А в конце стоит парковочный столб

— Пожалуйста. Если вам так хочется. Итак, как я уже сказал, я ехал по улице Шломо-Хамелех, по крайней мере, я думаю, что это была Шломо-Хамелех, но я уже это точно не помню. Во всяком случае…

— Вы припарковали автомобиль вблизи автобусной остановки?

— Может быть. Вполне может быть, что я там припарковался. Но даже если и так — то на пару секунд.

— Но вы же сказали, что остановились там!

— Я остановился? Зачем мне там останавливаться? И зачем мне было говорить, что я остановился, если я — постойте, сейчас я вспомнил: я остановился, когда мой сигнал поворота заело. Потому я автомобиль и остановил, — чтобы привести в порядок поворотник. Может быть, хотите из меня за это веревки вить? Но разве я могу подвергать опасности жизнь людей, если у меня заело поворотник? Этого вы не можете от меня требовать. Вам никто этого не позволит, г-н инспектор. Не позволит!

Йоселе в своем пафосе придвигался все ближе к служаке, который отодвигался все дальше.

— Уважаемый, — только и приговаривал он при этом. — Уважаемый! — И это было все.

— Послушайте, г-н инспектор, — Йоселе всхлипнул и упал на колени. — Не могли бы вы меня на этот раз отпустить? Я вам обещаю, что впредь это не повторится. Впредь я буду внимательным. Только на этот раз, пожалуйста…

— Вон, — прохрипел служака. — Вон отсюда!

— Спасибо вам! Вы сама доброта! Спасибо вам от всего сердца.

И Йоселе быстро вывел меня оттуда. Я только смог увидеть, как служака рухнул за свой пульт. Иногда следует хоть что-то сделать и для полиции.

Две стороны одной монеты

Вообще-то обычно я всегда имею при себе запас монет по десять центов. Но однажды утром его у меня с собой не оказалось. Беспомощно стоял я перед грубым инструментом нашей технической эры — парковочным автоматом. Окажись сейчас рядом представитель какой-нибудь дорожной службы, мне бы это отсутствие обошлось в пять фунтов. Я попытался втиснуть в щель двадцатипятицентовик, но автомат гневно отверг это.

— Десять центов? — произнес чей-то голос у меня за спиной. — У нас это найдется!

Я обернулся и узнал инженера Глика, рьяно рывшегося у себя в карманах.

— Вот! — И он сам опустил искомую монету в прожорливую щель. Я не знал, как его и благодарить. От немедленно предложенной ему двадцатипятицентовой монеты он отказался:

— Ах, оставьте. Не стоит благодарности.

— Если вы секундочку подождете, я сбегаю, разменяю, — настаивал я.

— Не смешите. Не будете же вы бегать по улицам, чтобы отблагодарить.

При этом он повернулся и ушел, оставив меня в тяжелом, подавленном настроении. Долги мне всегда были неприятны. Не люблю я это дело. "Не будете же вы бегать по улицам" — как это понимать? По каким улицам? Каким образом?

Чтобы действовать наверняка, я зашел по пути домой в цветочный магазин и послал г-же Глик десять красных гвоздик. Так полагается поступать джентльмену, если меня правильно информировали. К чему отпираться: я, конечно, ожидал хотя бы телефонного звонка от Гликов. Не то, чтобы этого особо требовал мой цветочный набор, но тем не менее…

Поскольку до наступления сумерек ничего не произошло, я поинтересовался по телефону в цветочном магазине о судьбе моих гвоздик. Да, все в порядке, цветы были вручены посыльным в 16 часов 30 минут. Я подождал еще час. Когда мои нервы уже натянулись до предела, я позвонил Гликам. К телефону подошел сам Глик. Мы поболтали насчет строительства нового порта в Ашдоде, о новом подоходном налоге и о всяких прочих новостях. Прошло четверть часа. Наконец, я не удержался.

— Да, кстати, — сказал я. — Ваша супруга получила цветы?

— Да. Так вот, свое мнение по поводу того, должен ли Эшколь давить на религиозников, я не поменяю. У него достаточно поддержки, чтобы…

И так далее, и тому подобное. Что происходит? Никакого сомнения, что мои цветы ничего не изменили. Когда этот дурацкий разговор, наконец, закончился, я рассказал о случившемся жене. Она совсем не удивилась.

— Конечно, — сказала она. — Даже мне было бы неудобно. Ну, кто сейчас дарит гвоздики? Это же самые дешевые цветы, которые вообще существуют на свете.

— Но я послал десять штук!

— Ну, еще бы! Это должно было произвести на Гликов неизгладимое впечатление. Теперь они нас будут считать скупердяями.

Я сжал губы. Меня можно было назвать кем угодно, но не скупцом. На следующее утро я пошел в ближайший книжный магазин, приобрел четырехтомник Уинстона Черчилля "История второй мировой войны" и послал его инженеру Глику.

Настал вечер. Никто не звонил. Я дважды набирал номер Гликов и дважды в последнее мгновение вешал трубку. Может быть, Глик не заметил, что получил от меня подарок?

— Невозможно, — заверил меня книготорговец. — Я вполне четко вписал его имя в сопроводительную карточку.

Прошло два дня, два ужасных, мучительных дня. На третий день мне прислали обратно четырехтомник Черчилля с письмом следующего содержания:

"Дорогой друг! Поймите же, наконец, что за помощь, оказанную Вам 15-го ноября с.г. в 9 часов, я не требую ни благодарности, ни вознаграждения. То, что я сделал, я сделал по доброй воле и из потребности протянуть братскую руку сотоварищу, попавшему в трудное положение. Вот и все. Уверен, что Вы на моем месте поступили бы точно так же. Самое большое вознаграждение — это осознание того, что я в труднейших условиях, в джунглях эгоизма и грубости, остаюсь человеком. Искренне ваш Глик. P.S. Черчилль у меня уже есть".

Тем не менее, моя супруга нисколько не удивилась, когда я показал ей это письмо:

— Ну, конечно! Есть вещи, которые нельзя компенсировать презренным металлом. Иногда даже незначительные знаки внимания стоят больше, чем самый дорогой подарок. Боюсь только, что ты этого так никогда и не поймешь, буйвол.

Что я никогда не пойму, что? И уже на седьмой день инженер Глик получил в подарок абонемент на серию благотворительных филармонических концертов. Вечером в день первого концерта я залег в засаду на углу улицы Губермана. Придет ли он? Он пришел. Они оба пришли. Инженер Глик с супругой соблаговолили посетить подаренный мною концерт. Переведя дух, я отправился домой. Впервые за многие дни я чувствовал себя свободным от тяжкого пресса, впервые я был снова самим собой. Ровно в десять вечера зазвонил телефон.

— Мы в антракте ушли, — сказал Глик и его голос звучал сухо. — Дрянной концерт. Дрянная программа. И дирижер тоже дрянной.

— Я… Я в отчаянии, — пролепетал я. — Простите меня, пожалуйста. Я думал, что это будет неплохо, правда. Я же только хотел показать, что за тогдашнюю вашу помощь…

— Ага, дружище, — прервал меня Глик. — То-то же. Давать — это тоже искусство. Кое-кто этому так никогда и не научится. Надо не размышлять и не рассчитывать, а отдавать от всего сердца или вообще не лезть в это дело. Позволю себе привести в пример самого себя — вы помните. Когда я увидел вас тогда, стоявшего в полном отчаянии перед парковочным автоматом, я мог бы с тем же успехом сказать себе: "Чего тебе беспокоиться, ты же не автовладелец, стоящий перед парковочным автоматом, и тебе не обязательно испытывать солидарность с другим хозяином машины. Поступай так, как будто ты его и не видел. Он же этого никогда не узнает". Но поступать так — не в моих правилах. "Вот человек в несчастье, — сказал я себе. — Ты нужен ему". И тут же — вы помните — тут же десятицентовая монета оказалась в прорези автомата. Маленький жест — и больше ничего. А вы…

Я готов был поклониться буквально до земли перед столь грандиозным гуманизмом. Маленький жест. Почему же, господи, у меня нет совершенно никаких способностей к маленьким жестам? Не раздумывая, не рассчитывая, только отдавать, отдавать от всего сердца…

— Глик абсолютно прав, — констатировала самая лучшая из всех жен. — Но сейчас уже, конечно, все абсолютно ясно. Сейчас нам нужно только избавиться от последствий концертного провала.

Всю ночь мы обсуждали, что нам следует сделать. Купить Гликам отдельную квартиру? Надежные ценные бумаги? Мы просто головы себе сломали… Наконец нам вспомнилось мимолетное замечание инженера о спасительном случае. Как уж он там в своем поучительном монологе-то сказал? У меня нет машины, вот что он сказал.

— Вот оно, решение, — удовлетворенно изрекла самая лучшая из всех жен.

— Ты знаешь, что тебе следует сделать.

— Но я не смогу отказаться от своей машины, — захныкал я. — Она мне нужна чисто по профессиональным причинам.

— Вот в этом ты весь. Ты был и останешься корыстной, мелкой душонкой.

Автомобиль был отправлен Гликам с короткой сопроводительной запиской: "Счастливых поездок!", — написал я и прибавил: "Еще раз благодарю".

На этот раз Глик отреагировал позитивно. Уже на следующее утро он позвонил мне:

— Извините, что бужу вас в столь ранний час. Но я никак не могу найти в машине домкрат.

Кровь ударила мне в голову. Уже год, как домкрат был у меня украден, и я до сих пор не купил нового. Теперь Глик, возможно, на какой-нибудь пустынной улице проколет колесо и будет проклинать меня до конца жизни.

— Лечу! — крикнул я в телефон, оделся в мгновение ока, схватил такси и съездил, купил домкрат, который и следовало немедленно доставить Глику.

На бульваре Ротшильда, на принадлежащей магистрату парковке, куда допускается ставить машины только через оплату в парковочных автоматах, я увидел стоящую машину, которая показалась мне знакомой. Так оно и было. Моя машина стояла перед парковочным автоматом, и перед автоматом же стоял инженер Глик, отчаянно рывшийся в своих карманах. Я попросил такси остановиться и выскочил к Глику с радостным криком:

— Десять центов? У нас это найдется!

Глик повернулся и побледнел:

— Спасибо. Мне не надо. У меня у самого есть! У меня у самого есть!

И он продолжил судорожные поиски. А я вынул свою монету. Мы оба тяжело дышали. Потому что нам обоим было ясно, что стоит на кону. Глик выворачивал один карман за другим, но так и не находил десятицентовика. Никогда не забуду я смертельно бледного лица, с которым он смотрел, как я медленно и с наслаждением опускаю десятицентовую монету в прорезь парковочного автомата:

— Вот, пожалуйста!

На моих глазах Глик постарел на несколько лет. Он весь как-то заметно сморщился и усох, вручая мне ключи от моей машины. Из своего нагрудного кармана он извлек абонемент в филармонию и тоже передал мне с коротким вздохом. Вечером пришли цветы для моей жены. Надо отдать ему должное: он умеет проигрывать.

Дымовой сигнал

Вот в чем я наверняка готов поклясться: одного автомобиля в семье достаточно. Вторая машина — это уже роскошь, которую позволяют себе только выскочки и хвастуны, неспособные энергично противостоять своим женам. С некоторых пор самая лучшая из всех жен тоже завела себе вторую машину. Это достаточно большая малолитражка, имеющая только один недостаток: она не ездит. Самая лучшая из всех жен постоянно забывает снять ее с ручного тормоза. Это попросту парализует машину. Она лишь совершает пару прыжков в совершенно неожиданном направлении. Затем начинают дымиться шины. При этом они издают такой невообразимый смрад, какой бывает только от паленой резины или каучука. Когда такое случается, моя жена тут же звонит нашему знакомому механику Микки из городской мастерской.

— Микки, — говорит она, — когда я сегодня утром…

— Я знаю, — отвечает Микки. — Снимите ее с тормоза.

С другой стороны, это недружественное отношение моей жены к тормозам имеет свои преимущества. Теперь стало очень легко определить ее местонахождение. Если, скажем, я безуспешно ищу ее по всему дому и пытаюсь выяснить, где она находится, мне достаточно только забраться на крышу и посмотреть в сторону города. Там, где поднимается небольшой столб дыма, находится г-жа Кишон. Очень практичный способ, правда, не очень оригинальный, поскольку еще индейцы и кардиналы использовали дымовые сигналы.

Счастье, как известно, всегда сопутствует глупым, и потому оно заботится о том, чтобы маленькая машина моей жены не сгорела дотла. В самый решающий момент, прямо перед смертельным инфарктом, в ней кончается бензин. Тогда она глубоко вздыхает, разок-другой чихает и останавливается. Почему моя жена всегда ездит до последней капли бензина и даже на пару капель сверх того? Почему она своевременно не заправляется? Будущие исследователи, возможно, это выяснят. Но для меня это загадка. Возможно, она надеется, что где-нибудь в пустыне Негев натолкнется на месторождение нефти. Возможно, она ждет чуда, наподобие того, что случилось при освобождении Храма в Иерусалиме, и маленький масляный светильник Маккавеев, несмотря на эмбарго, горел семь дней и семь ночей — в память об этом мы празднуем сейчас наш священный праздник света, называемый Ханука. Возможно, глубоко внутри нее живет вера, что Господь позволит и ей семь дней и семь ночей ездить с пустым баком. Пока, однако, ничего подобного не происходит, автомобиль чихает и останавливается, и в лучшем случае, если рядом с самой лучшей из всех жен сидит ее супруг, она поворачивается к нему и говорит:

— Ой! Мне кажется, кончился бензин. Пойди-ка, найди где-нибудь немного.

Поскольку мы стоим на пешеходной "зебре", мне ничего другого не остается. Это достойно классической картины, написанной маслом и озаглавленной "Человек с канистрой". Канистра лежит в багажнике и вообще-то должна содержать небольшой резерв топлива. К сожалению, моя жена частенько забывает ее заправить. Но даже, если она и не забыла ее заправить, то, конечно, забыла завинтить крышку, так что было бы лучше, если бы она забыла ее заправить. В любом случае бензина у нас нет. Иногда у нас нет и канистры, даже пустой. И тогда я вынужден бросаться на каждую проезжающую машину в надежде, что испуганный водитель нальет немного бензина нам в карман, вместо того, чтобы подать в суд за нанесенный ущерб. Причем это выклянченное горючее будет высосано из бака донора через вонючий резиновый шланг, и высасывающей стороной, конечно же, окажется законный супруг моей жены… Между прочим, со временем я даже приобрел некоторое пристрастие к супероктану-96 фирмы Эссо.

Вот только никак не мог я полюбить ломающийся вследствие забывчивости ручной тормоз. Все же пустой бак был результатом холодного, хорошо продуманного расчета моей жены. Она внимательно изучила инструкцию, выдаваемую фирмой-производителем каждому автомобилю, где черным по белому было написано: "Когда указатель уровня топлива достигает красной черты, оставшегося топлива хватает примерно на 8 км".

— Все в порядке, — начинает мадам свой внутренний монолог. — Указатель стоит на красной черте, но до дома как раз восемь или девять километров, так что я доеду туда без труда.

Иногда она действительно доезжает до дома, совсем не беспокоясь о том, что на следующее утро она не сможет выехать, поскольку бак пуст. Главное, что она доехала. И кроме того: для чего же тогда муж с канистрой? Раз или два в месяц, когда указатель бензина уже находится в красной зоне, она бывает еще километрах в 10 от дома. Тогда самая лучшая из всех жен встает перед альтернативой — заправиться или срезать путь. Заправку, как известно, она игнорирует. Так что — срезать. Но как срезать? Да еще с затянутым ручным тормозом?

Конечно, в автомобиле есть такая маленькая красная предупредительная лампочка, которая начинает моргать, как сумасшедшая, если ручной тормоз затянут. Однако моя жена сначала должна точно выяснить, что в баке еще достаточно бензина, и потому не может одновременно смотреть на предупредительный сигнал и указатель бензина. Или — или.

Однажды после одного особенно напряженного эпизода "Человек с канистрой" я тайком съездил к механику Микки и спросил, не мог бы он встроить в машину жены еще один предупредительный сигнал, что-нибудь такое, что при затянутом ручном тормозе начнет громко тикать, или заревет наподобие сирены, или слегка взорвется. Об этом его уже многие просили, сказал Микки. Один его клиент даже хотел при этом установить систему оголенных проводов, которые в соответствующем случае сильно били током.

Поскольку я счел это чрезмерным, мы остановились на музыкальном решении. Благодаря хитроумному соединению педали газа с музыкальной кассетой, в момент, когда моя жена попытается тронуться с затянутым ручным тормозом, зазвучит ария тореадора из "Кармен". Теперь, если кто-либо из моих благосклонных читателей на улицах Тель-Авива в транспортной пробке встретит стоящую машину с дымящейся пневматикой и играющую захватывающую музыку Бизе, он может быть уверен: человек с канистрой недалеко.

Правосудие с человеческим лицом

Было уже больше 23 часов, когда я возвращался на машине домой после жуткой попойки. Внезапно мне прямо под капот кинулся какой-то пес. Я рванул машину влево, врезался в поребрик, затем в овощной киоск, протаранил до самой задней его стены тщательно уложенные цитрусовые и помидоры, раздавив их всмятку, и приземлился только на другой стороне улицы в тихом жилом районе. Собственно, остановил меня фонарный столб, который затем медленно рухнул.

Удивительно быстро появился блюститель закона, вытащил свою записную книжку и принялся искать меня в обломках моей машины. В конце концов он нашел меня в глубине багажника, непонятным образом закрученным между запасным колесом и сломанной осью.

— Что случилось? — спросил он.

— Ничего особенно, — ответил я. — Просто я попробовал тут припарковаться.

— Глупая шутка, уважаемый! Вы ехали с нарушением правил, и это вам дорого обойдется.

Я выкарабкался из моей бывшей машины к представителю государственной власти:

— Основной постулат правосудия гласит, что любой человек считается невиновным, пока не доказана его вина. Не забывайте об этом!

— Можете не говорить мне, что я должен, а чего не должен забывать. Я все равно обязан об этом доложить.

— Но зачем?

— Поскольку сам видел, как вы выскочили из овощной лавки.

— Но это каждый день делает любая домохозяйка.

— Да, но перед этим вы в нее въехали.

— И что? Для чего же у меня машина? Кто-то ходит пешком, а я езжу.

Моя логика показалась ему убедительной. Он почесал затылок. Затем снова принял строгий вид:

— Тем не менее, вы припарковались на тротуаре, не так ли?

— Но ненадолго! Охота вам раздувать такую мелочь?

Блюститель порядка переминался с ноги на ногу:

— А как же разрушенная овощная лавка?

— Что-то у вас овощи с тротуаром перепутались. Это слишком, давайте уж что-то одно. Иначе я ни при каких обстоятельствах не признаюсь, что ехал с нарушением правил.

— То есть как это?

Я подхватил его за локоть и стал спокойно расхаживать туда-сюда:

— Послущайте, дружище. Мы оба сможем чего-то добиться только в том случае, если будем действовать заодно. Это и процесс ускорит, и вам не придется снова и снова приходить в суд под перекрестный допрос этих продувных адвокатов. Будьте же благоразумны, и вы избежите кучи неприятностей.

— Между прочим, вы вы еще ехали со скоростью восемьдесят километров в час.

— А почему не шестьдесят? Все равно я при этом нарушаю предельно допустимую скорость, но звучит как-то лучше.

— И еще вы собаку задавили.

— Да нет же, кошку.

Расследование грозило зайти в тупик. Я еще раз выразил готовность признать себя виновным по некоторым пунктам, если обвинение снимет свои претензии по ряду других пунктов: