капитана Храпова, с банниками на перерез бросились на врага, поддержанные своей пехотой.

Столь яростное сопротивление русской пехоты не только позволило батальонам отбросить врага на исходную позицию, но даже в порядке отойти в направлении Качи, оставив на поле боя врагу всего три подбитых орудия.

Вслед за ними, были вынуждены оставить свои позиции и полки генерала Гончарова. Стойкость и мужественность русских войск так поразила британского фельдмаршала Раглана что, он не только не попытался организовать преследование отступающего врага, но, даже опасаясь возможной ночной атаки, до самого утра продержал своих солдат в полной боевой готовности.

Аналогично этому действовал и французский маршал Сент-Арно, который, несмотря на явный успех своих полков с занятием высот, больше не предпринимал попыток преследования противника.

Если бы наши генералы во главе с Меньшиковым знали, как их опасаются союзники, они бы возможно не были бы столь поспешны в своем отступлении, которое с получением известия от Кирьякова, превратилось в паническое бегство. Светлейший князь был ничуть не лучше своего любимца.

Страх от поражения на Альме, так сильно ударил в голову светлейшему князю, что тот, боясь быть отрезанным противником от своих главных сил, не заезжая в Севастополь, направившись прямиком в Бахчисарай.

Только присутствие в Севастополе личного посланника царя, заставило Меньшикова,  не доезжая двух верст до города остановиться и вызвать к себе адмиралов Корнилова и Нахимова, а так же самого Ардатова, для извещения о своем  поражении в битве и о возложении на Корнилова  верховного командования в Севастополе.

- Господа, мы потерпели ужасное поражение - отрывисто произнес князь - их проклятые штуцера, выбили половину моего войска! Видели бы вы только эту адскую картину! Просто уму не постижимо, что они делали с нами! А потом эта шрапнель с высот. Она просто выкашивала линейные батальоны за рядом ряд, за рядом ряд и мы ничего не могли поделать. Пришлось спешно отступать, чтобы сохранить хоть что-нибудь! Иначе мы все бы там полегли!

Было хорошо видно, как трудно Меньшикову было говорить. Светлейшего князя постоянно била внутренняя дрожь и ему стоило больших усилий держать себя в руках перед своими собеседниками. Постепенно Меньшиков справился с собой и принялся раздавать указания.

- В столь чрезвычайной ситуации, государственные интересы требуют моего незамедлительного присутствия в Бахчисарае, откуда господа, собрав все наши силы в один кулак, мы попытаемся в дальнейшем разгромить врага. Хотя если говорить честно, я не исключаю возможность, что нам придется оставить Крым.

Стоявшие перед Меньшиковым адмиралы и Ардатов с удивление взглянули на светлейшего князя, который, испугавшись, что его, перебьют и начнут спорить, торопливо продолжил свою речь.

- И так господа, вместе с армией я покидаю Севастополь и возлагаю обязанности командира гарнизона на господина вице-адмирала Корнилова - объявил свой приказ Меньшиков, стараясь при этом не смотреть в удивленное лицо моряка.

- Слушаюсь Ваше Высокопревосходительство! - Корнилов вытянулся в струнку перед князем.

- Надеюсь, Михаил Павлович, вы не против подобного назначения? - с тревогой поинтересовался князь у царского посланца.

- Нет, Ваша Светлость. Вполне одобряю - коротко ответил Ардатов.