Вайдекр, или Темная страсть

Мамино лицо выразило неодобрение.

— Для тебя нет ничего святого, Беатрис, — гневно проговорила она. — Если твой муж не имеет возражений, то, конечно, не мое дело сердиться. Но это неудивительно при твоем деревенском воспитании. Мне и во сне не снились такие вещи. Но я очень рада, что уже не несу ответственности за тебя.

С этими словами она выплыла из комнаты в глубоком возмущении, оставив нас с Ричардом, его — спящим, а меня — смеющейся.

Выдумка, что он был зачат Джоном до нашей свадьбы, казалась мне такой убедительной, что я даже не беспокоилась о возвращении мужа и о том, что он может подумать. Я мало что знала о детях и считала, что три недели в младенчестве не имеют никакого значения. Я едва помнила первые дни жизни Джулии, и мне казалось, что она мало изменилась до нашего возвращения в Англию. И я не видела оснований, чтобы мой муж, каким бы умным и опытным врачом он ни был, заметил небольшую разницу между ребенком, рожденным в срок, и ребенком, родившимся за три недели до срока. Еще несколько дней, и он вообще ни в чем не сможет быть уверен.

Но как раз этих нескольких дней мне не хватило.

Он вернулся очень скоро. Гораздо скорее, чем мы ожидали. Он несся домой, погоняя лошадей, как дьявол, не останавливаясь ни днем ни ночью. И вот однажды в полдень, через неделю, под окном раздался оглушительный стук колес, и Джон ворвался в гостиную, грязный, пахнущий виски, обросший бородой. Мама сидела за фортепиано, Селия держала на коленях маленькую Джулию, а я примостилась на подоконнике, склонившись над колыбелькой, в которой тихо спал малыш. Джон застыл, с каким-то недоумением оглядываясь вокруг, будто не веря в существование такой надушенной гостиной, этого домашнего рая. Но тут его красные от недосыпа глаза остановились на мне.

— Беатрис, любовь моя, — выговорил он и упал на одно колено подле меня, припав пересохшим ртом к моим губам.

Дверь за ним тихо скрипнула — это мама и Селия поспешили оставить нас наедине.

— О господи, — произнес Джон с глубоким, усталым вздохом. — Я воображал, что ты умерла, или лежишь больная, или истекаешь кровью. А ты здесь, спокойна и прекрасна, как ангел. — Он поднял изучающие глаза к моему лицу. — Ты действительно в порядке? — спросил он.

— О да, — подтвердила я, нежно и тихо. — А вот твой сын.

Он с легким восклицанием обернулся к колыбельке, и улыбка изумления воспарила было на его усталом лице, но тут же исчезла. Он наклонился к ребенку, и его взгляд внезапно стал тяжелым.

— Когда он родился? — холодным тоном спросил он.

— Первого июня, десять дней назад, — сказала я, пытаясь говорить ровно и чувствуя себя, как человек, переходящий реку по тонкому льду.

— На три недели раньше срока, так получается? — Его голос был острым, как осколки треснувшего льда.

Я почувствовала, что начинаю дрожать от подступившего страха.

— Две или три, я не помню точно…

Опытными, бесстрашными руками Джон вынул Ричарда из кроватки. Не обращая внимания на мои притворные протесты, он развернул ребенка так мягко и осторожно, что тот даже не вскрикнул. Он бережно выпрямил его ножки, затем ладошки, пощупал животик. Его чуткие пальцы врача потрогали запястья малыша и пухлые коленки. После того он запеленал ребенка и осторожно опустил его обратно в колыбель, придерживая головку. И только потом он выпрямился и взглянул на меня. Увидев его взгляд, я почувствовала, что лед подо мной треснул и я стремглав проваливаюсь в черную холодную бездну.

— Этот ребенок родился в срок, — сказал он, и в его голосе послышался звон разбитого стекла. — Ты уже была беременна им, когда имела дело со мной. Ты уже была беременна, когда выходила за меня замуж. Без сомнения, ты сделала это по понятной причине. Ты, оказывается, шлюха, Беатрис Лейси.

Он замолчал, я открыла было рот, чтобы что-то сказать, но слова не шли с языка. Я только чувствовала, как внезапно что-то заболело у меня в груди, будто я тонула в ледяной воде.

— И не только это, — продолжал он бесцветным голосом. — Ты еще и дура. Я любил тебя так сильно, что все равно женился бы на тебе и принял твоего ребенка, если бы ты попросила этого. Но ты предпочла лгать и обманом украсть мое доброе имя.

Я вскинула руки, как бы защищаясь. Я погибла. Мой сын, мой бесценный сын погибал со мной. И я не могла найти ни одного слова, чтобы защитить нас.

Джон повернулся и тихо вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Мои нервы напряженно ждали звука открываемой двери в наших комнатах. Но было тихо. Только скрипнула дверь в библиотеку. Весь дом погрузился в молчание, как будто льды моего греха убили само теплое сердце Вайдекра.

Я сидела не двигаясь, глядя, как тоненький луч солнца медленно обегает комнату по мере того, как проходил день. Из библиотеки не доносилось ни звука. Слышно было только мирное тиканье часов в гостиной и вторящее ему позвякивание дедовских часов в холле.

Не в силах больше ждать, я тихо подкралась к двери, ведущей в библиотеку, и прислушалась. Оттуда не доносилось ни звука, но комната была полна присутствием Джона. Я чувствовала его, как олень чувствует присутствие гончей. Я стояла совершенно неподвижно, с расширившимися от ужаса глазами. Мой рот пересох от ужаса… Но в конце концов, я была дочерью своего отца. Как бы я ни боялась, я предпочитала встретиться с опасностью лицом к лицу. Я повернула ручку двери, и она тихо скрипнула. Я в страхе замерла. Но ничего не произошло, и я приоткрыла дверь и заглянула в комнату.

Джон сидел в кресле, положив ноги в грязных верховых сапогах на бархатные подушки подлокотника. Он держал стакан одной рукой, а бутылка виски стояла рядом, в глубине кресла. Она была почти пуста, он пил всю обратную дорогу и сейчас был пьян. Когда Джон повернулся, чтобы взглянуть на меня, его лицо было сплошной маской боли. По обеим сторонам рта пролегли морщины, которых я никогда не видела, глаза окружали темные тени.

— Беатрис. — Его голос звучал надтреснуто. — Беатрис, почему ты не рассказала мне?

Я шагнула чуть ближе и протянула к нему руки ладонями вверх, как бы говоря, что мне нечего сказать.

— Я бы все сделал ради тебя. — Его глаза блестели, а на щеках виднелись следы от пролитых и уже высохших слез. Морщины вокруг рта были глубокими, как раны. — Ты должна была довериться мне. Я же обещал, что буду любить тебя.

— Я знаю. — Мой голос прервался рыданием. — Но я не могла заставить себя рассказать тебе это. Я так люблю тебя, Джон.

Он застонал и откинул голову на подушки кресла, будто моя любовь усилила его боль.

— Кто его отец? — глухо спросил он. — Ты была с ним близка после нашей помолвки?

— Нет, — сказала я. — Нет, не была.

Я не могла выдержать его взгляда и уставилась в пол. Я различала каждую нитку ковра. Белые нити походили на шерсть ягненка, а синие и зеленые были цвета крыла зимородка.

— Это что-нибудь, касающееся китайской совы? — резко спросил он.

Я даже вздрогнула от его проницательности.

— Это связано с моряком на берегу, контрабандистом, которого мы видели в тот день? — требовательно спрашивал Джон.

Его глаза сверлили меня. У него в руках были кусочки головоломки, но он не знал, как их правильно сложить. Я тоже не знала, как склеить осколки нашего счастья и нашей любви. Только сейчас, в этой холодной комнате, у погасшего камина, я поняла: все, что я имею, — это его любовь, и я бы многое отдала, чтобы вернуть ее.

— Да, — выдохнула я.

— Это главарь банды? — спросил он так тихо и осторожно, будто разговаривал с тяжелобольным пациентом.

— Джон… — умоляюще прошептала я.

Его острый ум подстерегал меня на дороге лжи, и я уже не знала, где нахожусь. Я не могла сказать правды.

— Он взял тебя силой? — очень осторожно спросил Джон. — Он имел какую-то власть над тобой, возможно, это связано с Вайдекром?

— Да.

Я взглянула в его лицо. Он выглядел так, будто его пытали.

— О Джон! — вскричала я. — Не смотри на меня так. Я пыталась избавиться от ребенка, но он не умирал. Я чуть не загнала свою лошадь, чтобы она сбросила меня. Я принимала ужасные лекарства. Я не знала, что мне делать! Как жаль, что я не смогла рассказать тебе!

Я рухнула на колени рядом с мужем, спрятала лицо в ладонях и разрыдалась, как простая деревенская женщина рыдает у смертного одра. Я даже не осмеливалась коснуться его руки.

Внезапно я почувствовала самое мягкое и доброе в мире прикосновение. Это была его рука. Он погладил мою низко склоненную голову. Я оторвала лицо от ладоней и посмотрела на него.

— О Беатрис, любовь моя! — сокрушенно произнес он.

Я чуть передвинулась так, чтобы прижаться мокрой щекой к его руке. Он повернул руку ладонью вверх и обхватил мое лицо.

— Сейчас уходи, — мягко проговорил Джон, в его голосе не было гнева, но в нем слышалась вся скорбь мира. — Я ужасно устал и слишком пьян, чтобы нормально думать. Мне кажется, что наступило светопреставление, Беатрис. Но я не хочу говорить об этом, пока у меня не будет времени подумать. Уходи, пожалуйста.

— Ты не пойдешь в свою комнату? — Я волновалась о его удобстве, меня так пугали складки страдания и боли на его лице.

— Нет, — ответил он. — Я буду спать один. Только попроси их не беспокоить меня, я хочу побыть один.

Я кивнула и поднялась с колен. Джон не прикоснулся ко мне на прощание, и я медленно, медленно пошла к двери.

— Беатрис, — мягко окликнул он меня, и я сразу обернулась. — Это правда? Это правда был контрабандист и он силой взял тебя?

— Да. — Ибо что еще мне оставалось сказать. — Бог свидетель этому, Джон. Я не по своей воле обманула тебя. Если б я могла, я бы так не сделала.

Он кивнул, будто моя клятва могла помочь нам перебраться через реку горя. Больше он ничего не сказал, и я тихо вышла из комнаты.

Я накинула шаль и с непокрытой головой ушла из дома. С болью в сердце я шла по розовому саду, затем прошла через выгон, лошади приветствовали меня радостным ржанием и наклоняли головы, ища в моих карманах лакомство, и спустилась к Фенни. Я шла не останавливаясь, волоча подол нарядного шелкового платья по мокрой траве и не обращая внимания на то, что мои тонкие атласные башмачки стали мокрыми и грязными от глины.

Я шла, высоко подняв голову и сжав кулаки, а слезы высыхали на моих щеках. Я шла бесцельно, будто просто вышла подышать воздухом, наслаждаясь счастьем благополучного возвращения обожаемого мужа. Моих благ было не счесть: здоровый первенец, муж, спешивший ко мне как сумасшедший, прекрасный, надежный дом. Но я не считала мои блага, я хоронила мои потери.

Ибо я любила Джона. Я любила его, как равного мне по происхождению, я никогда не имела этого счастья с Ральфом, сыном цыганки. Я любила его как равного мне по уму, я никогда не имела этого счастья с Гарри, которого книги, казалось, отучили думать. Мой преданный, любимый, остроумный муж, победивший мое тело и разум, давший мне счастье, о котором я никогда не мечтала. А сейчас оно повисло на тонкой нити, и дуновение правды могло разорвать ее. Покой и Вайдекр опять уплывали от меня, хотя я сделала все, что может сделать женщина, чтобы завоевать их. Мой муж разоблачит меня, и меня изгонят с позором. Или он увезет меня отсюда, и я умру от горя.

Я уже не могла идти от боли, все сильнее стучавшей в мои ребра. Застонав, я прижалась головой к огромному каштану, а затем повернулась и оперлась на его ствол. На фоне вечернего голубого неба матово светились его цветы, похожие на огромные свечи.

— О Джон, — грустно произнесла я.

Больше я не проронила ни слова.

Из всех людей на земле меньше всего я бы хотела обидеть Джона. Он может бросить меня. Я не могла даже представить, что это я причинила ему такую невыносимую боль. Я не верила, что между нами все кончено. Мое лицо еще хранило тепло его поцелуев. Я еще помнила силу его объятий. Это произошло совсем недавно, только что, он не может перестать любить меня.

Я тихо стояла под раскидистым деревом и чувствовала, как шелковые лепестки, падая, скользят по моим волосам и щекам подобно слезам. Я почти решилась оставить Вайдекр, — дом и землю — ради этого чудесного человека, любившего меня. Почти.

Напрасно я ждала того успокоения, которое обычно приносил мне лес. Закрыв глаза, я прислушивалась к воркованию лесных голубей и далекому зову кукушки.

Но прежняя магия земли не приходила ко мне. В библиотеке я оставила человека, который предпочел напиться и уснуть, лишь бы не видеть меня и моего ребенка. А я так надеялась, что он полюбит малыша. Мне оставался единственный путь к его сердцу — громоздить ложь на ложь, призвав на помощь весь свой ум и хладнокровие. И я повернула домой, с сухими глазами и спокойным лицом, но с душой, готовой разорваться от боли.

Неторопливо проходя через сад, я сорвала одну из самых ранних роз, белую как молоко, с темными глянцевыми листьями. Пока горничная причесывала мои волосы, роза лежала на туалетном столике. Когда же я спустилась к ужину, царственная как королева, я держала розу между пальцами, и каждый раз, когда слезы подступали мне к горлу, я, чтобы удержать их, до крови колола свои пальцы ее шипами.

Мама и Селия стали расспрашивать меня, почему за столом нет Джона, Селия велела приготовить его любимую дикую утку в лимонах. Но я просила не дожидаться его и оставить для него порцию.

— Он сильно устал, — объяснила я. — Путешествие оказалось очень долгим, и у него не было другого попутчика, кроме бутылки виски. Его камердинер остался в нескольких перегонах позади, а багаж еще даже не достиг Лондона. Он скакал слишком быстро и слишком долго. Я думаю, лучше будет оставить его отдыхать.

Весь ужин роза лежала рядом с моей тарелкой, и я не могла отвести глаз от великолепного контраста глубокой зелени, молочной белизны самого цветка и желтого пламени свечей. Беседа лениво текла между Гарри, мамой и Селией, я только изредка вставляла случайное слово. После ужина мы долго сидели в гостиной подле камина, Селия музицировала, мама шила, а мы с Гарри рассеянно следили за языками пламени.

Когда был подан чай, я пробормотала извинения и вышла из комнаты. Джон все еще спал в библиотеке. Он придвинул свой любимый стул к окну и поставил столик со стаканом и бутылкой виски так, чтобы они находились под рукой. Со своего места ему было видно, как я ходила в лес, и он мог многое понять по моим ссутулившимся плечам и необычно медленной походке. Бутылка скатилась со стола, несколько капель вина оставили пятна на персидском ковре. Голова Джона запрокинулась на подушки, и он храпел. Я накрыла его ноги ковриком, который принесла из холла, и подоткнула складки вокруг него так осторожно, будто он был смертельно болен. Убедившись, что Джон не проснулся, я встала рядом с ним на колени и прижалась щекой к его грязному, небритому лицу.

Больше я была не в силах ничего сделать.

Мое сердце болело.

Затем я выпрямилась, надела на лицо спокойную, удовлетворенную улыбку и вернулась в освещенную свечами гостиную. Селия читала вслух, и это избавило меня от необходимости говорить. Затем, когда часы в холле и гостиной прозвонили одиннадцать, мама вздохнула и оторвалась от бесконечного шитья.

— Доброй ночи, мои дорогие, — сказав это, она поцеловала Селию, присевшую перед ней, уронила поцелуй на мои волосы и потрепала по щеке Гарри, открывшего перед нею дверь.

— Доброй ночи, мама, — произнес он.

— Ты тоже идешь спать, Селия? — поинтересовалась я.

Будучи женой уже в течение двух лет, Селия хорошо выучила свое место.

— Мне уйти? — спросила она, обращаясь как бы ко всем присутствующим.

— Ступай согрей мою постель, — улыбнулся ей Гарри. — Мне нужно поговорить о делах с Беатрис. Но я не задержусь.

Она поцеловала меня и коснулась веером щеки Гарри, когда он открывал перед ней дверь.

— Дела? — Я удивленно подняла брови.

— Едва ли. — Он улыбнулся. — Я думаю, что ты уже вполне оправилась после родов, Беатрис. Мне пришла на ум наша комната наверху.

Величайшая усталость нахлынула на меня.

— О нет, Гарри, — сказала я. — Только не сегодня. Я чувствую себя хорошо, и мы скоро встретимся, но не сегодня. Джон — дома, и Селия ждет тебя. Возможно, мы пойдем туда завтра.

— Завтра Джон отдохнет и ты будешь занята им, — возразил Гарри. Он выглядел как избалованный ребенок, которому отказывают в любимой игре. — Сегодня самое подходящее время.

Я вздохнула от изнеможения, меня раздражала настойчивая и эгоистичная похоть Гарри.

— Нет, — повторила я. — Это невозможно. В комнате холодно, там сегодня не топили. Мы увидимся очень скоро, но не сегодня.

— Тогда здесь! — нашелся Гарри, и его лицо загорелось. — Здесь, перед камином. Я не вижу причин, почему бы нам этого не сделать, Беатрис.

— Нет, Гарри. — Я говорила с возрастающим гневом. — Джон спит в библиотеке, но он может проснуться. Селия ждет тебя наверху. Ступай к ней, она хочет тебя.

— Но я сегодня хочу тебя, — настаивал Гарри, и я увидела упрямую складку вокруг его мягкого рта. — Если мы не можем подняться в ту комнату, тогда займемся этим здесь.

Меньше всего я хотела бы завершить этот долгий одинокий день возней с Гарри на каминном коврике, но этого, казалось, было не избежать.

— Поди сюда, Беатрис. — Нетерпеливый как щенок, он опустился на колени подле меня и, обняв меня одной рукой за талию, другой забрался под мои юбки.

— Хорошо же, — сердито сказала я, — но оставь, Гарри, ты помнешь мне платье.

Я быстрыми пальцами подняла юбки и легла на пол. Унять его было невозможно, и я решила, что самый быстрый путь разрешить проблему — это уступить. Гарри был сильно возбужден, и наши упражнения не могли продлиться больше чем несколько минут. Уже сейчас, при одном взгляде на меня, он тяжело дышал и его лицо налилось кровью. Он быстро оголился ниже пояса и прижался ко мне.

— О Беатрис, — простонал он, и я мрачно улыбнулась, радуясь, что он предпочитает мое с трудом вырванное согласие любящим поцелуям Селии.

Постепенно, по мере того как его движения становились все быстрее, во мне родилось желание, я подняла бедра, чтобы помочь ему проникнуть в меня глубже, затем я забыла о своем сопротивлении, мое тело поймало ритм его толчков, и волны тепла пробежали по нему до самых кончиков пальцев. Меня захлестнуло наслаждение, как всегда ослепляющее и оглушающее.

Но каким-то краем сознания я уловила далекий посторонний звук; это не были задыхающиеся стоны Гарри или мои легкие вздохи, это был звук открывающейся двери… Щелчок, и затем… Слишком, слишком поздно, на сотню лет слишком поздно, я заметила, что дверь гостиной отворилась и в ней, беспомощно уронив руки, стоит моя мама.