Вайдекр, или Темная страсть

— Маме хуже, а Джон — пьян, — отчетливо сказала я Гарри, надеясь, что каждое мое слово станет известно округе.

— Иди к маме, — властно распорядился Гарри. — Я разбужу Джона. — Он наклонился над моим мужем и перетащил его на стул. — Принесите холодной воды, — приказал он кухарке, — затем пару пинт горчицы и кувшин теплой воды.

— А после этого разбудите конюхов и Страйда, — добавила я, направляясь к лестнице. — Одного из них надо послать в Чичестер. Нам нужен компетентный доктор.

Я проигнорировала испуганное восклицание Селии и прошла к маме.

Как я и думала, она была мертва.

Ей не пришлось страдать, и я была рада этому. В отличие от папиной, тяжелой и болезненной, смерти, ее уход в небытие оказался легким соскальзыванием в сон. От всей души я пожелала, чтобы ее смерть была последней в Вайдекре. Она лежала на богатых кружевных подушках в нарядной белой с золотом кровати. Лекарство послало ей спокойные видения перед смертью. От чрезмерной его дозы, данной любящей рукой ее невестки, она ускользнула от ужасающего кошмара правды в небесный покой.

Я опустилась на колени перед кроватью, прижалась лбом к ее руке и уронила легкую слезу на вышитые простыни.

— Ее больше нет, — сказала Селия.

— О да, — мягко отозвалась я. — Как мирно она ушла, Селия. Я должна быть счастлива хотя бы этим.

— Хотя я и побежала за тобой и Джоном, я знала, что уже слишком поздно, — спокойно продолжала Селия. — Мне кажется, что она умерла сразу после того, как я дала ей лекарство.

— Джон так и сказал, что ее сердце может не выдержать этого. — Я выпрямилась и механически поправила смятые покрывала, затем подошла к открытому окну и задернула занавеси. — Но я так просила его посидеть с ней.

— Не вини его, Беатрис, — немедленно отозвалась Селия. — У него было такое тяжелое путешествие. Он не мог этого предвидеть. Его ведь не было все это время, а мы находились с мамой каждый день и не замечали ничего. Не вини его.

— Нет, — сказала я и отвернулась от окна. — Нет. Никто, конечно, не виноват. Мы все знали, что у мамы хрупкое сердце. Я не виню Джона.

Вокруг нас стоял гул просыпающегося Вайдекра, приглушенный трагическим известием, передаваемым из уст в уста. Мы вышли из комнаты и закрыли за собой дверь.

— Кофе? — заботливо спросила Селия и позвонила.

Из библиотеки доносился шум, это Гарри неуклюже старался привести в сознание Джона. Он насильно влил горчицу ему в горло, затем послышались звуки тяжелых рвотных спазмов, которые выворачивали Джона наизнанку. Селия скривилась, и мы пересели к окну, где было слышно только пение птиц.

Стояло чудесное тихое утро, запах роз и цветущих лугов насыщал воздух, словно напоминая о вечной жизни. Свежие листья буков, все еще серебряные от росы, шелестели на ветру, и туман стлался в долинах подобно бледному газу. За эту землю можно было отдать все, заплатить любую цену. И я обхватила пальцами чашку с горячим кофе и с удовольствием отпила глоток обжигающего напитка.

Дверь гостиной отворилась, и вошел Гарри. Он выглядел бледным и изможденным, но держался лучше, чем я рассчитывала. По крайней мере, он не вел себя виновато, а именно этого я и опасалась больше всего. Молча он протянул руки Селии, и она кинулась в его объятия.

— Джон пришел в себя, — обратился он ко мне поверх ее головы. — Он мог бы выбрать лучшее время, чтобы напиться, но сейчас он трезв.

Селия налила ему кофе, и Гарри уселся у камина, где еще тлела вчерашняя зола.

— Похоже, смерть мамы была легкой, — сказал он немного погодя.

— Мне тоже так кажется, — подтвердила Селия. — Она ничего не говорила. Только улыбнулась и заснула.

— Разве с нею была ты? — удивленно переспросил Гарри. — Я думал, Беатрис.

— Нет, — сказала Селия, и я опустила ресницы, чтобы скрыть удовлетворенный блеск глаз. — Беатрис пошла спать, разбудив меня. Я была с твоей мамой, когда она умерла.

Я подняла глаза и увидела, что Джон стоит в дверях гостиной, прислушиваясь. Поверх сорочки на нем был надет халат, а лицо и волосы еще блестели после умывания. Он выглядел встревоженным и настороженным. Я напряглась, словно кролик, увидевший горностая.

— Ей дали правильную дозу? — вмешался Джон. Говорил он запинаясь.

— Как ты велел, — отозвалась я. — Селия сделала все в точности как ты сказал.

— Селия? — переспросил он опять, щурясь от дневного света, и поднял руку, чтобы заслониться от яркого солнца Вайдекра. — Я думал, что это ты была там прошлой ночью.

— Слушай, ступай-ка в постель, — холодно вмешался Гарри. — Ты вчера оставил Беатрис и меня с матерью без всякой помощи, и Селия заменила меня. От тебя самого было мало толку.

Джон рухнул на стул у двери и уставился в пол.

— Четыре капли, — едва выговорил он. — Четыре капли через каждые четыре часа. Это не могло оказаться слишком много.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — ледяным тоном произнесла я. — Ты дал мне флакон и велел напоить этим маму. Селия так и сделала. И она умерла. А теперь ты говоришь, что произошла ошибка.

Джон смотрел на меня, прищурив светлые ресницы, будто пытался разглядеть что-то, таящееся в его памяти, но ускользающее от него.

— Я никогда не делаю таких ошибок, — настойчиво повторил он.

— Никакой ошибки и не было, — нетерпеливо оборвал его Гарри. — Иди-ка спать. Мама умерла. Тебе следует уважать ее память.

— Извините. — Едва поднявшись со стула, он опять повалился на него.

Гарри пришел ему на помощь, поддерживая его с одной стороны, и махнул мне, чтобы я поддержала его с другой.

— Не прикасайтесь ко мне, вы двое! — воскликнул Джон и вскочил со стула.

Но это движение оказалось слишком резким для него, и его колени подогнулись. Он бы упал, если б его не подхватил Гарри, а я не поддержала бы его под другую руку. Мы почти волоком дотащили обвисшее тело Джона в его комнату и уложили в постель.

Я повернулась, чтобы выйти, но Джон с неожиданной силой сжал мое запястье.

— Ведь я сказал, четыре капли, правда, Беатрис? — прошептал он. Его глаза неожиданно сверкнули. — Знаешь, я понял, о чем она говорила и что увидела, когда пошла за книгой. Беатрис и Гарри. И я сказал тебе четыре капли, но ты велела Селии дать ей целый пузырек, так ведь?

Я чувствовала, как тонкие кости моей руки начинают трещать, но не сделала ни одного движения, чтобы вырваться. Я была готова к этому, он мог сломать мою руку, но не мое упорство. Мне было так стыдно лгать единственному человеку, который честно полюбил меня, но я смотрела ему в глаза, и мой взгляд сверкал зеленым пламенем. Я боролась за Вайдекр. Против меня он был слишком слаб.

— Ты был пьян, — горько сказала я. — Так пьян, что даже не мог найти лекарство, твоя сумка упала на пол, и все рассыпалось. Селия видела это. Ты не понимал, что делаешь. Я поверила тебе, так как думала, что ты — великий врач. Но ты был так пьян, что даже не мог осмотреть маму. Если она умерла из-за этого, то тебя следует повесить, потому что ты — убийца.

Он выронил мою руку, будто обжегшись.

— Четыре капли, — снова повторил он. — Я не мог сказать тебе ничего другого.

— Ты ничего не помнишь, — убежденно проговорила я, — но если возникнет хоть какое-нибудь сомнение, хоть тень вопроса о смерти моей матери, то одного моего слова будет достаточно, чтобы тебя повесили.

Его светлые глаза расширились от отвращения, и он откинулся на подушки так резко, будто от меня пахнуло серой.

— Ты ошибаешься, — прошептал он. — Я все помню. Я в этом уверен. Это было как в бреду, но я все хорошо помню.

— О, как напыщенно! — Внезапно мое терпение иссякло. И я повернулась, чтобы уйти. — Я пришлю тебе другую бутылку виски, — брезгливо сказала я. — Похоже, тебе она понадобится.

А затем я заколебалась.

На протяжении всего времени, что я готовилась к маминым похоронам, звала гостей, устраивала церемонию, обсуждала обеденное меню с Селией и организовывала траурный эскорт слуг, меня одолевали сомнения. По меньшей мере раз в день я подходила к двери Джона. Я научилась любить его так недавно. Я все еще любила его каким-то крохотным уголком моего лживого сердца, и любила очень сильно.

Но затем я останавливалась и замирала, думая о том, что Джон знает обо мне. Я с ужасом представляла, что будет со мной, если его грязные домыслы дойдут до ушей Селии. Если они вместе начнут гадать, кто отец Джулии. И я уходила прочь с каменным лицом. Он видел меня насквозь. Я различала свое отражение в его глазах, а этого я перенести не могла. Он знал ту унизительную цену, которую я заплатила за Вайдекр, и перед ним я была беспомощна и уязвима.

При всей суете пышных вайдекрских похорон я не забывала приказывать Страйду посылать очередную бутылку виски наверх доктору Мак-Эндрю в его кабинет или в спальню каждый полдень и к обеду. Глаза Страйда встречались с моими в безмолвном сочувствии. «Мужественна до мозга костей» — таков был вердикт, вынесенный мне на половине слуг, и хотя просьбы Джона о свежем стакане или теплой воде немедленно удовлетворялись, слуги начали презирать его.

Слухи о его некомпетентности, повлекшей мамину смерть, распространились из Вайдекра в Экр и на мили вокруг. Они достигли ушей знати через болтающих горничных и лакеев. И если б Джон надумал вернуться в нормальный мир визитов, балов и обедов, он бы увидел, что все двери перед ним закрыты. Для него не было входа в этот единственный мир, который он знал, до тех пор, пока я не ввела бы его обратно с помощью своей власти и очарования.

К нему не обращались как к врачу даже семьи йоменов[16] в Чичестере и Мидхерсте. Сплетни достигли ушей торговцев, и в каждой деревне на сотню миль вокруг все знали о его пьяной оплошности в случае с леди Лейси и о горе, которое он причинил мисс Беатрис, украшению всего графства.

В течение нескольких дней мое горе действительно было неподдельным. Но страх перед Джоном и боязнь позора сделали меня равнодушной к нему. Уже в день маминых похорон, всего через неделю после того, как я пугала своего мужа виселицей, я знала, что ненавижу его и не успокоюсь, пока он не исчезнет из Вайдекра.

Я надеялась, что Джон напьется в день похорон, но, когда я садилась в карету, поддерживаемая Гарри, он вы шел из дверей тщательно одетый, в аккуратном, хорошего покроя костюме и с черной траурной лентой. Он был бледен, очень бледен и мерз, несмотря на солнце. Во всяком случае, он задрожал, когда увидел меня. Но судя по выражению его глаз, он намеревался держать себя в руках. По сравнению с ним Гарри выглядел толстым, обрюзгшим и самодовольным. Джон ровным шагом подошел прямо к коляске, как некий ангел мщения, и сел напротив нас, не говоря ни слова. Я почувствовала укол страха в сердце. Пьяный Джон был публичным унижением мне, его жене. Но Джон трезвый и жаждущий мщения мог погубить меня. Он имел полное право приказать контролировать меня. Он имел законное право следить за каждым моим шагом и проверять, где я спала. Он мог войти в мою комнату, лечь в мою постель в любое время дня и ночи. Больше того — и это просто невыносимо, — я сцепила руки в черных перчатках, чтобы они не дрожали, — он мог уехать из Вайдекра и принудить меня к публичному разводу, если я откажусь следовать за ним.

Похитив его имя для моего ребенка, я лишила себя свободы. Мои дни и мои ночи должны принадлежать этому человеку, моему мужу, моему врагу. И если он захочет заключить меня в тюрьму, избить меня или увезти из дома — он сделает это с полного благословения закона. Я лишилась даже ограниченных прав своего девичества. Я была его женой, и если мой муж ненавидит меня, то меня ожидает жалкое будущее.

Джон наклонился вперед и коснулся руки Селии, лежащей поверх молитвенника.

— Не грустите так, — нежно сказал он. Его голос звучал хрипло от недосыпания и пьянства. — Она умерла легкой мирной смертью. А пока была жива, она наслаждалась вашей любовью и любовью маленькой Джулии. Не надо так горевать. Каждый из нас может только надеяться прожить такую достойную жизнь и иметь такую легкую кончину.

Селия благодарно склонила голову.

— Да, вы правы. — Ее голос был еле слышным от едва сдерживаемых слез. — Но для меня это большая потеря. Хотя она была всего лишь моей свекровью, я любила ее будто мою родную мать.

Я почувствовала на себе тяжелый ироничный взгляд Джона при этом безыскусном признании Селии. Мои щеки вспыхнули от гнева на него и на всю эту сентиментальную болтовню.

— Конечно, — согласился Джон, не сводя с меня глаз. — Я уверен, что Беатрис чувствует то же самое, не правда ли, Беатрис?

Я старалась найти тон, который скрывал бы гнев и страх, испытываемые мною от этой изощренной травли. Джон скользил как опытный конькобежец по тонкому льду. Он насмехался надо мной, он пугал меня. Но у меня тоже есть власть, и ему лучше не забывать об этом.

— Разумеется, — ровно произнесла я. — Мама всегда говорила, что она счастлива тем выбором, который сделали ее дети: такая любящая невестка и такой внимательный зять — врач.

Это задело Джона. Одно мое слово, и университет вычеркнет его имя из анналов. Одно мое слово, и петля будет готова для него, и острый ум не сможет спасти его. Ему следует помнить об этом, и если он доведет меня до крайности, меня не испугают скандал и сплетни, у меня хватит смелости обвинить его в маминой смерти. И никто не сумеет опровергнуть мои слова.

Джон сидел в коляске рядом с Гарри, стараясь даже краем одежды не коснуться его. И я видела, как кусает он губы, чтобы они не дрожали, и сжимает руки в кулаки.

Все четверо мы отрешенно смотрели в окна коляски, глядя на уносящиеся высокие деревья, нескончаемые поля и маленькие домики Экра. Послышался погребальный звон колокола, и я увидела, как работники, бывшие в поле, сняли шапки, выпрямились и остались так стоять, пока наша коляска не скрылась из виду. Тогда они сразу вернулись к работе, а я пожалела о тех временах, когда им давался оплаченный выходной, чтобы они могли почтить память ушедшего хозяина. Но все наши арендаторы, даже самые бедные, пришли в церковь, бросив утренние дела, чтобы проводить маму в последний путь.

Вместе с ней уходило в прошлое то, что еще было связано со старым сквайром. После ее неожиданной смерти земля и дом переходили в руки нового поколения. И в церкви, и на кладбище люди тихо говорили друг другу, что мамин уход означает прощание со старыми порядками и обычаями. Но большинство из них склонялось к мнению, что работникам в Вайдекре нет нужды страшиться перемен и неопределенного будущего, пока реальная власть принадлежит не сквайру, который, как и все хозяева, печется о нововведениях и прибылях, а его сестре, которая знает свою землю лучше, чем иная леди знает свою собственную гостиную, и чувствует себя в полях более уверенно, чем в бальном зале.

Гроб внесли в церковь, следом вошли мы, и начался траурный обряд. Затем открыли вайдекрский склеп и маму положили рядом с отцом. Позже мы с Гарри установим здесь памятник, подобный тому, который уже высился у северной стены над папиной могилой. Викарий, доктор Пирс, закончил заупокойную службу и закрыл молитвенник. На минуту я забыла, где я нахожусь, подняла лицо, как пойнтер, принюхивающийся к ветру, и со страхом произнесла:

— Я чувствую, как пахнет гарью.

Гарри пожал руку викария, дал знак пономарю закрывать склеп и повернулся ко мне.

— Мне кажется, ты ошибаешься, Беатрис, — уверенно сказал он. — В это время года невозможно поджечь жнивье или вереск и нет угрозы случайных пожаров.

— Но я слышу, — настаивала я. — Пахнет гарью. — Я посмотрела на запад, откуда дул ветер. Далеко на горизонте виднелось крохотное, не больше булавочной головки, пятнышко. — Там, — показала я. — Что это?

Гарри посмотрел в том же направлении и с глупым удивлением произнес:

— Похоже, что ты права, Беатрис. Это пожар. Что бы это могло быть? Не похоже, что горит сарай или даже дом, — пожар слишком большой.

Все, слышавшие нас, обернулись, чтобы взглянуть на зловещее пятно, мерцающее на горизонте, и по церкви пополз шепот. Я прислушалась, не прозвучит ли в нем нечто большее, чем деревенское любопытство.

— Это Каллер,[17] — произнес позади меня голос, тихий от сдерживаемого удовлетворения. — Каллер обещал, что придет в этот день. Он сказал, что пожар будет виден даже из церкви. Каллер здесь.

Я резко обернулась, но лица позади меня ничего не выражали. Тут раздался топот копыт, и потная лошадь промчалась по улице, неся маленького парнишку, торчавшего как стручок на ее широкой спине.

— Папа! Это Каллер! — звенящим голосом прокричал он.

Воцарилось молчание.

— Папа! Подожгли новую плантацию мистера Бриггса. Там, где он огородил общественную землю, выгнав батраков, и посадил пятьсот деревьев. Каллер поджег этот лес, и сейчас там, наверное, одни головешки. Мама послала меня за тобой. Но пожар не задел нас.

Отцом парнишки был Билл Купер, один из людей, никогда не обращавшихся к нам за арендой, независимо живущий на своей земле. Он поклонился мне, прощаясь, и направился к воротам. Я поспешила за ним.

— Кто этот Каллер? — спросила я.

— Он — предводитель самых отчаянных банд, состоящих из мятежников и поджигателей, — ответил Купер, ведя лошадь за собой на поводу.

Позабыв о своих новых черных шелках, я придержала его лошадь, пока он открывал ворота и усаживался позади своего сына.

— Он назвал себя Каллером, потому что утверждает, что все богатство наших лендлордов — награбленное и должно быть отобрано у них.

Купер глянул вниз и увидел мои потемневшие от гнева и страха глаза.

— Прошу прощения, мисс Беатрис, то есть миссис Мак-Эндрю. Я только повторяю то, что сам слышал.

— Почему я ничего не слышала о нем? — Моя рука все еще придерживала поводья.

— Я сам услышал о нем только вчера, — объяснил Билл Купер. — Он лишь недавно перекочевал к нам в Сассекс из другого графства. Я слышал, будто мистер Бриггс нашел записку, прибитую к одному из его деревьев. Она предупреждала, что тот, кто заботится о деревьях больше, чем о людях, не имеет права на землю и что пришло время посчитаться с хозяевами.

Он натянул поводья и послал было лошадь вперед. Я чувствовала на себе изумленные взгляды Гарри, Селии и Джона, но, не в силах совладать с собой, цеплялась за поводья. Меня гнал страх.

— Подождите, Купер, — повелительно настаивала я. — Что он за человек? — Я всячески старалась не попасть под удар копыта.

— Рассказывают, что он ездит на огромной вороной лошади. И будто бы раньше он был сторожем в одном из поместий, хорошо изучил дворян и теперь ненавидит их. Его банда готова идти за ним хоть в ад. За ним, неотступно как тени, следуют две черные собаки. Говорят даже, что он безногий, он как-то странно сидит на лошади. Его называют Смерть. Мисс Беатрис, мне нужно ехать, он хозяйничает рядом с моей землей.

Я отпустила его. Моя рука бессильно повисла, и лошадь промчалась мимо меня, я даже почувствовала, как она задела меня своим грубым хвостом. Я знала его, этого Каллера. Я знала его. И отблеск этого пожарища был на нашем горизонте. Я пошатнулась.

Мгновенно Селия оказалась рядом.

— Беатрис, тебе нехорошо? — спросила она.

— Посади меня, пожалуйста, в коляску, — жалобно попросила я. — Мне нужно домой. Пожалуйста, отвези меня домой, Селия.