Футуристы. Первый журнал русских футуристов. № 1-2

Свистунки

Свиристок

Свиязка

оюнелых тучегонностей младых невинь медокогласная сидела на кусте Мужуния Мужуния вдвоем ворожили на общем кусте Что были — не знаю. Что еси — не хочу Что будет — рыдаю! что будет — молчу   Женун и жеуль   Мы один в дреме лесной   Мы в друг друга влюблены   Не подруги не жены   Мы друг в друга любуны   Поженовники, Полюбовники   Не невесты Ни жены   Мы один в стране зеленой.

Бенедикт Лившиц

Киев

Поправ печерские шафраны, Печально чертишь лоб врага Сквозь аракчеевские раны В оранжерейные снега, Чтоб Михаил, а не Меркурий Простил золотоносный рост, Соперничающий в лазури С востоками софийских звезд, За золотые, залитые Неверным солнцем первых лет Сады, где выею Батыя Охвачен университет.

Николай Бурлюк

«Ко мне вот-вот вдруг прикоснуться…»

Ко мне вот-вот вдруг прикоснуться, Уж ветер волос шевелит, И заклинанья раздаются Под сводом безразличных плит. Но я молю с кривой улыбкой Твою изменчивую лень, Что если бы, хотя ошибкой, Ты на меня роняла тень И если б твой любовник вялый, Покорный медленным устам, Прикрыл хотя частицей малой Моих телес заметный гам. Сереет сумрак подземелья, Врагов звончее голоса, И кроет от ночного зелья Мой лоб кровавая роса.

«В глубоких снах…»

В глубоких снах. Меня прельстила Прозрачным взглядом синих льдов И маленький цветок носила Под говор медленных годов, Теперь же я и сух и пылен В гербариях полночных лиц Твою тропу ищу бессилен На улицах пустых столиц.

Ночная смерть

Из равнодушного досуга Прохваченный студеным вихрем Площадку скользкую вагона Ногою судорожною мину, И ветви встречные деревьев, Взнеся оснеженные лица, Низвергнутся в поляны гнева, Как крылья пораженной птицы.

«Слегка проворные глаза…»

Слегка проворные глаза Под равнодушными стенами Ужели вы не указали Тот путь простой к сторонним тучам, Морозны окна и витрины Вдоль расколовшейся толпы, А взор принес живые крины В насквозь прошедшие шипы.

«Я должен голос неизменный…»

Я должен голос неизменный Из-за угла природы ждать, Я должен средь людей искать Того, кто носит знак немного сгорбленной камены.

Игорь-Северянин

Процвет Амазонии

Въезжает дамья кавалерия Во двор дворца. Под алый звон Выходит президент Валерия На беломраморный балкон. С лицом немым, с душою пахотной, Кивая сдержанным полкам, Передает накидок бархатный Предупредительным рукам. Под полонез Тома блистательный Она садится на коня, Командой строго-зажигательной Все эскадроны съединя. Сойдя олилиенной лестницей, Она идет на правый фланг, Где перед нею, пред известницей, Уже безумится мустанг. От адъютанта донесения Приняв, зовет войска в поход: Ах, наступают дни весенние И надо же найти исход. С тех пор, как все мужчины умерли — Утеха женщины — война. Мучительны весною сумерки, Когда призывишь — и одна. Но есть страна, mesdames, доверие, Где жив один орангутанг, «И он», воскликнула Валерия, «Он будет наш! Вперед, мустанг!» И увядавшая лавзония Вновь заструила фимиам… Так процветает амазония, Вся состоящая из дам.

Владимир Маяковский

Еще я

Улица проваливалась как нос сифилитика. Река сладострастия растекшееся в слюни. Отбросив белье до последнего листика Сады похабно развалились в июне. Я вышел на площадь выжженный квартал Одев на голову как рыжий парик А людям страшно у меня изо рта Шевелит ногами непрожеванный крик Как трактир мне страшен ваш страшный суд Меня одного сквозь горящие здания Проститутки как… на руках понесут И покажут… в свое оправдание И… заплачет над моей книжкой Не слова а судороги смешивая комом И побежит по… с моими стихами под мышкой И будет задыхаясь читать их своим знакомым.

Утро Петербурга

В ушах обрывки теплого бала А с севера снега седей Туман с кровожадным лицом каннибала Жевал невкусных людей Часы нависали как грубая брань За 5-м навис 6-й. А с крыш смотрела какая-то дрянь Величественно как Лев Толстой.

Проза

Велимир Хлебников

Юноша Ямир

Юноша ЯМир.

Я клетка волоса или ума большого человека, которого имя Россия?

Разве я не горд этим?

Он дышит, этот человек, и смотрит, он шевелит своими костями, когда толпы мне подобных кричат долой или ура Старый Рим как муж наклонился над смутной темной женственностью севера и кинул свои семена в молодое женственное тело.

Разве я виноват что во мне костяк римлянина.

Побеждать, Завоевать, владеть и подчиняться — вот завет моей старой крови.

Простая повесть

Небозобый гуллит, воркует голубь.

У дальних качелей, как вечер, морщиниться, струиться платье.

Даокий проходит по полю у тополя юноша.

Ноги, как дни и ночь суток, меняют свое положение.

Вечер вспыхнул; без ночи возникли утра поднятых рук. Его ресницы — как время зимы, из которой вынуты все дни, и остались одни длинные ночи — черные.

Остались шелковые дремлющие ночи.

Ожиданиевласа, одетая в вечернее, девушка.

И желаннегривые комони бродят по полю, срывают одинокие цветы.

Неделей туго завитая коса девушки — дни недели.

Рука согнута, как жизнь свадьбой, в руке — цветок.

Никнет, грузнет струистый вечер. Не надо ничего, кроме цветка — сон-травы. Крыльями птиц разметались части платья даокого юноши.

Он рассветогруден. Его кафтан, как время, и пуговицы, как ясные дни осени.

В руке ник платок-забвение.

Зачем, как воины, обступили-прикрыли рассвет умирающий вороны?

Впрочем, горнишня принесла настойчиво зовущей г-же морель.

Коллективный псевдоним

АААА

Хочу я

Долирь. Небини скинули, глянь, черносиние тайилища и в плясьменах под дуду высотовую смехунно дерзача свершают красотинный ход до зари. Утриня с восковатыми устами улыбенеет, не каменно и властно простирает над землей вселенновую руку. Зоричи-небичи, благословежиизоричи — сыпятся с неба милебой неба с соннеющей землей — небовые красно-багряные цветы-жардечь. О, небатая тонеба меня в нея! Небак, миреющий взором и златоволначь волосежом, стройнивец плечами и прямивец станом берет днерокотную свирель. Утрочь сквозь волны белизн и чернизн правит челн. Повсюду утрири. Утро.

Я. Милеба небского могоча и небеской силебы с земнатой хилебой не предвещает мне добротеющих зело дел. Зловый дождь, дождь зла, вижу, ожидает меня. Имея ум гибкий как у божества, так как лишь точка божества я, как и все живое, я нашел бы выход достойный и точный в удаче.

Ручьиня. Ощупывающий меня взором! Видун будь, надменник, этих глаз: некогда были громадны как мир, будучи прошлым и будущим вселенной, и вселенничами были детские взоричи, будучи памятью у одного и надеждой у другого. И все были божичами. А ныне я меньше стрекозы и лишь рыбаки пугаются моего тощего тела.

Мстить, мстить! О мстенеющий замысел! Самоубийствоватые крылья слепи из дней прожитых, и путиной небеснатой и чистой, желомец навинь и жалимец всех, лети, лети! И, подобно щиту останавливая в себе и мешкотствуя полету вселенничей омигеней бессрочно, новый вид бессрочия, брызга бессмертных хлябей и делай то, что тебе подскажен, нужда. Самотствуя, но инотствуя, станешь путиной где безумствуют косяки страстеногиз кобылиц, но неся службе иной можбе будешь волен пасть в пасть земных долин.

Всесущиня. Можебная страна велика, и кто узнал рубежи?

Николай Бурлюк

Доктор

Начало июня это — начало вашей старости, старости под пером заката. Вода реки желтеет и шевелится. Ветер заносит дым парохода вперед и берега запачканы зеленой краской верб и осокорей. Пейзаж слишком ветреный и шероховатый.

Под вашей желтой, кожаной, докторской шляпой слишком много задора и отчаяния, и на рубке перекошенные евреи сунутся мимо вас, и внизу близ кают, на мешках со шпагатом, торчат покрученные пальцы ног, точно концы старых канатов. Коммерсанты вычисляют доходы и расходы непроданных мест, а мы с вами слушаем вещий намек на задумчивый взор слишком одинокого мечтателя.

Должно быть вы мне рассказали так:

Я сейчас шла на рубку. Подошла к юту с одной стороны — спят, вытянувшись во весь рост, четверо — никак нельзя пройти, как раз у лестницы… А с другой стороны сидят парни и играют в карты. Я обошла кругом и говорю: «пропустите!» —

Тогда один — «Вы бы, барышня, с той стороны»

— «Да там спят!» — «Ну, так чтож, что спят!?»

— «Да мне будить жалко!» — Другой даже переспросил: «Как жалко?».

Ну, все-таки пропустили.

Я не гадаю с хлебным шариком, но это, ей-Богу, что-то значит. Дайте подумаю. Да! Вот как: — Вы видите рыбака в лодке. — Ветер качает пловца, и в ударах волн и в упорстве машины звучит сумеречный стих:

«Я берег покидал туманный Альбиона, Казалось он во тьме свинцовой утопал. За кораблем вилася гальциона, И тихий глас ее пловцов уведомлял…»

Мы с вами уходим и на пароходе, и в печали, и на воде…

И я, и вы чересчур любим спящих.

Теория и полемика

Виктор Хлебников

Разговор Олега и Казимира

Олег. Кроме случаев уродства, рука имеет пять пальцев. Не следует ли отсюда, что и самовитое слово должно иметь пять лучей своего звукового строения гривы коня Пржевальского?

Казимир. Возьми и посмотри.

Олег. Вот «Пощечина общественному вкусу» (стр.8). «Крылышку я золотописьмом тончайших жил, кузнечик в кузов пуза уложил прибрежных много трав и вер. Цинь пинь тарарахнул зинзивер — о лебедиво — о озари». Устанавливаю, что в них от точки до точки 5 к, 5 р, 5 л, 5 у. Это закон свободно текущей самовитой речи. «Шопот, ропот, неги стон» (стр. 52) построено на 5 о. «Мы, не умирающие, смотрим на вас, умирающих» построено на 5 м (стр. 31). Есть много других примеров. Итак, самовитое слово имеет пяти-лучевое строение и звук располагается между точками, на остове мысли, пятью осами, точно рука и морские звезды (некоторым).

Казимир. Вообще слово лицо с низко надвинутой шляпой. Мыслимое в нем предшествует словесному, слышимому. Отсюда «Бэотия, Италия, Таврида, Волынь» тени, брошенные «землей волов» на звук.

Олег. Важно отметить, что судьба звуков на протяжении слова не одинакова и что начальный звук имеет особую природу, отличную от природы своих спутников. Примеры упорства этого звука при перемене остальных: Англия и Альбион, Иберия и Испания. Ш и г упорно стоят в начале имен многих немецких мыслителей: Шиллер, Шопенгауэр, Шлегель, Гете, Гейне, Гейзе, Гегель, Гауптмат. В России начиняется с Б мятеж ради мятежа. Иногда правящий род и страна начинаются с общего начального звука: Германия, Гогенцоллерны, Габсбург, Русь, Рюриковичи. Двойственность, раздел древнего мира на г и р (Греция и Рим), в новом веке имеет русских и германцев (немцев). Здесь г и р древнее, чем страны. Это не есть игра случая. «Рок» имеет двойное значение судьбы и языка. Первый звук в отличие от других есть проволока, русло токов судьбы.

Казимир. И имеет трубчатое строение и им слух пользуется, чтобы услышать будущее в неясных говорах.

Олег. Да, он есть как-бы позвоночный столб слова. Рассудочный свод языка древнее словесного и не изменяется, когда изменяется язык, повторяясь в позднейших оборотах. Так, «теплый» и сейчас имеет бранный смысл («теплые люди»), а «свет, светик — ласковый, приветливый» («светик ясный»). Между тем это старинное противопоставление грешного начала, от слова греть и святого — от свет, светить. Древнему разуму просвечивались сквозь нравственные порядки вещественные силы.

Казимир. Как прекрасен был Винтанюк и его отзыв о завоевателе: «человек здоровый, лицо сухое, а пузо не малое».

Олег. О, он неувядающий учитель слога, образчик красноречий, столетий судья. Это приговор ста лет. Романченко учитель замысла. Я вижу бурное черное, гребень молний и одинокого пловца. Смотри, как «р», точно край облака, освещенный судьбой, сопутствует одной паре народов от колыбели до современности, а «г» — другой. Итак, природа первого звука иная, чем остальных. «А» упорно стоит в начале названий материков — Азия, Африка, Америка, Австралия, хотя названия относятся к разным языкам. Может быть, помимо современности, в этих словах воскресает слог «А» праязыка, означавший сушу.

Николай Бурлюк

Поэтические начала

«Так на холсте каких-то соответствий,

Вне протяжения жило Лицо»

В. Хлебников

Предпосылкой нашего отношения к слову, как к живому организму, является положение, что поэтическое слово чувственно. Оно соответственно меняет свои качества в зависимости от того — написано ли оно, или напечатано, или мыслится. Оно воздействует на все наши чувства. Ранее, когда мы говорили «дерево», мы должны были этим логическим обобщением возбудить воспоминание о каком-нибудь определенном дереве и тогда прочувствовано уже воспоминание. Теперь — путь созерцания эстетических ценностей.

В связи со сказанным, слово лишь настолько имеет значения для передачи предмета, насколько представляет хотя бы часть его качеств. В противном случае оно является лишь словесной массой и служит поэту вне значения своего смысла. Мы можем отказаться от слова, как жизнедеятеля, и тогда им воспользоваться, как мифотворцем.

Прежде всего, нужно различать авторский почерк, почерк переписчика и печатные шрифты. Иные слова никогда нельзя печатать, т. к. для них нужен почерк автора. В последнее время это отчасти поняли, напр., стали фамилию автора передавать в его почерке.

Понятно, какую громадную ценность для истинного любителя являются автографы сочинений. «Литературная компания» выпустила писаные от руки книги. О роли шрифта я не стану говорить, т. к. это для всех очевидно.

Громадное значение имеет расположение написанного на бумажном поле. Это прекрасно понимали такие утонченные Александрийцы, как Аполлон Родосский и Каллимах, располагавшие написанное в вне лир, ваз, мечей и т. п.

Теперь о виньетке. Вы все помните Дюреровекую «Меланхолию», где не знаешь конца надписи и начала гравюры. Еще более показателен Гогене. — «Suyez amoureuses vous seres heureuses», «Soyez mysterieuse» и т. д. Это элизиум вокабуле, где буквенные завитки оплакивают свое прошлое… Моей мечтой было всегда, если б кто-нибудь изучил графическую жизнь письмен, этот «голос со дна могилы» увлечения метафизикой. Сколько знаков нотных, математических, картографических и проч. в пыли библиотек. Я понимаю кубистов, когда они в свои картины вводят цифры, но не понимаю поэтов, чуждых эстетической жизни всех этих ∫, ∞, +, §, ×, o+, +o, √, =, >, ∧ и т. д. и т. д.

Раньше более понимали жизнь письмен, откуда же не чувствуемое теперь нами различие между большими и малыми буквами, особенно в немецком. Возьмите рукописные книги XIV–XV веков, с какой любовью там наравне се миниатюрами украшается и усиляется буква, а наши церковные книги — даже XVIII ст. Здесь я должен указать на светлую жизнь Федорова, московского ученого, (недавно умершего). Он в тяжелую эпоху символизма и декадентства тщетно указывал на роль в эстетике письмен.

Соотношение между цветом и буквой не всегда понималось, как окрашивание. В иероглифах цвет быль так же насущен, как и графическая сторона, т. е. знак был цветное пятно. Если вы помните, Эгейское море обязано черному флагу, а наши моряки до сих пор во власти цветного флага. При переходе от вещевого (письма) через символическое к звуковому письму мы утеряли скелет языка и пришли к словесному рахитизму. Только глубокий вкус спас наших переписчиков и маляров при окрашивании заглавных букв и надписей па вывесках. Часто только варварство может спасти искусство.